— Твоя мать проверяет мои пакеты из супермаркета и отчитывает за дорогие йогурты, а ты стоишь рядом и поддакиваешь? У нас общий бюджет, или я должна просить письменное разрешение твоей мамочки на покупку колготок? Я устала жить под микроскопом! Живите вместе и экономьте на спичках, а я ухожу! — голос Евгении сорвался на высокой ноте, но она тут же замолчала, тяжело дыша.
Крик повис в воздухе, но не произвел эффекта разорвавшейся бомбы, на который она рассчитывала. Кухня жила своей размеренной, душной жизнью. На столе, застеленном старой клеенкой с узором из подсолнухов, царил идеальный, пугающий порядок, нарушаемый только содержимым двух выпотрошенных пакетов. Тамара Павловна, женщина с аккуратной короткой стрижкой и плотно сжатыми губами, держала в руках длинный кассовый чек. Она изучала его с таким вниманием, с каким следователь изучает улики на месте преступления, водя по бумажной ленте ухоженным ногтем с бесцветным лаком.
Антон стоял у окна, прислонившись бедром к подоконнику, и безучастно жевал яблоко — одно из тех мелких, сезонных, что продавались по акции «килограмм за копейки». На его лице застыло выражение вежливой скуки человека, вынужденного слушать надоевшую пластинку.
— Женечка, зачем столько драматизма? — Тамара Павловна наконец оторвала взгляд от чека и посмотрела на невестку поверх очков. В её голосе не было злости, только бесконечное, снисходительное терпение. — Никто тебя не отчитывает. Мы просто анализируем эффективность трат. Это называется финансовая грамотность. Вот посмотри.
Она взяла со стола баночку греческого йогурта с инжиром, повертела её в руках, словно это был кусок радиоактивного урана, и с укоризной покачала головой.
— Восемьдесят девять рублей за сто тридцать граммов. В составе — молоко и наполнитель. А рядом, на нижней полке, наверняка стояли наши, местные, в мягкой упаковке по сорок пять. Разница в два раза, Женя. В два раза! Ты понимаешь, что переплачиваешь исключительно за красивый пластик, который потом будет столетиями гнить на свалке?
— Я люблю этот вкус, — процедила Евгения, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. — Я отработала сегодня десять часов. У меня было три совещания и один скандальный клиент. Я заработала на этот чертов йогурт с инжиром. Почему я должна давиться тем, что мне не нравится, ради экономии в сорок рублей?
Антон громко хрустнул яблоком, проглотил кусок и, наконец, вступил в разговор.
— Жень, ну мама дело говорит. Копейка рубль бережет. Ты же знаешь, мы хотим поменять машину к лету. Мой «Форд» уже на ладан дышит. Если мы будем спускать деньги на элитные десерты и кофе на вынос, мы никогда не накопим. Мама просто помогает нам оптимизировать расходы. У неё опыт, она в девяностые семью вытянула, когда зарплату месяцами не платили.
— Сейчас не девяностые, Антон! — Евгения сделала шаг к столу и попыталась выхватить чек из рук свекрови, но та ловко отдернула руку. — И я зарабатываю достаточно, чтобы мы могли позволить себе нормальную еду, а не кормовой набор. Почему моя зарплата — это «наш бюджет», а твои десять тысяч на кредит за машину — это «святое»? Почему я должна оправдываться за кусок сыра в собственной квартире?
— В нашей квартире, — мягко поправила Тамара Павловна, аккуратно разглаживая чек на столешнице. — Семья — это единый организм, милая. Нельзя, чтобы одна рука гребла, а другая разбрасывала. Мы с Антошей вчера полвечера сидели с калькулятором. Если убрать твои спонтанные покупки — вот эти йогурты, нарезки колбасы вместо целой палки, готовые салаты из кулинарии — мы сможем откладывать на пятнадцать-двадцать тысяч больше ежемесячно.
Евгения смотрела на них и не узнавала. Муж, которого она любила, превратился в безвольное приложение к своей матери. Свекровь, которая поначалу казалась просто заботливой женщиной, трансформировалась в домашнего тирана с калькулятором вместо сердца.
— Ты с ней обсуждал мои траты? — тихо спросила Евгения, глядя мужу в глаза. — Ты обсуждал с мамой, сколько я трачу на салаты?
— Мы обсуждали семейный бюджет, — пожал плечами Антон, не чувствуя никакой неловкости. — Мама экономист по образованию, хоть и на пенсии. Она лучше видит, где у нас финансовые дыры. И, к сожалению, Женя, главная дыра — это твоё неумение планировать. Ты живешь эмоциями: «захотела — купила». А надо жить головой.
Тамара Павловна тем временем достала из кармана домашнего халата красный маркер и жирно обвела несколько позиций в чеке.
— Авокадо… Две штуки. Твердые, как камни. Двести сорок рублей. Женя, это же просто трава с жиром. Полезно? Возможно. Но морковь с маслом тоже полезна, а стоит двадцать рублей за килограмм. Ты платишь за моду, деточка. За картинки в интернете.
Она отложила маркер и начала методично перекладывать продукты. Дешевые макароны, которые Антон по её указке купил в оптовом магазине, она подвинула ближе к центру стола, как эталон правильной покупки. А «транжирство» Евгении — йогурты, авокадо, упаковку дорогого кофе — сдвинула на край, словно это был мусор.
— Антон, убери всё это, — скомандовала она сыну, не обращая внимания на застывшую невестку. — Йогурты поставь вглубь холодильника, к задней стенке, там холоднее, дольше пролежат. Авокадо заверни в газету, может, хоть дозреют. А с кофе мы потом решим, у нас ещё две пачки «Жокея» не открыты, этот пока уберем в шкаф, на праздник.
Антон послушно отлип от подоконника и начал сгребать продукты. Он действовал четко по инструкции матери, игнорируя тот факт, что жена стоит рядом и смотрит на это с выражением крайнего унижения. Он брал баночки, купленные Евгенией на её деньги, и прятал их так, чтобы они не мозолили глаза, словно это были улики преступления.
— Не трогай кофе, — сказала Евгения ледяным тоном. — Я открою его завтра утром.
— Женя, не будь эгоисткой, — поморщился Антон, открывая дверцу навесного шкафа, где в ровных рядах стояли банки с крупами, подписанные аккуратным почерком Тамары Павловны. — У нас есть открытый кофе. Зачем плодить сущности? Мама права, порядок должен быть во всём. Выпьешь старый — откроешь новый.
Он поставил блестящую пачку дорогой арабики на самую верхнюю полку, куда Евгении без стула было не добраться, и захлопнул дверцу. Глухой стук дерева о дерево прозвучал как приговор. В этой кухне, в этой квартире, купленной, кстати, большей частью на накопления Евгении до брака, ей не позволяли распоряжаться даже утренней чашкой кофе. Она стояла и чувствовала, как кольцо сжимается. Это была не забота. Это была планомерная оккупация её жизни, сантиметр за сантиметром, рубль за рублем.
Прошло два дня. Вечер четверга выдался дождливым и промозглым, из тех, когда хочется скорее оказаться дома, в тепле, с чашкой чая. Евгения повернула ключ в замке, мечтая только об одном: тишине. Но квартира встретила её не уютом, а странным, напряженным гулом голосов, доносящимся с кухни. Пахло чем-то вареным, пресным и тяжелым — запах дешевой столовой, который в последнее время стал постоянным ароматом их жилища.
Евгения разулась, повесила мокрый плащ и прошла на кухню. Картина, открывшаяся ей, напоминала заседание совета директоров в период кризиса, только вместо директоров за столом сидели её муж и свекровь, а вместо графиков роста прибыли перед ними лежала распечатка. Толстая пачка листов формата А4, испещренная цифрами.
— А вот и наш главный спонсор прибыл, — без улыбки произнес Антон, не поднимая головы от бумаг. В его руке была ручка, которой он ритмично постукивал по столу.
Евгения подошла ближе и почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это была выписка по её банковской карте за последние три месяца. Детализированная, полная, со всеми транзакциями, вплоть до покупки жвачки.
— Откуда это? — спросила она, чувствуя, как усталость сменяется глухим раздражением. — Вы взломали мой личный кабинет?
— Зачем такие громкие слова, Женечка? — Тамара Павловна аккуратно поправила очки на носу. — Ты сама давала Антоше пароль, когда нужно было оплатить интернет в прошлом месяце. Мы просто решили подбить дебет с кредитом. И, честно говоря, картина удручающая.
Антон наконец поднял на жену глаза. В них не было любви или сочувствия, только холодный, оценивающий взгляд бухгалтера, обнаружившего растрату казенных средств.
— Сядь, Женя. Нам нужно серьезно поговорить. Мы тут просуммировали твои «мелкие радости». И цифра получилась пугающая.
Евгения не села. Она осталась стоять, скрестив руки на груди, словно отгораживаясь от этого безумного судилища.
— И что же вас так напугало? — спросила она ледяным тоном.
— Кофе, — Антон ткнул ручкой в строку, выделенную желтым маркером. — «Кофейня на углу». Двести восемьдесят рублей каждое утро. Двадцать рабочих дней. Это пять тысяч шестьсот рублей в месяц, Женя. Просто за подкрашенную воду с молоком. В год это почти семьдесят тысяч. Ты понимаешь, что это стоимость комплекта зимней резины и страховки на машину?
— Я работаю головой, Антон. Мне нужен кофе, чтобы проснуться и быть эффективной. Я зарабатываю эти деньги.
— Эффективность не зависит от стаканчика с логотипом, — мягко, но настойчиво перебила свекровь. — Антоша предложил прекрасный вариант. Термос. Хороший, качественный термос. Кофе можно варить дома, это обойдется в десять рублей за чашку. Экономия колоссальная.
— Дальше, — Антон перевернул страницу, не давая жене вставить слово. — Обеды. «Бизнес-ланч», четыреста пятьдесят — пятьсот рублей. Женя, у нас дома полно еды. Почему ты не берешь контейнеры?
— Потому что я не хочу греметь судочками в переговорной! — Евгения повысила голос. — Я начальник отдела, Антон! Мне стыдно доставать банку с котлетой и разогревать её, наполняя офис запахами кухни. Я хожу на обед с коллегами, мы обсуждаем рабочие вопросы. Это часть корпоративной культуры.
— Это часть твоего транжирства, — отрезал муж. — Гордыня, Женя, это грех и дыра в бюджете. Стыдно — это когда у мужа машина глохнет на светофоре, а жена проедает тридцать процентов бюджета в кафе. Мама составила меню. Посмотри.
Тамара Павловна подвинула к ней тетрадный листок, исписанный мелким, убористым почерком. Заголовки дней недели, под ними — список блюд.
— Вот, взгляни, — голос свекрови звучал так, будто она предлагала план спасения человечества. — Супы на костном бульоне. Очень полезно для суставов. Каши. Сезонные овощи — капуста, свекла. Куриные субпродукты. Если следовать этому плану и отказаться от твоих обедов в кафе, мы сократим расходы на питание втрое. Втрое, Женя!
Евгения смотрела на список. «Понедельник: суп перловый на куриных спинках, макароны с печенью». «Вторник: суп вчерашний, винегрет». Это было меню выживания. Меню для тех, кто считает копейки перед пенсией. Но они не были нищими. Их совокупный доход позволял жить нормально, но эти двое решили превратить их жизнь в аскетичный марафон ради какой-то призрачной цели.
— Вы хотите, чтобы я ела куриные спинки? — тихо спросила Евгения, поднимая глаза на мужа. — Я приношу в дом сто двадцать тысяч. Ты — сорок. И ты хочешь посадить меня на диету из субпродуктов, чтобы купить себе машину получше? Ты себя слышишь?
Антон поморщился, как от резкого звука.
— Опять ты тычешь деньгами. Это низко, Женя. Мы семья. Неважно, кто сколько приносит, важно, как мы этим распоряжаемся. Я — мужчина, я стратег. Я вижу цель — новая машина, ремонт, возможно, дача в будущем. А ты видишь только свои сиюминутные хотелки. Мама предлагает реальный способ достичь целей быстрее.
— Это не стратегия, Антон. Это паразитирование, — Евгения почувствовала, как внутри что-то надломилось. Не было больше обиды, осталась только брезгливая ясность. — Вы не экономите. Вы просто пытаетесь выжать из меня максимум, понизив мои потребности до уровня плинтуса. Контейнеры, термос, куриные спинки… А что дальше? Отключим горячую воду и будем мыться в тазике? Перестанем покупать туалетную бумагу и перейдем на газеты?
— Не утрируй, — жестко сказал Антон, захлопывая папку с распечатками. — Мы говорим о разумном потреблении. С завтрашнего дня мама будет готовить тебе с собой. И карточку я пока заберу. Пусть побудет у меня, чтобы у тебя не было соблазна спустить очередную тысячу на ерунду. Я буду выдавать тебе наличные на проезд. Так будет честнее и прозрачнее.
Тамара Павловна кивнула, подтверждая мудрость решения сына.
— Это для твоего же блага, Женечка. Потом спасибо скажешь, когда в новый автомобиль сядешь.
Евгения посмотрела на протянутую руку мужа. Он ждал, что она достанет кошелек и отдаст карту. В этом жесте была такая уверенность в своем праве, такое спокойное превосходство над ней, «нерадивой», что ей стало страшно. Не от угрозы насилия, а от осознания, с кем она жила всё это время. Это был не муж. Это был надзиратель, который искренне верил, что заключенный должен быть благодарен за баланду.
— Карты у меня с собой нет, — солгала она, не моргнув глазом. — Оставила на работе в ящике стола.
— Завтра принесешь, — безапелляционно заявил Антон. — И не забудь про чеки за сегодня. Я видел у тебя новый пакет в прихожей. Надеюсь, там ничего лишнего?
— Ничего, — ответила Евгения, разворачиваясь к выходу. — Только то, что необходимо для выживания.
Она вышла из кухни, чувствуя спиной их тяжелые, липкие взгляды. В спальне она плотно закрыла дверь, но замок предательски не щелкнул — его не было. Она была в ловушке, в собственной квартире, где даже воздух теперь, казалось, подлежал учету и контролю. В голове крутилась одна мысль: они не остановятся. Дальше будет только хуже. Бухгалтерия унижения только открыла свой счет.
Среда началась для Евгении с мигрени, тупой и пульсирующей, словно кто-то методично забивал гвоздь в левый висок. Отпросившись с работы пораньше, она мечтала только об одном: упасть лицом в подушку, выключить телефон и провалиться в темноту хотя бы на пару часов. Она специально не стала звонить Антону, чтобы не выслушивать очередную лекцию о том, что таблетки от головы — это пустая трата денег, когда можно просто приложить капустный лист или помазать виски «Звездочкой», найденной в аптечке свекрови еще с советских времен.
Ключ вошел в замочную скважину бесшумно. Евгения медленно повернула его, стараясь не скрипнуть дверью, не ради конспирации, а просто потому, что любой резкий звук сейчас отдавался болью в голове. В квартире было тихо, но это была не та благословенная тишина пустого дома, о которой она мечтала. Это была настороженная, затаенная тишина, сквозь которую пробивались странные шорохи, доносившиеся из спальни.
Шуршание бумаги. Сухой, ритмичный шелест, похожий на звук перелистывания страниц старой книги.
Евгения сняла туфли, не замечая холода плитки, и на цыпочках прошла по коридору. Дверь в спальню была приоткрыта. То, что она увидела в щель, заставило её забыть о головной боли. Мигрень исчезла, растворилась в горячей волне адреналина, ударившей в кровь.
Антон и Тамара Павловна сидели на их двуспальной кровати, прямо на покрывале. Между ними, как трофей на поле битвы, лежала открытая картонная коробка из-под зимних сапог Евгении. Та самая коробка, которую она хранила на верхней полке шкафа-купе, заваленную старыми свитерами и шарфами, в самом дальнем углу. Её личный «фонд безопасности». Её подушка, на которую она откладывала наличные с премий и подработок последние два года, просто чтобы чувствовать себя человеком.
— Двести десять, двести пятнадцать, двести двадцать… — монотонно бубнила Тамара Павловна.
Её узловатые пальцы ловко перебирали пятитысячные купюры, складывая их в аккуратные стопки. Антон сидел рядом с блокнотом и ручкой, фиксируя цифры. Он выглядел сосредоточенным и деловитым, как банкир, проводящий ревизию в хранилище.
— Итого триста пятьдесят тысяч рублей, — подытожила свекровь, слюнявя палец и пересчитывая последнюю пачку. — Неплохо, Антоша. Очень неплохо. А говорила, денег нет.
Евгения толкнула дверь. Петли не скрипнули, но воздух в комнате словно сгустился. Антон вздрогнул и поднял голову, но, к удивлению Евгении, не вскочил, не попытался спрятать деньги, не начал оправдываться. На его лице отразилось лишь легкое раздражение от того, что их прервали.
— Ты рано, — констатировал он, закрывая блокнот. — Мы думали, ты будешь к семи.
— Что вы делаете? — голос Евгении звучал хрипло, чужим. Она смотрела на свои деньги, разложенные на покрывале, на коробку, которую вытащили из её тайника, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. — Как вы нашли это? Вы рылись в моих вещах?
— Не надо истерик, Женя, — спокойно произнесла Тамара Павловна, аккуратно стягивая пачку купюр аптечной резинкой. — Никто не рылся. Мы проводили инвентаризацию пространства. Нужно было найти место для зимних одеял, Антоша полез на верхнюю полку и наткнулся на этот… схрон.
— Это мои деньги, — Евгения сделала шаг вперед, протягивая руку. — Немедленно положите их на место. Убирайтесь из моей спальни!
Антон встал, преграждая ей путь к кровати. Теперь он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде сквозило разочарование, смешанное с чувством собственной правоты.
— Твои деньги? — переспросил он с ядовитой усмешкой. — Женя, мы семья. У нас нет «твоих» или «моих» денег, особенно когда речь идет о таких суммах. Ты скрывала от семьи триста пятьдесят тысяч. Врала нам в глаза, что у тебя нет средств, пока я хожу в старых ботинках, а мы с мамой кроим бюджет, чтобы купить нормальную еду. Это предательство, Женя. Настоящее предательство.
— Предательство — это лазить по чужим полкам! — закричала она, чувствуя, как трясутся руки. — Это мои накопления! На черный день! И этот день, кажется, настал!
— Вот именно, — кивнула свекровь, невозмутимо продолжая сортировать купюры. — Деньги не должны лежать мертвым грузом в коробке из-под обуви. Это финансовая безграмотность, милочка. Инфляция съедает их каждый день. Пока они тут пылились, они потеряли процентов десять стоимости. Мы с Антоном посоветовались и приняли решение.
— Какое еще решение? — Евгения замерла, не веря своим ушам.
— Мы положим их на срочный вклад, — Антон произнес это тоном взрослого, объясняющего ребенку, почему нельзя есть песок. — В банке сейчас хорошая ставка, шестнадцать процентов годовых. Это единственный разумный выход. Деньги будут работать на семью, а не гнить в шкафу.
— Верни мне деньги, — прошептала Евгения. — Сейчас же.
— Чтобы ты спустила их на тряпки и свои йогурты? — фыркнул Антон. — Нет уж. Хватит. Я глава семьи, и я беру ответственность на себя. Вклад откроем на моё имя, так надежнее. Ты же вечно всё теряешь, забываешь пароли. А у меня всё будет под контролем. Через год снимем проценты, добавим к накоплениям и, может быть, наконец поменяем машину.
Евгения смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Это был не тот парень, с которым она гуляла по набережной и мечтала о будущем. Это был циничный, жадный до чужого добра приспособленец, прикрывающий свою алчность громкими словами о «благе семьи». А рядом с ним сидела вдохновительница этого грабежа — женщина, которая сейчас, на глазах у хозяйки, упаковывала чужую жизнь в банковские пачки.
— Вы не понимаете, что вы делаете? — тихо спросила Евгения. — Это воровство. Обычное бытовое воровство.
— Это забота! — резко оборвала её Тамара Павловна, вставая с кровати. Она прижала пачки денег к груди, словно защищала ребенка. — Ты должна спасибо сказать мужу, что он заботится о твоем будущем. Сама бы ты эти деньги растранжирила за месяц. А так у вас будет капитал. Антоша, собирайся, банк работает до восьми, мы еще успеваем.
Антон кивнул, взял со стола паспорт и повернулся к жене.
— Отойди с прохода, Женя. И прекрати этот спектакль. Мы вернемся через час, и мама приготовит ужин. Кстати, в холодильнике пусто, ты опять ничего не купила. Придется обойтись гречкой.
Он легонько, но настойчиво отодвинул её плечом, проходя мимо. Тамара Павловна просеменила следом, сжимая в руках деньги Евгении, как святыню.
— Я составила график погашения кредита, — бросила она на ходу. — С процентами от вклада мы закроем его на полгода раньше. Учись, Женя, как надо вести хозяйство.
Они вышли в коридор. Евгения слышала, как они обуваются, как Антон проверяет наличие ключей, как свекровь напоминает ему взять зонт. Хлопнула входная дверь. Щелкнул замок.
Евгения осталась стоять посреди спальни. На мятом покрывале лежала пустая коробка из-под сапог. Внутри сиротливо белел забытый чек двухлетней давности. Её тайник был вскрыт, её границы стерты, а её достоинство растоптано людьми, которые называли это любовью. В квартире повисла звенящая тишина, но теперь она не пугала. Она проясняла сознание. Головная боль прошла окончательно. Осталась только холодная, кристальная ясность того, что нужно делать.
Звук поворота ключа в замке раздался ровно через час. Дверь распахнулась, впуская в прихожую запах мокрого асфальта и самодовольные голоса. Антон пропустил мать вперед, галантно придерживая дверь, словно они возвращались не из банка, а с премьеры в Большом театре.
— Бюрократы, — фыркнула Тамара Павловна, стряхивая капли дождя с зонта. — Видите ли, им нужно подтверждение происхождения средств. Ничего, Антоша, завтра возьмешь справку с работы, скажешь, что премия, и мы всё оформим. Главное, деньги целы, лежат в папке…
Она осеклась. Слова застряли в горле, превратившись в невнятное бульканье.
Посреди прихожей стоял большой дорожный чемодан на колесиках. Рядом — две спортивные сумки, набитые так туго, что молнии расходились. Евгения сидела на пуфике, держа в одной руке смартфон с открытым приложением калькулятора, а в другой — ключи от квартиры. Она была одета в пальто, хотя в квартире было тепло.
Антон замер, сжимая в руках ту самую папку с деньгами. Улыбка медленно сползла с его лица, сменяясь выражением глупого недоумения.
— Жень, ты чего? — спросил он, оглядывая багаж. — В командировку собралась? На ночь глядя? Могла бы и предупредить, мы бы продукты не…
— Поставь папку на тумбочку, Антон, — спокойно произнесла Евгения. Её голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций, сухим, как осенний лист. — И послушай меня внимательно. У нас сейчас будет урок занимательной математики.
— Какой ещё урок? — нахмурилась свекровь, чувствуя неладное. — Женя, прекрати этот цирк. Разбери чемоданы, я сейчас поставлю чайник, и мы обсудим план погашения кредита.
Евгения не шелохнулась. Она подняла телефон так, чтобы экран светился в полумраке коридора.
— Нет, Тамара Павловна. Чай вы будете пить одни. Я просто хочу показать вам ваше ближайшее будущее. В цифрах. Без эмоций, без «розовых соплей», как любит говорить Антон. Только сухая бухгалтерия.
Она нажала кнопку сброса на экране и начала набирать цифры, проговаривая каждое действие вслух.
— Итак, дано: зарплата Антона — сорок тысяч рублей. Это ваш единственный доход с сегодняшнего дня, так как я съезжаю и подаю на развод. Мои сто двадцать тысяч покидают этот чат. Считаем расходы. Аренда этой квартиры — тридцать пять тысяч. Я платила её сама, вы даже не знали дату платежа. Итого: у вас остается пять тысяч рублей.
Антон нервно хохотнул, пытаясь сохранить лицо.
— Ты пугаешь меня арендой? Мы переедем к маме. Сдадим эту квартиру или просто съедем. Не велика потеря.
— Отлично, — кивнула Евгения, продолжая нажимать на кнопки. — Вы переезжаете к маме в её «однушку» на окраине. Экономия на аренде. Но остается кредит за твой «Форд», Антон. Одиннадцать тысяч в месяц. Бензин, чтобы доехать до работы с маминой окраины — еще тысяч восемь, учитывая пробки и расход твоего старого корыта. Остается двадцать одна тысяча рублей. На двоих.
В прихожей повисла тяжелая тишина. Тамара Павловна побледнела, её губы задрожали, но Евгения не дала ей вставить слово.
— Коммуналка в маминой квартире — около пяти тысяч зимой. Интернет, телефоны — еще полторы. Остается четырнадцать тысяч пятьсот рублей. Делим на тридцать дней.
Евгения подняла глаза на мужа. В её взгляде не было злости, только холодное любопытство исследователя, препарирующего лягушку.
— Четыреста восемьдесят три рубля в день. На двоих. Это ваше будущее, Антон. Это меньше, чем стоит тот самый йогурт и авокадо, за которые вы меня клевали. Вы не сможете позволить себе даже куриные спинки. Вы будете выбирать: купить стиральный порошок или пачку самых дешевых макарон. Любая поломка машины, любой визит к стоматологу, любая простуда — и вы банкроты.
— Ты… ты не посмеешь, — просипел Антон. Он вдруг показался Евгении маленьким, ссутулившимся стариком. — Мы семья… Ты не можешь просто взять и бросить нас без средств. Это подло!
— Подло? — Евгения встала. Она оказалась выше их обоих, не физически, а морально. — Подло — это проверять мои пакеты. Подло — это воровать мои сбережения, пока я на работе. Подло — это жить за мой счет и называть меня транжирой. Я не бросаю вас без средств. Я оставляю вас с вашими средствами. Живите по средствам, вы же так любите эту фразу. Экономьте. Варите суп из воды. Наслаждайтесь хозяйственностью.
Она сделала шаг к Антону и протянула руку к папке.
— Деньги, Антон. Сюда.
Он инстинктивно прижал папку к груди, отступая назад, к двери.
— Не отдам. Это семейный бюджет. Ты жена, ты обязана…
— Я тебе больше никто, — отрезала Евгения. — В этой папке лежат деньги, которые я заработала своим трудом. У меня есть выписки, чеки о снятии наличных, доказательства. Если ты сейчас не отдашь их, я выйду отсюда и, так и быть, напишу заявление о краже. Но я думаю, мы обойдемся без этого. Ты ведь гордый мужчина, Антон. Ты не станешь мараться уголовщиной из-за бабских тряпок, правда?
Она смотрела ему прямо в глаза, жестко, не мигая. Антон затравленно оглянулся на мать. Тамара Павловна стояла, привалившись к стене, и выглядела так, словно из неё выпустили воздух. Её калькулятор в голове тоже сработал, и результат ей очень не понравился. Она поняла, что «дойная корова» не просто уходит, она забирает с собой всё молоко.
— Отдай ей, — тихо, почти беззвучно прошептала мать. — Отдай, Антоша. Пусть подавится.
Антон с ненавистью швырнул папку на пуфик.
— Забирай! Вали! — его голос сорвался на визг. — Думаешь, ты кому-то нужна со своим характером? Да ты приползешь через месяц! Когда поймешь, что деньги не греют! Ты будешь умолять…
Евгения спокойно взяла папку, проверила содержимое и сунула её в глубокий карман пальто. Затем взялась за ручку чемодана.
— Деньги действительно греют лучше, чем твое нытье, Антон, — сказала она, открывая дверь. — И знаешь, что самое смешное? Если бы вы не полезли в мою коробку, я бы купила тебе новую машину. Я копила на первоначальный взнос для тебя. Сюрприз хотел сделать к годовщине. Но теперь ты прав — я куплю на них себе очень много дорогих йогуртов.
Она выкатила чемодан на лестничную площадку. Сумки перекинула через плечо.
— Ключи на тумбочке. За квартиру уплачено до конца месяца. У вас есть две недели, чтобы научиться варить кашу из топора. Прощайте.
Евгения захлопнула дверь. Она не стала хлопать ею со всей силы, чтобы осыпалась штукатурка. Нет. Она закрыла её плотно, до характерного сухого щелчка. Этот звук был похож на выстрел, но не тот, что убивает, а тот, что дает старт новой жизни.
За дверью на секунду повисла тишина, а потом раздался глухой, полный отчаяния вой свекрови, который тут же сменился злобным криком Антона. Начался настоящий скандал. Они уже искали виноватого, пожирая друг друга, как пауки в банке, из которой убрали еду.
Евгения вызвала лифт, поправила воротник пальто и впервые за долгое время глубоко вдохнула. Воздух в подъезде пах пылью и табаком, но для неё он был слаще, чем самый дорогой парфюм. Это был запах свободы. И он стоил каждого рубля…
