— Твоя мать выкинула мои дорогие крема в мусорное ведро, потому что они «воняют химией»! И поставила на трюмо иконы! Это моя спальня, а не церковь! Она заявила, что изгоняет из меня бесов расточительства! Я сейчас выгоню её саму! Скажи ей, чтобы она немедленно ушла, или я за себя не ручаюсь! — орала Елизавета, вылетая в коридор навстречу мужу.
В руках она держала мусорное ведро, но не за ручку, а обхватив его ладонями с боков, словно тяжелую урну с прахом. Из ведра доносился тошнотворный, сладковато-удушливый запах. Это была чудовищная смесь: ноты дорогого нишевого парфюма, разбитого о кафель, перемешивались с запахом прогорклого ладана и дешевых восковых свечей, чадящий дым от которых еще висел под потолком прихожей.
Николай замер с одним ботинком в руке. Он только что переступил порог, мечтая о жареной картошке и тихом вечере перед телевизором, а вместо этого попал на передовую. Он поморщился, чувствуя, как этот «коктейль» запахов забивает ноздри.
— Лиза, успокойся. Что значит — выкинула? — он попытался придать голосу рассудительность, хотя внутренне уже сжался, предчувствуя долгую и нудную разборку. — Мама просто приехала помочь с готовкой, пока ты на смене. Может, она что-то перепутала? Убрала не туда?
— Перепутала? — Елизавета истерично хохотнула и резко сунула ведро прямо под нос мужу. — Полюбуйся! Смотри внимательно, Коля. Видишь это белое месиво? Это моя ночная сыворотка за двенадцать тысяч. А вон те осколки с золотой каймой — это тональная основа, которую я ждала из Европы три недели. Она не просто «убрала», она устроила показательную казнь моим вещам!
Николай отшатнулся. В ведре действительно творилось что-то страшное. Среди картофельных очистков и спитой чайной заварки лежали растерзанные тюбики, вдавленные внутрь банки и осколки стекла. Густая бежевая жижа заливала всё это, медленно стекая по стенке ведра на грязный линолеум. Это выглядело мерзко, как внутренности какого-то механического зверя.
— Она сказала, что на банках нарисованы сатанинские символы, — процедила Елизавета, ставя ведро на пол с таким стуком, будто вбивала сваю. — Логотипы брендов, Коля! Логотипы! Она назвала это «знаком зверя» и смахнула всё в помойку. А потом зажгла свечи. Прямо на моем столе. На лакированном дереве!
Елизавета развернулась и широким шагом направилась в спальню. Николай, вздохнув и бросив ботинок, поплелся за ней, чувствуя, как нарастает головная боль.
В спальне царил полумрак, несмотря на ранний вечер. Шторы были плотно задернуты, а воздух был спертым и тяжелым. Лиза щелкнула выключателем, и свет безжалостно выхватил перемены в интерьере.
Трюмо, которое Елизавета любила и содержала в идеальной чистоте, теперь напоминало прилавок церковной лавки на выезде. Вместо аккуратных рядов баночек и флаконов, выстроенных по росту и цвету, поверхность занимали картонные иконки. Их было много, десятка полтора. Самые дешевые, типографские, с кривоватой позолотой. Они были приклеены прямо к зеркалу мутным канцелярским скотчем, оставляющим липкие следы.
Между иконками стояли огарки свечей, воткнутые в крышки от банок с соленьями — видимо, тех самых, что свекровь привезла с дачи. На полированной столешнице виднелись застывшие капли воска и черные пятна копоти.
— Ты видишь это? — тихо спросила Елизавета, указывая рукой на инсталляцию. — Она приклеила бумагу на зеркало скотчем. На зеркало! А воском закапала шпон. Коля, там же пятна останутся, если их сейчас же не оттереть! Это варварство. Это средневековое, дремучее варварство в моей квартире.
Николай подошел ближе, разглядывая «алтарь». Ему стало не по себе, но признать правоту жены означало начать войну с матерью, которая, судя по звукам, громыхала кастрюлями на кухне, совершенно не смущенная произведенным эффектом.
— Ну, Лизок, перегнула палка мама, согласен, — пробормотал он, стараясь не смотреть на искалеченное скотчем отражение жены в зеркале. — Но она же старый человек. У неё свои… взгляды. Она, может, правда думала, что так лучше будет. Почистила, так сказать, энергетику. Зачем сразу орать про бесов?
— Энергетику? — Елизавета развернулась к нему всем корпусом. Её лицо пошло красными пятнами, но глаза оставались сухими и злыми. — Ты сейчас серьезно? Она уничтожила косметики на пятьдесят тысяч рублей, Коля! Это половина твоей зарплаты, между прочим. Она просто взяла наши деньги и спустила их в унитаз, прикрываясь богом. А ты стоишь и мычишь про «старого человека»?
Николай поморщился. Упоминание денег всегда было болезненной темой. Он знал, сколько стоят эти баночки, и каждый раз внутренне содрогался, видя чеки, но молчал, чтобы не портить отношения. Теперь же, когда деньги буквально валялись в мусоре, защищать мать становилось сложнее, но привычка быть хорошим сыном брала свое.
— Да куплю я тебе новые крема, — буркнул он, отводя глаза. — Не обеднеем. Главное, чтобы мира в семье не нарушать. Мама уедет завтра, уберешь всё, ототрешь. Зачем скандал раздувать на ровном месте? Ну, выкинула и выкинула. Подумаешь, мазилки.
— Мазилки? — переспросила Елизавета шепотом, и этот шепот был страшнее крика. Она подошла к столу, рывком содрала одну из иконок с зеркала. Скотч издал противный звук, оставив на стекле мутную полосу клея. — Для тебя это мазилки. А для меня это уход за собой, это мое лицо, это, черт возьми, мое хобби! А вот это, — она потрясла бумажной иконкой в воздухе, — это вторжение. Грязное, наглое вторжение. Твоя мать не просто убралась. Она пометила территорию. Как кот, который гадит в тапки. Только она нагадила мне в душу и на стол.
В этот момент из кухни донесся уверенный, тяжелый шаг. Дверь скрипнула, и в проеме появилась Раиса Захаровна. Она была в своем неизменном цветастом халате, поверх которого был повязан кухонный фартук, перепачканный мукой. В руках она держала половник, как скипетр. Лицо её выражало абсолютное, непоколебимое спокойствие человека, который только что совершил благое дело и ждет благодарности, но готов снисходительно простить неразумных детей за их непонимание.
— Чего разорались? — спросила она громко, перекрывая гул напряжения в комнате. — Борщ стынет. Коленька, руки мой, садись. А ты, Лизавета, не богохульствуй. Я слышу, как ты там бумажками святыми шуршишь. Не для того я их клеила, чтобы ты их срывала. Неблагодарная ты баба, я тебе душу спасаю, а ты всё о своих банках печешься.
Елизавета медленно повернула голову к свекрови. В её руке смятая бумажная иконка превратилась в плотный комок.
— Спасаете? — переспросила она, делая шаг вперед. — Вы только что подписали себе приговор, Раиса Захаровна. И своему борщу тоже.
Раиса Захаровна прошла в центр комнаты, по-хозяйски отодвинув сына плечом. Она не выглядела виноватой. Напротив, в её позе читалось торжество миссионера, который только что спас племя дикарей от вымирания, отобрав у них отравленную огненную воду. Она окинула взглядом спальню, задержалась на иконах, одобрительно кивнула и полезла в необъятный карман своего фартука.
— Не зыркай на меня так, Лизавета. Глаза лопнут, — спокойно произнесла свекровь, выуживая на свет пузатую жестяную банку с красной звездой на крышке и пластиковую бутылку из-под «Святого источника», наполненную мутноватой водой. — Я тебе добра желаю. Ты ж себя гробишь, дуреха. Я почитала состав на твоих банках. Там же таблица Менделеева! Гликоли, парабены, мочевина! Ты зачем мочу на лицо мажешь?
Она с громким стуком поставила банку на трюмо, прямо поверх пятна от воска.
— Вот! Вазелин «Норка». Натуральный, проверенный. И пятки мазать можно, и рожу. А главное — никакой бесовщины. А то намажутся своей химией, она через поры в мозг проникает, вот вы и беситесь, детей рожать не хотите, всё карьеры строите. Мозг сохнет от твоих кремов, Лиза!
Николай, до этого пытавшийся стать невидимым на фоне обоев, издал сдавленный звук, похожий на стон. Елизавета же замерла. Истерика, которая еще секунду назад рвалась наружу криком, вдруг свернулась внутри в тугой, ледяной ком. Она посмотрела на дешевую жестянку вазелина, потом на свекровь. Взгляд её стал тяжелым, немигающим, страшным.
— Вазелин? — переспросила она неестественно ровным голосом. — Вы выбросили французскую уходовую косметику, которую подбирал косметолог, и предлагаете мне мазаться жиром за тридцать рублей? Вы в своем уме, Раиса Захаровна?
— В своем, деточка, в своем, — свекровь открутила крышку бутылки и плеснула немного воды прямо на ковер. — А вот в тебе бесы сидят. Бесы гордыни и расточительства. Я их сейчас святой водичкой прижгу. Квартиру я уже окропила, пока вы шлялись где попало. Дышать сразу легче стало, заметила?
Елизавета медленно выдохнула через нос.
— Коля, — сказала она, не глядя на мужа. — Твоя мать только что нанесла мне материальный ущерб в особо крупном размере. Я не буду вызывать полицию, хотя очень хочется. Я хочу, чтобы мне возместили убытки. Здесь и сейчас.
Николай встрепенулся. Разговор о деньгах показался ему спасательным кругом. Если проблему можно решить бумажками, значит, это не проблема. Он торопливо полез в задний карман джинсов, достал пухлое портмоне.
— Лиз, ну конечно, о чем речь! — засуетился он, вытаскивая пятитысячные купюры. Пальцы его дрожали, деньги мялись. — Мама просто… ну, она старой закалки. Не понимает цен. Давай я всё компенсирую. Сколько там? Пятьдесят? Вот, держи. Тут шестьдесят даже. Купишь всё новое, еще лучше прежнего. Только давай без скандала, а? Ну стыдно же, соседи услышат.
Он протянул жене веер рыжих бумажек, заглядывая в глаза с надеждой побитой собаки. Елизавета посмотрела на деньги, как на грязную ветошь.
— Ты думаешь, это можно просто пойти и купить в «Пятерочке»? — тихо спросила она. — Коля, ты идиот? Тональный крем был из лимитированной коллекции, его сняли с производства полгода назад! Я его на аукционе выкупала! Сыворотка — под заказ из клиники в Швейцарии, ждать доставку два месяца! Ты не можешь это купить, потому что этого больше нет! Твоя мать уничтожила то, что восстановить нельзя.
Она резко ударила его по руке снизу вверх. Купюры взмыли в воздух, разлетаясь по комнате, как осенние листья, и начали плавно опускаться на пол, на кровать, на забрызганный святой водой ковер. Одна бумажка приземлилась прямо на плечо Раисы Захаровны.
Свекровь стряхнула купюру с брезгливостью, словно это был таракан.
— Ишь, разбросалась! — взвизгнула она, и её благостное спокойствие дало трещину. — Деньгами мужа швыряется! Я же говорила — бесноватая! Николай, ты посмотри на неё! Глаза стеклянные, зрачки во всю радужку! Это наркоманские крема твои, ломка у неё!
Раиса Захаровна схватила бутылку со святой водой и, не церемонясь, плеснула содержимым прямо в лицо невестке. Холодные капли ударили по коже, потекли за шиворот блузки, размазывая тушь.
— Изыди! — гаркнула свекровь, крестя воздух перед носом Елизаветы размашистыми, резкими движениями. — Свят, свят, свят! Очнись, раба божья! Отрекись от химии!
Елизавета, мокрая, с потеками туши на щеках, стояла посреди разбросанных денег и смотрела на мать мужа. В её глазах больше не было ни капли сочувствия, ни грамма уважения к возрасту. Там была только холодная, расчетливая ярость хищника, которого загнали в угол.
— Значит, бесы? — прошептала она, вытирая мокрое лицо рукавом. — Хорошо. Будут вам бесы.
Николай кинулся собирать деньги с пола, ползая на коленях между двумя женщинами, которые возвышались над ним как две скалы перед землетрясением.
— Мама, перестань лить воду! Лиза, возьми деньги, закажем мы твою Швейцарию! — бормотал он, запихивая купюры обратно в кошелек. — Девочки, ну пожалуйста! Давайте сядем, поедим борща, успокоимся…
— Я этот борщ, Коля, сейчас на голову тебе надену, — пообещала Елизавета, не повышая голоса. — Если ты сейчас же не уберешь эту женщину из моей спальни. У тебя три секунды. Раз.
— Не смей указывать моему сыну в его доме! — взревела Раиса Захаровна, поднимая бутылку как гранату. — Я здесь хозяйка, потому что я мать! А ты — приживалка крашеная! Я тебя насквозь вижу, пустышка!
— Два, — произнесла Елизавета, шагнув к выходу из спальни. Она больше не собиралась защищаться. Она шла в наступление.
— Ключи, — коротко бросила Елизавета, остановившись в коридоре у входной двери. Она не обернулась, но её спина была прямой и напряженной, как натянутая струна. — Коля, где дубликат ключей, который ты сделал для неё без моего ведома?
Николай замялся, переступая с ноги на ногу в дверном проеме спальни. Он выглядел жалко: в одной руке всё еще был зажат пухлый кошелек, другой он нервно теребил пуговицу на рубашке.
— Лиз, ну какие ключи сейчас? Ну что ты начинаешь? — заныл он. — Мама просто чтобы цветы полить, когда мы в отпуске… Чтобы кота покормить, если заведем…
— У нас нет цветов, Коля. И кота нет. И отпуска в этом году не было, — Елизавета резко развернулась. — Ключи. На тумбочку. Сейчас же.
Раиса Захаровна, тяжело дыша и поправляя сбившийся платок, выплыла из спальни следом за сыном. Она услышла разговор и тут же расправила плечи, готовясь к новой битве.
— Ишь чего удумала! Ключи ей отдай! — фыркнула свекровь, скрестив руки на груди. — Ключи мне сын дал. Это дом моего сына. Я его растила, я ему на первый взнос добавляла — целых сто тысяч! А значит, имею полное право приходить сюда, когда моя душа пожелает. Может, я ауру вашу гнилую почистить хочу, проверить, чем сына кормят. А то знаю я вас, современных: пиццу закажут, а мужик с гастритом мучайся. Не отдам я ключи. Это моя гарантия, что ты тут притон не устроишь.
Елизавета молча смотрела на мужа. Тот отвел взгляд, изучая узор на обоях.
— Ты молчишь? — спросила она ледяным тоном. — Она приходит в наш дом, когда нас нет, роется в моих вещах, выбрасывает мою собственность, а ты молчишь? Значит, ты согласен? Значит, это проходной двор, а не семья?
— Лиза, мама желает нам добра… — начал было Николай свою привычную мантру.
— Ясно, — оборвала его Елизавета.
Она решительно подошла к встроенному шкафу в прихожей. Рывком распахнула зеркальные дверцы. В нос ударил запах нафталина и старой, слежавшейся пыли — запах, который Елизавета ненавидела, но терпела ради «худого мира».
На нижней полке, занимая драгоценное место, лежали вещи свекрови. «На всякий случай», как говорила Раиса Захаровна. «Вдруг я с ночевкой останусь, или дождь пойдет».
Елизавета схватила стоптанные, видавшие виды войлочные тапки с дыркой на большом пальце.
— Это что? — спросила она, поднимая тапки двумя пальцами. — Это, по-твоему, не мусор? Это рассадник грибка.
Она швырнула тапки в сторону входной двери. Они глухо шлепнулись о металл и упали на коврик.
— Ах ты стерва! — ахнула Раиса Захаровна, подавшись вперед. — Это же подарок покойной сестры! Память!
— А мои крема — это подарок мне от меня же, за мой адский труд! — рявкнула Елизавета и снова нырнула в шкаф.
На свет полетел старый, бесформенный плащ неопределенного серо-бурого цвета, который висел здесь уже два года. За ним последовал пакет с какими-то заплесневелыми сухарями («для птичек»), стопка религиозных брошюр с пугающими названиями вроде «Грехи плоти и кара небесная» и, наконец, тяжелая сумка с банками.
— Нет! Не тронь заготовки! — взвизгнула свекровь, кидаясь к невестке, но Николай успел перехватить мать за талию, удерживая на месте.
— Грибочки, говорите? — Елизавета вытащила трехлитровую банку с мутной жижей, в которой плавали склизкие, черные объекты, отдаленно напоминающие грузди. — Вы привезли это три года назад. Никто это не ест. Оно стоит, занимает место и воняет погребом. Вы сказали, что косметика — это яд? А вот это — настоящий ботулизм в стекле.
Она с силой покатила банку по полу. Тяжелое стекло загрохотало по ламинату и с глухим стуком врезалось в кучу из плаща и тапок.
— Ты всё это заберешь, — Елизавета тяжело дышала, её аккуратная прическа растрепалась, мокрые от святой воды пряди прилипли ко лбу. — Всё до последней крошки. И свои иконы, и свои свечи, и свои протухшие грибы. Здесь не склад твоих «инвестиций» и не филиал церкви. Здесь живу я.
Раиса Захаровна перестала вырываться из рук сына. Она вдруг успокоилась, и это спокойствие было страшнее её криков. Она посмотрела на невестку с нескрываемым презрением, с каким смотрят на грязь под ногтями.
— Вот и показала ты свое истинное лицо, Лизавета, — ядовито произнесла она. — Злая ты. Пустая. У тебя ж внутри ничего нет, кроме ценников. Думаешь, намазалась своими мазями заграничными, и королева? Да ты просто кукла силиконовая. Маска у тебя вместо рожи. Смыть с тебя эту штукатурку — и что останется? Серая мышь, которая даже борщ сварить не может.
Свекровь сделала шаг к Елизавете, наступая прямо по разбросанным купюрам, которые так никто и не поднял.
— Коленька уйдет от тебя, — уверенно, как проклятие, произнесла она. — Помяни мое слово. Найдет себе нормальную, живую бабу. Натуральную! У которой руки тестом пахнут, а не химией. Которая мать уважать будет, а не тапки её швырять. Ты же бесплодная, небось, от своих диет да кремов? Вот и бесишься. Изгоню я тебя отсюда, не мытьем, так катаньем.
Николай стоял бледный, как мел. Он переводил взгляд с кучи хлама у двери на жену, потом на мать. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться.
— Мам, ну зачем ты так про детей… — просипел он.
— Заткнись! — хором рявкнули на него обе женщины.
Елизавета выпрямилась. Слова свекрови ударили больно, куда больнее, чем потеря денег. Но эта боль трансформировалась в холодную решимость. Она поняла, что точка невозврата пройдена не пять минут назад, а еще тогда, когда эта женщина впервые переступила порог их квартиры со своими порядками.
— Отлично, — кивнула Елизавета. — Просто отлично. Значит, я — кукла, а это — твой дом? Хорошо. Сейчас мы проверим, чья это территория на самом деле.
Она развернулась и пошла обратно в спальню. Не бежала, не истерила. Шла тяжелой, уверенной походкой палача, идущего к эшафоту.
— Куда пошла? — насторожилась Раиса Захаровна. — А ну стой! Колька, держи её! Она сейчас иконы осквернит!
Но Николай не двинулся с места. Он смотрел на жену и впервые видел в ней не свою милую, удобную Лизу, а незнакомую, страшную женщину, которая больше не собиралась терпеть.
Елизавета вошла в спальню и подошла к трюмо. Её движения были лишены суеты, в них появилась пугающая механичность, свойственная людям, принявшим окончательное, необратимое решение. Она протянула руку к зеркалу и подцепила ногтем край скотча, удерживающего центральную икону — дешевую литографию на картоне.
Резкий звук отрываемой клейкой ленты прозвучал в тишине комнаты как выстрел.
— Не смей! — взвизгнула Раиса Захаровна, врываясь следом. — Руки отсохнут! Это же Николай Чудотворец! Ты на святого руку поднимаешь?!
Елизавета не обернулась. Она скомкала лик святого вместе с липкой лентой и бросила его на пол, прямо в лужу из дорогого тоника и святой воды. Следом полетела вторая картинка, третья. Она срывала их методично, как сорняки, оставляя на зеркале мутные, липкие полосы.
— Коля! Сделай что-нибудь! — завопила свекровь, хватаясь за сердце. — Она же бесноватая! Она сейчас тут сатанинский обряд устроит! Останови её!
Николай, наконец, вышел из ступора. Вид матери, хватающейся за грудь, и жены, оскверняющей, по его мнению, сакральные предметы, подействовал на него как красная тряпка. Страх перед скандалом сменился слепой, тупой злостью на ту, кто этот скандал «спровоцировала». Он подскочил к жене и грубо схватил её за запястье, останавливая руку, занесенную над очередным огарком свечи.
— Хватит! — рявкнул он, и лицо его перекосилось от ярости. — Ты совсем берега попутала? Это иконы, Лиза! Ты можешь злиться на меня, на маму, но бога не трогай! Ты сейчас переходишь черту!
Елизавета медленно перевела взгляд на мужа. Она посмотрела на его пальцы, сжимающие её руку до белизны в костяшках, потом подняла глаза на его лицо. В этот момент она увидела перед собой не любимого мужчину, с которым прожила пять лет, а чужого, потного, агрессивного мужика, который защищает картонные картинки, а не живую женщину.
— Отпусти, — тихо сказала она.
— Не отпущу, пока не успокоишься! — Николай тряхнул её руку. — Ты сейчас же извинишься перед мамой, поднимешь всё с пола и…
Договорить он не успел. Елизавета резко, с неожиданной силой вырвала руку. Она схватила со стола тяжелую, литую стеклянную вазу — единственное, что уцелело после погрома, — и с размаху смела ею всё, что оставалось на трюмо. Огарки свечей, жестянка с вазелином, оставшиеся иконки — всё это полетело на пол с грохотом и звоном.
— Вон! — её голос больше не был тихим, он звенел сталью. — Оба вон из моей квартиры!
Она нагнулась, сгребая в охапку всё, что валялось на полу — мокрый картон, свечи, осколки своих кремов. Это была грязная, липкая куча мусора, пахнущая смесью церковной лавки и парфюмерного магазина.
— Ты что творишь?! — закричала Раиса Захаровна, видя, как невестка сгребает «святыни» вместе с битым стеклом.
Елизавета молча двинулась на них, прижимая к груди этот мусор, как щит. Она шла напролом, и в её глазах было столько решимости, что Николай и его мать инстинктивно попятились в коридор.
— Это мой дом, — чеканила Елизавета, наступая. — Я здесь живу. Я здесь плачу за свет, за воду и за эти стены. И я не позволю превращать мою жизнь в богадельню для умалишенных.
Она дошла до входной двери, которую Николай в спешке даже не закрыл на замок, и распахнула её настежь.
— Пошли вон, — повторила она.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула свекровь, упираясь спиной в косяк. — Коля, скажи ей! Это и твой дом! Выгони эту истеричку!
Елизавета не стала спорить. Она просто разжала руки. Куча мусора — иконы, вазелин, свечи, осколки «Шанель» — вывалилась на лестничную площадку, прямо под ноги соседям, если бы те сейчас вышли. Картонные лики святых рассыпались по бетонному полу подъезда.
— Ах ты гадина! — Раиса Захаровна, забыв про гордость и больную спину, кинулась спасать свое имущество. Она упала на колени прямо на грязный бетон, собирая картинки. — Коленька, смотри, она же на поругание выбросила! Помоги собрать!
Николай метнулся за матерью.
— Лизка, ты тварь! — крикнул он, выбегая на площадку и присаживаясь рядом с матерью. — Ты за это ответишь! Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ты мать унизила!
Это было всё, что Елизавете нужно было услышать. Пока они оба — муж и свекровь — ползали на карачках по подъезду, собирая мокрый картон и огарки, она сделала шаг назад, внутрь квартиры.
Она увидела кучу старого хлама у порога — плащ, тапки, банки с грибами. Одним пинком она вышвырнула всё это наружу. Банка с грибами покатилась и, ударившись о железные перила, разбилась. Вонь тухлого маринада мгновенно заполнила лестничную клетку, перекрыв запах ладана.
— Жрите, — сказала Елизавета.
— Лиза! Открой сейчас же! — Николай вскочил, осознав, что происходит, но было поздно.
Елизавета с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь. Щелкнул замок. Затем второй. Затем с лязгом задвинулась ночная задвижка — толстый стальной штырь, который невозможно открыть снаружи никаким ключом.
— Лиза! — Николай забарабанил кулаками по металлу. — Ты с ума сошла? Пусти! Я здесь прописан! Я полицию вызову!
— Вызывай! — крикнула она через дверь, прижимаясь лбом к холодной стали. — Пусть приезжают. Пусть посмотрят, как вы мою квартиру разгромили. Я заявление напишу о порче имущества и домашнем насилии. А пока будешь ждать — помолись, может, поможет.
За дверью слышались причитания Раисы Захаровны, проклинающей «сатанинское отродье», и глухие удары Николая. Но Елизавета уже не слушала.
Она сползла по двери на пол, прямо на то место, где пять минут назад валялись старые тапки свекрови. В квартире было тихо. Воняло тухлятиной из подъезда и разбитыми духами из спальни. Елизавета посмотрела на свои руки — они были в саже от свечей и в чем-то липком.
Никаких слез не было. Внутри была звенящая, кристальная пустота и огромное, невероятное облегчение. Она посмотрела на свои грязные ладони и впервые за вечер усмехнулась.
Чистка удалась. Бесы были изгнаны…
