— А губы ты обязательно должна красить так, будто собралась обслуживать клиентов на трассе? Может, сразу цену на лбу напишешь, чтобы твой шеф не тратил время на торги?
Артур стоял в дверном проеме спальни, перекрывая выход своим грузным, рыхлым телом. От него густо разило коньяком и резким, дешевым дезодорантом — тошнотворная смесь, от которой у Жанны всегда начинала пульсировать вена на виске. Она не обернулась. Продолжала наносить тушь на ресницы, глядя в зеркало туалетного столика с подсветкой. Рука её не дрогнула, кисточка шла ровно, разделяя каждый волосок, словно она была роботом, а не живой женщиной, за спиной которой назревала буря. Это ледяное, непробиваемое спокойствие бесило Артура больше, чем если бы она начала оправдываться или плакать.
— Я с тобой разговариваю! — рявкнул он, с силой пнув ножку кровати, так что матрас подпрыгнул. — Ты оглохла? Я спросил, для кого этот маскарад? Для Петровского? Конечно, для него. Весь отдел знает, как он на тебя смотрит, как сальный кот на сметану. А ты и рада стараться, да? Карьерный рост через горизонтальное положение — самая надежная стратегия?
Жанна отложила тушь, закрутила колпачок с тихим щелчком и медленно повернулась на мягком пуфе. На ней была шелковая кремовая блузка, идеально отглаженная, и строгие черные брюки, подчеркивающие длину ног. Волосы были уложены в сложную высокую прическу, открывающую тонкую шею. Она выглядела безупречно — как женщина, которая знает себе цену и которая через час должна получить должность заместителя начальника департамента логистики.
— Артур, отойди от двери, — произнесла она сухо, без эмоций, словно отчитывала нерадивого курьера. — Такси будет через десять минут. Я не собираюсь опаздывать из-за твоих пьяных фантазий и комплексов. Это корпоративный ужин с инвесторами, а не вечеринка в сауне. Там будут жены учредителей. Если ты думаешь, что я позволю тебе испортить этот вечер, ты глубоко ошибаешься.
— Ах, инвесторы! — Артур картинно всплеснул руками, его одутловатое лицо пошло красными пятнами гнева. — Ну конечно! Важные люди! А муж — это так, старая мебель, которую можно задвинуть в угол и накрыть чехлом? Я тебе русским языком сказал вчера: ты никуда не пойдешь. Но ты, видимо, решила, что мое слово в этом доме стоит меньше, чем грязь под твоими каблуками.
Он шагнул вглубь комнаты, сокращая дистанцию. В его движениях появилась та опасная, рваная резкость, которая бывает у человека, готового переступить черту дозволенного. Жанна поднялась. На высоких шпильках она была почти одного роста с ним, но сейчас Артур казался огромным, раздувшимся от собственной злобы и ущемленного эго.
— Я работаю в этой компании пять лет, — сказала Жанна, глядя ему прямо в переносицу, игнорируя его бегающий взгляд. — Я заработала эту должность своими мозгами, бессонными ночами и командировками, а не тем, что ты себе нарисовал в своем воспаленном мозгу. Если у тебя проблемы с самооценкой из-за того, что тебя второй год маринуют в младших юристах и не дают серьезных дел, не надо вымещать это на мне. Иди к психологу, Артур. Или на курсы повышения квалификации.
Это был удар ниже пояса, точный и болезненный, и она прекрасно это знала. Глаза Артура сузились, превратившись в две щелочки, полные ненависти.
— Что ты сказала? — прошипел он, подходя вплотную, так близко, что брызги слюны долетали до её лица. — Я, по-твоему, неудачник? Я горбачусь на семью, пока ты строишь глазки мужикам? Я юрист, Жанна! Меня уважают люди!
— Ты горбатишься на диване с пивом и танками, Артур. А ипотеку за эту квартиру, где ты сейчас орешь, закрываю я. Продукты покупаю я. И даже этот костюм, который висит в шкафу и ждет лучших времен, купила тебе я. Так что отойди. Мне нужно взять сумочку.
Она попыталась обойти его, сделав уверенный шаг влево, но Артур грубо перехватил её за предплечье. Его пальцы впились в нежную кожу, оставляя белые следы, которые через минуту нальются багровым цветом. Хватка была жесткой, причиняющей боль.
— Никуда ты не пойдешь, — прорычал он ей в лицо, дыша перегаром. — Ты останешься здесь. И будешь сидеть дома, пока не научишься уважать мужа. Смывай эту штукатурку. Быстро! Я сказал — в ванную!
— Отпусти руку, — ледяным тоном потребовала Жанна, не пытаясь вырваться, чтобы не провоцировать его еще больше. — Ты мне делаешь больно. И помнешь блузку. Это натуральный шелк, Артур.
— Плевать я хотел на твою блузку! — заорал он, окончательно теряя контроль. — Ты смотришь на меня как на пустое место! Думаешь, я не вижу? Думаешь, я не знаю, о чем вы шепчетесь в своих курилках? «У Жанночки муж лопух, а вот Петровский — орел!» Я всё знаю!
— Мы не обсуждаем тебя, Артур. О тебе вообще никто не вспоминает. Ты для них не существуешь.
Жанна дернулась, пытаясь освободить руку, но это лишь послужило сигналом к атаке. Ткань рукава натянулась. Послышался первый, пока еще тихий треск ниток, предвещающий катастрофу.
— Не вспоминают? Значит, я заставлю о себе вспомнить! — Его глаза налились кровью. Он уже не контролировал себя. Ревность, копившаяся месяцами, смешанная с алкоголем и чувством собственной никчемности, прорвала плотину. Ему нужно было унизить её прямо сейчас, растоптать этот лоск, сорвать эту маску успешной леди, превратить её в забитую, испуганную бабу.
Он дернул её на себя, второй рукой вцепляясь в воротник её дорогой шелковой блузки. Маленькие перламутровые пуговицы не были рассчитаны на грубую мужскую силу.
— Ты не на работу собираешься, а перед мужиками хвостом вертеть! Я запрещаю тебе носить эту юбку! Ты выглядишь как продажная девка! Либо ты увольняешься, либо я сам приду и разнесу твой офис! — орал муж, с остервенением разрывая на жене блузку, когда она собиралась на корпоратив, приревновав её к начальнику и решив, что её карьера строится через постель.
Резкий, визжащий звук разрываемой ткани разрезал спертый воздух спальни. Пуговицы дробью посыпались на ламинат, весело цокая и раскатываясь по углам, как мелкие монеты. Блузка разошлась до самого пояса, обнажая кружевное белье и бледную кожу живота. Жанна пошатнулась от толчка, но устояла. Она не прикрылась руками, не закричала, не заплакала. Она просто опустила голову и посмотрела на жалкие лоскуты дорогого шелка, свисающие с плеч, а потом подняла тяжелый, немигающий взгляд на мужа.
— Ты порвал вещь за тридцать тысяч, — констатировала она. Голос звучал глухо, как из бочки, но в нем не было страха.
— И порву все остальное! — Артур тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Он почувствовал вкус власти. Впервые за вечер она не смотрела на него свысока, она была испорчена, её идеальный образ был разрушен. — Ты никуда не пойдешь в таком виде! Что, пойдешь светить телом перед инвесторами? Давай! Пусть видят, кто ты есть на самом деле! Шлюха!
Он грубо оттолкнул её. Жанна ударилась плечом о дверцу шкафа, но даже не поморщилась.
— Хорошо, — сказала она, выпрямляясь и стряхивая с плеча остатки ткани. — Хорошо, Артур. Блузки больше нет. Но у меня есть платье.
Она едва заметно кивнула на кровать, где в прозрачном чехле лежало запасное вечернее платье — изумрудный бархат, её гордость, купленное специально для торжественной части вечера. Артур проследил за её взглядом. Его лицо исказила страшная гримаса, похожая на оскал черепа.
— Платье? — переспросил он с издевкой. — Ты думаешь, ты наденешь платье? Ты ничего не поняла, Жанна. Ты вообще ничего не поняла.
Он метнулся к туалетному столику, опрокидывая баночки с кремом. Жанна напряглась, но не сдвинулась с места. Артур схватил большие портновские ножницы, тяжелые, с длинными лезвиями, которыми она иногда подрезала бирки с новой одежды или упаковочную бумагу. Холодный металл хищно блеснул в свете люстры.
— Я тебе устрою дефиле, — прохрипел он, разворачиваясь и направляясь к кровати, где лежала её последняя надежда на этот вечер. — Я тебе устрою высокую моду, дорогая. Смотри внимательно.
Артур рванул прозрачный защитный чехол с такой силой, что полиэтилен жалобно взвизгнул и лопнул по шву. Изумрудный бархат, тяжелый, благородный, словно потек по покрывалу, освобождаясь из плена упаковки. Платье было великолепным — глубокое декольте, сложный крой, ткань, которая играла на свету, меняя оттенок от темно-зеленого до почти черного. Жанна искала его три недели, заказывала доставку из Италии, примеряла, подгоняла по фигуре в ателье. Это был не просто кусок материи, это был ее доспех, её пропуск в высшую лигу, символ того, что она, девочка из спального района, смогла пробиться наверх.
— Красивое, да? — Артур осклабился, поигрывая ножницами. Лезвия с сухим металлическим лязгом сомкнулись в воздухе. — Дорогое, наверное? Сколько я должен был пахать на эту тряпку? Месяц? Два?
— Ты не потратил на него ни копейки, — спокойно ответила Жанна. Она стояла неподвижно, скрестив руки на груди, прикрывая разорванную блузку. Ее лицо напоминало застывшую маску из гипса. Ни одна мускула не дрогнула, хотя внутри все сжалось в тугой, ледяной ком.
— Зато ты потратила! — взревел он и с размаху вонзил ножницы в подол платья.
Звук был тошнотворным. Хруст плотной ткани, разрываемой острой сталью, прозвучал в тишине спальни как перелом кости. Артур резал с остервенением, хаотично, грубо. Он кромсал бархат, словно это был его злейший враг. Длинные лоскуты изумрудной материи отлетали в стороны, падали на пол, цеплялись за ворс ковра.
— Вот тебе корпоратив! — приговаривал он, тяжело дыша. — Вот тебе повышение! Вот тебе Петровский!
Чик. Рукав отлетел в сторону, похожий на перебитое крыло экзотической птицы. Чик. Лиф платья превратился в бесформенную тряпку. Чик. Молния на спине с хрустом вывернулась и повисла на одной нитке.
Артур вошел в раж. Его лицо раскраснелось, на лбу выступили бисеринки пота, волосы прилипли к вискам. Он напоминал безумного мясника, разделывающего тушу. В этом акте уничтожения он видел свое торжество. Он думал, что каждым движением ножниц он возвращает себе контроль над женой, над семьей, над своей жалкой, неудавшейся жизнью. Он уничтожал её успех, её красоту, её независимость.
— Ты будешь сидеть дома! — орал он, разбрасывая вокруг себя зеленые ошметки. — Ты будешь варить борщи и гладить мои рубашки! Ты вспомнишь, что такое быть женой, а не деловой стервой! Я выбью из тебя эту дурь! Никаких ресторанов! Никаких инвесторов! Только кухня и спальня!
Жанна наблюдала за этим спектаклем с пугающим хладнокровием. В её глазах не было слез. Слезы — это для тех, у кого еще осталась надежда. У Жанны надежды не было, была только голая, злая арифметика. Она смотрела, как шестьдесят тысяч рублей превращаются в мусор, и понимала, что вместе с платьем Артур сейчас дорезает последние нити, связывающие их брак.
Он выглядел жалко. Взрослый мужик, юрист с высшим образованием, в растянутых домашних трениках, скачущий вокруг кровати с ножницами и воюющий с куском ткани. Это было не страшно. Это было омерзительно. Как раздавленный таракан.
— Ну что? — Артур наконец остановился. Грудь его ходила ходуном. Он бросил ножницы на кровать, прямо поверх груды изумрудных лохмотьев. — Нравится? Примеришь теперь? А? Чего молчишь? Языка лишилась?
Он шагнул к ней, торжествующий, пьяный от своей безнаказанности. Он ждал истерики. Он ждал, что она упадет на колени, будет рыдать, собирать кусочки ткани, умолять его успокоиться. Он жаждал её унижения, её слабости.
Но Жанна молчала. Она медленно перевела взгляд с останков платья на его лицо. В её взгляде была такая пустота, такая абсолютная, космическая холодность, что Артуру стало не по себе. Улыбка сползла с его лица.
— Ты закончил? — спросила она. Голос был ровным, без единой вибрирующей ноты. Так спрашивают у кассира, пробил ли он чек.
— Я… — Артур запнулся. Он не ожидал такой реакции. — Я только начал! Если ты сейчас же не пойдешь на кухню и не накроешь мне ужин, я порежу все твои шмотки! Все твои костюмы, все твои туфли! Ты голая ходить будешь!
— Я поняла, — кивнула Жанна. — Ты ясно выразился.
Она развернулась на каблуках. Никакой суеты. Никаких резких движений. Она просто пошла к выходу из спальни.
— Эй! Ты куда пошла? Я не разрешал тебе уходить! — крикнул ей в спину Артур, но за ней не погнался. Он чувствовал себя победителем. Он думал, что она сломлена и пошла рыдать в ванную или звонить маме. Пусть поплачет. Бабе полезно иногда пореветь, чтобы знала свое место.
Он опустился на край кровати, смахнув рукой обрезки бархата. Адреналин отпускал, наваливалась пьяная усталость. Артур посмотрел на ножницы, на испорченное покрывало, которое он зацепил в порыве ярости, и криво усмехнулся. Так ей и надо. Заслужила. Нечего было нос задирать. Он тут хозяин.
Жанна вышла в коридор. Свет здесь горел тускло, отбрасывая длинные тени. Она прошла мимо зеркала, даже не взглянув на свое отражение в растерзанной блузке. Ей было плевать на свой вид. Сейчас в её голове работал четкий, безжалостный механизм. План созрел мгновенно, как только лезвия ножниц коснулись бархата.
Её взгляд упал на тумбочку в прихожей. Там стоял его портфель. Старый, потертый кожаный портфель, с которым Артур таскался на работу последние три года. Он берег его как зеницу ока. Но самое главное было внутри.
Жанна знала, что сегодня Артур принес домой папку с документами по делу «СтройМаш». Он хвастался этим две недели. Говорил, что это его шанс, что там оригиналы договоров, расписки, векселя — всё, что они собирали полгода, чтобы выиграть арбитраж на миллионы. Он должен был везти эти документы в суд завтра утром, поэтому забрал их из сейфа офиса, чтобы «подготовить речь и еще раз всё проверить».
Она подошла к портфелю. Он был тяжелым, набитым бумагой под завязку. Замки щелкнули легко и приветливо. Жанна распахнула нутро портфеля. Сверху лежала та самая синяя папка с надписью «ОРИГИНАЛЫ. НЕ КОПИРОВАТЬ».
Артур в спальне что-то бубнил себе под нос, вероятно, репетируя следующую порцию оскорблений. Он не слышал, как Жанна взяла портфель за ручку.
Она не испытывала жалости. Жалость умерла в тот момент, когда он назвал её шлюхой. Сейчас она была хирургом, который ампутирует гангрену. А гангреной был её муж и всё, что с ним связано.
Жанна уверенно направилась в сторону санузла. Дверь была приоткрыта. Она вошла, включила яркий свет и поставила портфель на крышку стиральной машины. Унитаз сиял белизной — она сама мыла его вчера вечером, пока Артур пил пиво перед телевизором.
Она открыла крышку унитаза. Вода внизу была чистой и спокойной. Жанна достала из портфеля первую стопку бумаг. Это были какие-то акты сверки, скрепленные степлером. Плотная бумага, синие печати, размашистые подписи директоров. Жизнь и карьера её мужа, задокументированная на листах формата А4.
— Артур! — позвала она громко, четко. — Иди сюда, дорогой. Я хочу тебе кое-что показать.
Её голос прозвучал так странно, что в спальне стихло бормотание. Послышались шаркающие шаги.
— Чего тебе еще? — голос Артура приближался. — Извиняться надумала?
Жанна не ответила. Она разжала пальцы, и первая пачка документов шлепнулась в воду. Бумага мгновенно начала темнеть, впитывая влагу. Чернила поплыли. Жанна нажала на кнопку смыва. Водоворот с жадным шумом подхватил листы, закрутил их, сминая и утягивая в черную дыру канализации.
Она потянулась за следующей папкой — той самой, с красной наклейкой «ВАЖНО». В этот момент в дверном проеме появился Артур.
Артур застыл на пороге ванной, опираясь рукой о дверной косяк. Его пьяная улыбка сползла с лица медленно, словно тающий воск, обнажая под ней гримасу животного ужаса. Мозг, затуманенный коньяком, отказывался обрабатывать картинку: его жена, полуголая, в растерзанной блузке, стоит над унитазом и методично отправляет в канализацию смысл его жизни последних шести месяцев.
— Ты… ты что делаешь? — прохрипел он. Голос сорвался на фальцет. Ноги, еще секунду назад налитые свинцовой тяжестью, вдруг стали ватными.
Жанна даже не посмотрела на него. В её руках была толстая папка с красной маркировкой. Та самая. С оригиналами векселей и договорами поручительства. Бумага была плотной, качественной, с водяными знаками — такие документы приятно держать в руках, ощущая вес чужих денег и собственной значимости. Но сейчас Жанна держала их не как юрист, а как палач.
— А я уборку делаю, Артур, — спокойно ответила она. — Ты же сам сказал: мое место дома, на хозяйстве. Вот я и навожу порядок. Слишком много мусора накопилось.
Она ловким движением выхватила из папки увесистую стопку листов. Пальцы с идеальным маникюром сжались, сминая край документов.
— Нет! — взревел Артур, бросаясь к ней. — Нет! Стой, сука! Это оригиналы! Это «СтройМаш»! Меня убьют! Меня посадят!
Он подскочил к унитазу, пытаясь перехватить её руку, но опоздал ровно на долю секунды. Жанна разжала пальцы. Белые листы, исписанные мелким шрифтом, украшенные синими и гербовыми печатями, шлепнулись в воду. Они легли веером, перекрывая сток.
Артур, не брезгуя, рухнул на колени прямо на кафельный пол. Он сунул обе руки в унитаз, пытаясь выловить бумаги, пока они не намокли окончательно. Вода была ледяной. Он хватал скользкие листы, комкал их, прижимая к груди, пачкая свою майку-алкоголичку.
— Ты больная! Ты психопатка! — орал он, брызгая слюной и водой. — Ты понимаешь, сколько это стоит?! Это миллионы! Это моя карьера!
Жанна сделала шаг назад, чтобы он не задел её своими мокрыми руками. Она смотрела на мужа сверху вниз. Сейчас он, ползающий на коленях перед унитазом, вылавливающий размокшую бумагу, выглядел именно так, как она хотела. Жалким. Ничтожным.
— Твоя карьера? — переспросила она ледяным тоном. — А где была моя карьера, когда ты кромсал мое платье? Где было мое достоинство, когда ты орал на меня матом? Ты уничтожил мой вечер, Артур. Я уничтожаю твое завтра. Всё честно. Око за око. Тряпка за тряпку.
Пока он, трясясь, пытался разлепить слипшиеся страницы первого акта, Жанна достала из портфеля вторую часть документов. Это были нотариально заверенные копии устава и протоколы собрания акционеров. Без них дело в суде развалится, даже не начавшись. Восстановить их — это месяцы запросов, штрафы и несмываемое клеймо непрофессионала.
— Не смей… — Артур поднял на неё глаза. В них стояли слезы бессилия. — Жанна, не надо. Пожалуйста. Я тебя прошу. Я куплю тебе десять платьев. Я всё сделаю. Только не рви.
— Поздно торговаться, — отрезала она.
Вжик.
Звук разрываемой плотной бумаги в тесной ванной прозвучал оглушительно. Жанна рвала документы с наслаждением. Она рвала их на мелкие части, вкладывая в каждое движение всю ту боль и унижение, которые терпела последние часы. Клочки бумаги посыпались в унитаз, прямо поверх рук Артура, как белый снег на могилу его амбиций.
— Не-е-ет! — завыл он, пытаясь поймать падающие обрывки.
Но Жанна уже нажала кнопку слива.
Вода зашумела, мощный поток ударил из-под ободка. Водоворот подхватил бумажную кашу. Листы закружились в безумном танце. Чернила начали расплываться, окрашивая воду в грязно-синий цвет. Артур пытался закрыть сток ладонями, но напор был слишком сильным. Бумага ускользала сквозь пальцы, уходила в черную дыру канализации, унося с собой его надежды на партнерство в фирме, на премию, на уважение коллег.
— Уходи, — шептал он, глядя, как последние фрагменты печати «Генеральный директор» исчезают в трубе. — Останови это…
— Я еще не закончила, — безжалостно сказала Жанна.
Она перевернула портфель вверх дном и вытряхнула всё, что там оставалось: ежедневник в кожаном переплете, флешки, визитницу, какие-то чеки и квитанции. Всё это с грохотом посыпалось в воду, которая еще не успела набраться в бачок.
— Флешка… — простонал Артур, глядя на маленький серебристый накопитель, лежащий на дне. — Там база клиентов… Там архив за три года…
— Теперь там только вода, — констатировала Жанна. — И знаешь, что самое смешное, Артур? Ты сам это сделал. Это твои руки держали ножницы. Я лишь завершила начатое тобой уравнение.
Артур сидел на полу, мокрый, грязный, обложенный комками размокшей целлюлозы, которую он успел вытащить. Эти жалкие, серые комки уже ничем не напоминали важные юридические документы. Это был мусор. Просто дорогой мусор. Он поднял один такой комок, сжал его в кулаке, и грязная вода потекла по его предплечью.
Он медленно поднялся с колен. Его шатало. Лицо стало серым, как старая штукатурка. Хмель выветрился мгновенно, оставив после себя лишь звенящую пустоту и осознание катастрофы. Он смотрел на жену, но видел перед собой не женщину, с которой прожил семь лет, а чудовище, которое только что сожрало его жизнь.
— Ты понимаешь, что ты натворила? — спросил он тихо. Его голос дрожал. — Меня уволят. Меня вышвырнут с волчьим билетом. Я больше нигде не устроюсь. Мы останемся без денег.
Жанна стояла, прислонившись бедром к раковине. Её разорванная блузка открывала плечо, на котором уже наливался синяк от его пальцев. Она посмотрела на свое отражение в зеркале, поправила выбившуюся прядь волос и только потом перевела взгляд на мужа.
— Мы? — она усмехнулась, и эта усмешка была острее ножниц. — Нет никаких «мы», дорогой. Есть я — специалист с безупречной репутацией, который завтра пойдет на работу и получит повышение. И есть ты — безработный неудачник, который пропил свои мозги и утопил свою карьеру в унитазе.
Она подошла к нему вплотную. Артур инстинктивно отшатнулся, ожидая удара, но она лишь брезгливо стряхнула с его плеча прилипший кусочек мокрой бумаги.
— Теперь мы оба безработные, дорогой, — повторила она свои слова, растягивая слоги, чтобы каждое слово вбивалось в его сознание гвоздем. — Только я найду работу за день. А ты… ты будешь долго объяснять, почему важнейшие документы компании оказались в канализации.
Артур стоял, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Он был раздавлен. Уничтожен. Морально кастрирован. Вся его агрессия, вся его напускная мужественность стекли вместе с водой в трубу.
— А теперь, — Жанна указала рукой на дверь ванной, — пошел вон.
— Что? — Артур моргнул.
— Проваливай. Из моей квартиры. Сейчас же.
— Но… куда? — он растерянно огляделся. — Сейчас ночь. Я раздет. У меня нет ключей…
— Меня это не волнует, — Жанна развернула его за плечи и с силой толкнула в коридор. — Иди к маме. Иди к друзьям. Иди под мост. Мне плевать. Но чтобы через минуту твоего духа здесь не было.
Она шла на него, тесня к входной двери. Артур пятился, спотыкаясь о разбросанную обувь. Он был настолько шокирован происходящим, что даже не сопротивлялся. Его мир рухнул, и он был просто обломком под завалами. Жанна, эта тихая, удобная Жанна, превратилась в фурию, и он боялся её до дрожи в коленях.
Артур пятился по узкому коридору, спотыкаясь о собственные пятки. Его глаза, расширенные от ужаса и непонимания, бегали по лицу жены, пытаясь найти там хоть каплю прежней, знакомой Жанны. Но её не было. Перед ним стоял чужой, расчетливый человек, у которого только что вырезали жалость, как ненужный аппендикс.
— Жанна, подожди… — бормотал он, упираясь спиной во входную дверь. Руки его дрожали, оставляя мокрые, грязные пятна на обоях. — Это же бред. Это просто истерика. Давай сядем, выпьем воды. Ну погорячились, с кем не бывает? Я все склею! Мы закажем экспертизу!
— Склеишь? — переспросила она, останавливаясь в шаге от него. На её губах играла та самая улыбка, которой обычно награждают умалишенных. — Ты думаешь, можно склеить то, что превратилось в кашу? Ты думаешь, можно склеить нашу жизнь, которую ты только что спустил в унитаз вместе со своим уважением ко мне?
Она резко развернулась и метнулась обратно в спальню. Артур выдохнул, решив, что буря миновала, что она пошла за успокоительным или просто спрятаться под одеяло. Он даже попытался стряхнуть с брюк налипшие ошметки бумаги, но они лишь размазывались серыми катышками. В голове пульсировала мысль: «Как восстановить документы? Господи, копий нет, сервер в офисе…».
Но Жанна вернулась через секунду. В руках она сжимала ком из изумрудного бархата — то, что осталось от её платья.
— Открой дверь, — приказала она.
— Нет, — Артур замотал головой. — Я никуда не пойду. Я здесь прописан. Это и моя квартира тоже. Ты не имеешь права. Я сейчас… я сейчас вызову полицию!
— Вызывай, — кивнула Жанна. — Но только чем? Твой телефон плавает в канализации вместе с твоим будущим. А стационарный я отключила полгода назад. Открывай дверь, Артур, или я помогу тебе выйти через окно. А мы на девятом этаже.
В её голосе было столько стали, что Артур понял: она не шутит. Сейчас, в эту минуту, она способна на всё. Адреналин превратил её в машину. Он медленно, негнущимися пальцами повернул замок. Механизм щелкнул, и этот звук показался выстрелом в тишине квартиры.
Жанна шагнула к нему, нависая, давя своей энергетикой. Артур был крупнее, тяжелее, но сейчас он казался себе маленьким мальчиком, которого поймали за кражей конфет. Он приоткрыл дверь. С лестничной клетки потянуло холодом, запахом табака и сырости.
— Но я же раздет… — жалобно проскулил он, глядя на свои босые ноги и домашние тапки. — На улице ноябрь. Я замерзну. Дай хоть куртку. Ключи… кошелек…
— Тебе не понадобятся деньги, — отрезала Жанна. — Ты же теперь иждивенец. А иждивенцы сидят дома. Только вот твой дом больше не здесь.
Она уперлась ладонями ему в грудь. Ладони были горячими, жесткими.
— Помнишь, ты орал, что сам разнесешь мой офис? — тихо, почти интимно спросила она, глядя ему в глаза. — Что я строю карьеру через постель? Так вот, Артур. Я строила её через адский труд. А ты свою разрушил через собственную глупость и ревность. Теперь мы в равных условиях. Оба на дне. Только я оттолкнусь и всплыву, а ты захлебнешься.
Она толкнула его. Резко, сильно, вкладывая в этот толчок всё презрение пяти лет брака, где её успехи обесценивались, а его неудачи лелеялись. Артур не удержался. Он вывалился на бетонный пол лестничной площадки, едва не ударившись головой о перила.
Он стоял там, в грязной майке, мокрых штанах, растерянный и жалкий, под тусклым светом мигающей лампочки подъезда.
— Жанна! — крикнул он, делая попытку шагнуть обратно в тепло прихожей.
— А это тебе на память! — крикнула она.
Жанна с размаху швырнула ему в лицо охапку изрезанного бархата. Зеленые лоскуты, некогда бывшие шедевром итальянских портных, ударили его по лицу мягкими, унизительными пощечинами и рассыпались у его ног, как опавшая листва.
— Носи на здоровье. Дефилируй, — выплюнула она последнее слово.
Артур стоял, облепленный обрезками ткани, глядя на жену. В этот момент он осознал всё. Не будет примирения. Не будет разговоров на кухне. Не будет утра, когда можно сказать «прости» и сделать вид, что ничего не случилось. Это был конец. Абсолютный, бесповоротный финал.
— Ты пожалеешь, — просипел он, но в его голосе не было угрозы, только страх.
— Я уже пожалела, — ответила Жанна. — Семь лет назад, когда сказала тебе «да» в загсе. Но сегодня я исправила эту ошибку.
Она взялась за ручку двери. Артур дернулся вперед, но лязг захлопываемой тяжелой металлической двери отрезал его от прошлой жизни.
Щелк. Один оборот замка. Щелк. Второй. Щелк. Третий — контрольный, ночной засов.
Артур остался один. В пустом, гулком подъезде. Без ключей, без денег, без телефона, без документов, без работы и без жены. У его ног валялись зеленые тряпки, а руки все еще пахли туалетной водой и размокшей бумагой.
Он прислонился лбом к холодному металлу двери. Он ждал криков, ждал, что она откроет, ждал хоть какого-то звука. Но за дверью была тишина. Мертвая, плотная тишина. Жанна не плакала, не била посуду, не звонила подругам. Она просто вычеркнула его из жизни, как вычеркивают неудачный пункт из списка покупок.
Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, послышались голоса соседей. Артур сполз по стене на корточки, подбирая под себя босые ноги в тапках. Он посмотрел на изрезанный рукав платья, лежащий на грязном бетоне, и впервые за вечер по-настоящему, осознанно, завыл — тихо, сквозь зубы, понимая, что в этот раз он проиграл всё, и винить в этом, кроме зеркала, ему некого…
