— Женя, я стою перед своим тридцать вторым местом, и у меня, кажется, галлюцинации. Потому что вместо моего «Крузака» там припаркована какая-то красная букашка, похожая на брелок от нормальной машины. Ты не в курсе, чей это металлолом и почему он стоит на моей собственности?
Ольга сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев. В подземном паркинге было сыро и гулко. Сверху, с перекрытий, капала вода, монотонно разбиваясь о бетонный пол, а вентиляция гудела с натужным, давящим звуком. Этот гул обычно успокаивал её после рабочего дня — он означал, что она дома, в безопасности, что сейчас она поднимется на лифте и выдохнет. Но сегодня этот звук только усиливал раздражение. Свет фары её внедорожника хищно высвечивал чужака: ярко-красный «Матиз» или что-то подобное, втиснувшийся между колоннами нагло и криво, заняв полтора метра лишнего пространства.
— А, ты уже приехала? — голос мужа в трубке звучал расслабленно, на фоне слышался какой-то сериал или стрим. — Слушай, Оль, не кипятись. Это Леночкина машинка. С работы коллега, помнишь, я рассказывал? Мы вместе проект закрывали сегодня.
— Леночкина, — повторила Ольга, чувствуя, как внутри начинает закручиваться тугая пружина. Не злость даже, а холодное недоумение. — И что Леночкина машинка делает на моем парковочном месте, за которое я, напомню, плачу коммуналку?
— Ну, мы засиделись с отчетами, я предложил подбросить её до метро, а она говорит, что боится машину на улице бросать. Там ливень стеной, темень, район у нас сам знаешь какой, зеркала срывают, наркоманы шастают. Она девочка пугливая, водит недавно. Я ей сказал: «Да ставь к нам, у нас тепло и охрана». Ты же все равно поздно обещала быть, я думал, вы разминетесь или ты во дворе кинешь. Ты же профи, тебе не сложно.
Ольга медленно выдохнула через нос. Воздух в паркинге пах резиной и бензином. «Ты же профи». «Тебе не сложно». Эти фразы царапнули сильнее, чем сам факт захвата территории.
— Женя, — произнесла она ровно, стараясь не повышать голос, чтобы эхо не разносило их семейные дрязги по всему этажу. — Ты сейчас серьезно? Ты пустил постороннюю бабу на частную территорию, а мне, законной владелице, предлагаешь искать место во дворе? В ливень?
— Оль, ну что ты начинаешь, а? Какая «баба»? Это Лена. Ей страшно. Будь человеком. Там мест на улице полно, я в окно смотрел. Не делай трагедию на пустом месте. Поднимайся, я пельмени сварил.
В трубке раздались гудки. Он просто сбросил. Решил, что вопрос закрыт, что инцидент исчерпан его великодушным разрешением жене поискать место где-нибудь еще.
Ольга смотрела на красную малолитражку еще секунд десять. Ей захотелось нажать на газ и просто въехать в этот красный бок своим тяжелым бампером, сдвинуть эту игрушку в стену. Но она была слишком прагматична для этого. Включив заднюю передачу, она резко выкрутила руль. Камера заднего вида показала серую стену. Парктроники истерично запищали, вторя её состоянию.
Выезд из паркинга занял время. Пришлось пропускать въезжающего соседа, который удивленно посмотрел на неё — все знали, что Ольга ставит машину внизу. На улице действительно разверзлись хляби небесные. Осенний ледяной дождь хлестал по лобовому стеклу, дворники метались, не успевая счищать потоки воды. Двор был забит. Мест не было ни у подъезда, ни у детской площадки. Те «полно мест», о которых говорил Женя, существовали только в его воображении.
Ольга кружила по двору минут пятнадцать. Фары выхватывали грязные лужи, плотно стоящие ряды машин, переполненные мусорные баки. Наконец, ей удалось втиснуться в узкий карман у трансформаторной будки, в самом дальнем и неосвещенном углу двора. Колеса чавкнули, погружаясь в раскисшую жижу — асфальт здесь заканчивался.
Она заглушила двигатель. Тишина в салоне была обманчивой, потому что снаружи барабанил дождь. Зонта у неё не было — зачем зонт человеку, который из офисного гаража едет в домашний паркинг? Ольга накинула капюшон пальто, взяла сумку и распахнула дверь.
Холодная вода мгновенно ударила в лицо. Ветер рванул полу пальто. Первый же шаг — и дорогой замшевый ботинок по щиколотку ушел в ледяную грязь. Ольга выругалась сквозь зубы, выдернула ногу и быстро пошла к подъезду, перепрыгивая через лужи, чувствуя, как вода затекает за шиворот.
Пока она шла эти двести метров, в голове прокручивалась картина: её сухой, чистый бетонный бокс, освещенный и безопасный. И красная машина чужой женщины, стоящая там. Эта «Леночка» сейчас, наверное, уже дома, пьет какао. А Ольга, хозяйка квартиры и паркинга, месит грязь, как бездомная собака.
Она ворвалась в подъезд мокрая, злая и униженная. Консьержка кивнула ей, но Ольга даже не заметила. В лифте она посмотрела на себя в зеркало: тушь слегка потекла, волосы прилипли к лбу, на бежевом пальто темнели пятна от брызг.
Ключ повернулся в замке мягко. Дверь открылась, и в лицо пахнуло теплом, запахом лаврового листа и вареного теста. В коридоре горел свет. На вешалке висела куртка Жени, его кроссовки стояли небрежно, один на другом.
Евгений вышел в прихожую, жуя. Он был в домашних тренировочных штанах и растянутой футболке, босой, довольный и сухой. Увидев жену, с которой капала вода на ламинат, он на секунду замер, перестал жевать, но потом натянул на лицо виноватую, но в то же время снисходительную улыбку.
— Ого, ну ты и водолаз, — хохотнул он, вытирая руки о штаны. — Я же говорил, дождь сильный. Ну ничего, зато прогулялась, воздухом подышала. Проходи, давай куртку повешу. Ну чего ты встала как памятник?
Ольга не шевелилась. Она стояла на пороге, не разуваясь, и грязная вода с её ботинка медленно растекалась темной лужицей по светлому полу. Она смотрела на мужа, и ей казалось, что она видит его впервые. Не Женю, с которым они прожили два года, а какого-то чужого, наглого квартиранта, который почему-то решил, что имеет право распоряжаться её жизнью.
— Ключи, — произнесла она тихо, не двигаясь с места.
— Что? — Женя моргнул, не понимая. — Какие ключи? От машины?
— От паркинга. Карточка-пропуск. Где она?
Женя отвел глаза, почесал затылок и как-то сразу сдулся, став меньше ростом.
— Оль, ну ты чего начинаешь с порога? Ну давай поедим, обсудим…
— Где. Моя. Карта? — раздельно, чеканя каждое слово, повторила Ольга.
— Ну… У Лены, — буркнул он, словно признаваясь в том, что съел последнюю конфету. — Ей же выехать надо будет завтра. Я дал ей дубликат, который у нас запасной лежал. Оль, ну ей рано на работу, она тихонько выедет и в почтовый ящик кинет. Что такого-то?
Ольга медленно расстегнула пальто, стряхнула капли на пол и шагнула к нему. В её глазах не было ни истерики, ни слез, только холодное, брезгливое презрение.
Ольга прошла мимо мужа, даже не задев его плечом, словно он был пустым местом, предметом интерьера, который вдруг оказался некстати на проходе. Она не стала разуваться аккуратно, как обычно. Грязные, мокрые ботинки остались стоять прямо посреди светлого коврика, оставляя на нём жирные черные следы. Она прошла в кухню, бросила сумку на стол, сдвинув в сторону тарелку с дымящимися, но уже не вызывающими аппетита пельменями, и повернулась к Евгению.
Тот семенил следом, всё ещё пытаясь удержать на лице маску добродушного миротворца, хотя в уголках глаз уже затаился страх. Он чувствовал, что перегнул палку, но признаться в этом для него означало потерять лицо.
— Оль, ну хватит дуться, — заныл он, прислонившись бедром к кухонному гарнитуру. — Ты же умная женщина. Пойми ситуацию. Лена — она такая… ну, беспомощная, что ли. Она только права получила, для неё парковка задом — это как высшая математика. А тут ливень, темнота. Я просто проявил человечность. Неужели тебе жалко куска бетона на одну ночь?
Ольга молча смотрела на него, расстегивая пуговицы мокрого пальто. Ей было холодно, но этот холод шел не от одежды, а откуда-то изнутри, из солнечного сплетения, где умирало уважение к человеку, стоящему перед ней.
— Человечность, значит, — наконец произнесла она. Голос был сухим и шершавым, как наждачная бумага. — Женя, ты, кажется, перепутал понятия. Человечность — это когда ты отдаешь свое. Свою рубашку, свой обед, свое время. А когда ты берешь мое имущество, купленное на мои деньги до нашего брака, и отдаешь его посторонней бабе, чтобы пустить ей пыль в глаза — это не человечность. Это воровство. И дешевые понты.
Евгений вспыхнул. Красные пятна пошли по его шее.
— Да что ты заладила: мое, твое! Мы семья или кто? У нас все общее!
— Общее? — Ольга горько усмехнулась. — Интересно получается. Ипотека за эту квартиру — моя. Коммуналка и взносы за паркинг — мои. Продукты в холодильнике — в основном тоже мои, потому что твой вклад в бюджет уходит на твои «хотелки» и бензин. А теперь, выходит, и мое личное пространство стало общим с какой-то Леночкой? Ты Робин Гуд хренов, Женя. Только Робин Гуд грабил богатых, чтобы отдать бедным, а ты грабишь жену, чтобы подлизаться к коллеге.
— Я не подлизываюсь! — рявкнул он, отлипая от столешницы. — Я просто помог человеку! Почему ты такая мелочная? Тебе что, убудет? У тебя «Крузак», ты на бордюр заскочила и стоишь спокойно. А у неё «Матиз», ей страшно! Там во дворах зеркала срывают, ты сама говорила!
— Вот именно, Женя. Там срывают зеркала. Там царапают двери. Там сливают бензин. И именно туда ты отправил меня. Свою жену. Ты не подумал о том, что мне будет страшно идти по темному двору? Что мне могут дать по голове в подворотне? Нет. Тебе было плевать на мою безопасность. Тебе было важно, чтобы Леночка не промочила ножки и спала спокойно, зная, что её корыто под охраной.
Она подошла к нему вплотную. Евгений невольно отшатнулся, наткнувшись спиной на холодильник. От Ольги пахло дождем и дорогими духами, но этот запах сейчас казался ему запахом надвигающейся грозы.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросила она тихо, глядя ему прямо в глаза. — Ты расставил приоритеты. И я в этом списке оказалась ниже твоей коллеги. Ты пожертвовал моим комфортом, моим имуществом и моей безопасностью ради того, чтобы выглядеть героем в глазах чужой женщины. Ты купил её восхищение за мой счет.
— Ты преувеличиваешь! — Евгений попытался перейти в наступление, но его голос сорвался на фальцет. — Ты просто ревнуешь! Это глупая, бабская ревность! Лена мне просто друг, мы работаем вместе!
— Если бы ты отдал ей свое место, я бы слова не сказала, — перебила его Ольга жестко. — Если бы ты сам пошел спать в машину, чтобы освободить ей диван, я бы покрутила пальцем у виска, но промолчала бы. Но ты распорядился моим. Ты влез в мои границы так грубо, как не делал еще никто. Ты хоть на секунду задумался, каково мне было кружить по району под ливнем, зная, что мое место занято?
— Ты сильная, ты справишься, — буркнул он, отводя взгляд. — А она слабая.
Это стало последней каплей. Слово «сильная» прозвучало как приговор. Как оправдание любой подлости. «Ты сильная — значит, на тебе можно возить воду. Ты сильная — значит, тебя можно задвинуть, подвинуть, выгнать в дождь, а заботу отдать той, кто умеет хлопать глазками и прикидываться дурой».
Ольга почувствовала, как внутри что-то щелкнуло и окончательно встало на свои места. Пазл сложился. Дело было не в парковке. Дело было в том, что все эти два года она тащила на себе быт, решения, ответственность, а он удобно устроился за её спиной, играя в главу семьи, когда это было выгодно, и прячась за её «силу», когда возникали проблемы. А теперь он нашел объект, с которым можно чувствовать себя большим и значимым, но ресурсы для этого «величия» он продолжал тянуть из Ольги.
— Значит, я сильная, а она слабая, — медленно повторила Ольга, кивая своим мыслям. — Хорошо. Очень удобная позиция. Только ты забыл одну вещь, Женя. Сильные люди, когда их предают, не плачут в подушку. Они принимают решения.
Она резко развернулась и пошла в спальню.
— Ты куда? — крикнул ей вслед Евгений, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Оль, давай нормально поговорим! Ну хочешь, я сейчас спущусь, попробую перегнать твою машину поближе? Ну, извини, ну сглупил!
— Поздно, — донеслось из коридора. — Ты свой выбор сделал. Ты выбрал комфорт Леночки. А я теперь выберу свой.
Ольга вернулась через минуту. В руках у неё был телефон. Она не смотрела на мужа, её пальцы быстро бегали по экрану, находя нужный номер в записной книжке.
— Ты кому звонишь? Маме? — усмехнулся Евгений, пытаясь вернуть браваду. — Жаловаться будешь?
— Нет, не маме, — Ольга подняла на него ледяной взгляд и нажала кнопку вызова. — Я звоню людям, которые решают проблемы с незаконным захватом собственности. Ты сказал, что у Леночки дубликат моего ключа? Отлично. Значит, она проникла на территорию незаконно, используя украденный доступ.
Евгений побледнел. До него начал доходить смысл происходящего, но он всё еще не верил, что жена пойдет до конца.
— Ты что, в полицию? Оль, не дури! Это же скандал на работе! Меня засмеют!
— Нет, не полиция. Гораздо проще и эффективнее, — Ольга поднесла телефон к уху. — Алло? Служба охраны комплекса? Добрый вечер. Это Ольга Николаевна, тридцать второе место. Да. У меня на месте стоит посторонний автомобиль без пропуска на лобовом стекле. Да, незаконное проникновение. Нет, я не давала разрешения. Я прошу вызвать эвакуатор и убрать транспортное средство с моей частной собственности. Да, немедленно.
Евгений застыл с открытым ртом. Он смотрел на жену, как на сумасшедшую, которая только что нажала красную кнопку запуска ядерной ракеты прямо у них на кухне.
Евгений метнулся к ней через всю кухню, опрокинув стул. Грохот упавшей мебели показался выстрелом в напряженной тишине квартиры. Его лицо, еще минуту назад выражавшее снисходительную лень, теперь перекосило от паники. Глаза бегали, а руки тряслись, пытаясь выхватить у жены смартфон.
— Ты что, совсем больная?! — заорал он, брызгая слюной. — Отмени! Сейчас же перезвони и отмени! Ты хоть понимаешь, что делаешь? Это эвакуатор! Это штрафстоянка! Лена выйдет утром, а машины нет! У неё истерика будет, она на работу опоздает! Как я ей в глаза смотреть буду?!
Ольга легко уклонилась от его неуклюжего выпада. Она была спокойна тем страшным, мертвым спокойствием, которое наступает, когда внутри выгорает всё: и любовь, и жалость, и надежда. Она спрятала телефон в карман джинсов, словно запечатывая приговор.
— А как ты мне в глаза смотришь, Женя? — спросила она тихо. — Нормально? Ничего не жмёт? Ты сейчас беспокоишься о том, что Леночка на работу опоздает. А о том, что твоя жена только что месила грязь в подворотне, рискуя получить монтировкой по голове от наркоманов, ты не думаешь. Тебе плевать.
— Да при чем тут ты?! — взвизгнул он, хватаясь за голову. — Ты — это ты! Ты своя! А она человек посторонний, перед ней неудобно! Господи, какая же ты мелочная сука, Оль! Из-за паршивого куска асфальта ты готова человеку жизнь испортить? Я думал, ты великодушная, а ты… Ты просто ревнивая истеричка!
Он судорожно полез в карман своих спортивных штанов, выуживая свой телефон. Пальцы не попадали по кнопкам. Он явно пытался позвонить своей драгоценной коллеге, чтобы предупредить, спасти, выслужиться.
Ольга наблюдала за этими жалкими потугами с брезгливостью энтомолога, рассматривающего навозного жука. Вот он — человек, с которым она делила постель и планы на будущее. Мужчина, который сейчас, в критической ситуации, думал не о сохранении семьи, а о том, как бы не упасть в грязь лицом перед какой-то девицей из бухгалтерии.
— Не старайся, — бросила она. — Связи на минус первом этаже почти нет. Пока ты дозвонишься, пока она накинет пальто и спустится, эвакуатор уже сделает свое дело. Охрана у нас работает быстро, ты же знаешь. Они очень не любят, когда на территорию проникают по чужим пропускам.
Евгений замер с телефоном у уха. В его взгляде появилась настоящая ненависть.
— Ты это специально, — прошипел он. — Ты хочешь меня унизить. Ты хочешь показать, кто в доме хозяин, да? Ткнуть меня носом, что квартира твоя, парковка твоя, а я тут никто?
— Ты сам себя унизил, Женя. В тот момент, когда решил быть добреньким за мой счет, — Ольга шагнула к нему, заставляя его отступить к окну. — Ты думал, я проглочу? Думал, покиваю головой и пойду искать место у мусорных баков, лишь бы твое эго не пострадало? Ошибся.
В этот момент за окном, сквозь шум дождя, пробился характерный звук тяжелого дизельного двигателя и писк заднего хода. Желтые проблесковые маячки эвакуатора скользнули по потолку кухни, разрезая полумрак тревожными вспышками. Евгений дернулся к окну, прилип лицом к стеклу, пытаясь разглядеть, что происходит внизу, у въезда в паркинг.
— Едут… — выдохнул он. — Оля, ну пожалуйста! Ну хватит! Я всё понял! Давай я сейчас сам спущусь, сам выгоню эту машину! Только не эвакуатор! Это же позор!
Он повернулся к ней, и в его глазах стояли слезы. Слезы страха за свою репутацию «хорошего парня».
Ольга смотрела на него и чувствовала, как последние ниточки, связывавшие их, рвутся с сухим треском. Больше не было ничего. Пустота. И в этой пустоте родилась ярость — холодная, расчетливая, очищающая.
— Поздно, — отрезала она. — Процесс запущен. И не только с машиной.
Она набрала в грудь воздуха, чтобы высказать всё, что накипело за этот вечер, за эти два года компромиссов и его инфантильности. Слова вылетали из неё, как пули, каждое попадало точно в цель.
— Ты отдал мое место на подземной парковке своей коллеге, с которой ты, якобы, просто дружишь, потому что ей страшно ставить машину на улице? А мне ты предложил искать место во дворах, где срывают зеркала? Ты заботишься о чужой бабе за мой счет! Ты предатель и тряпка! Ключи от паркинга и от квартиры на стол! Я аннулирую твой пропуск в свою жизнь прямо сейчас!
Евгений опешил. Он никогда не слышал от неё таких слов. Он привык, что Ольга сглаживает углы, что она «мудрая», что она понимает. А сейчас перед ним стояла чужая женщина, которая смотрела на него как на врага.
— Ты… Ты меня выгоняешь? — пролепетал он, не веря своим ушам. — Из-за парковки? Серьезно? Оль, это бред! Мы же семья! Куда я пойду на ночь глядя? Там ливень!
— Туда же, куда ты отправил меня, — жестко ответила Ольга. — На улицу. В темноту. В опасность. Только у меня хотя бы машина есть, а у тебя теперь ничего нет.
Она протянула руку ладонью вверх. Требовательно. Бескомпромиссно.
— Ключи. Сейчас же.
Евгений попытался усмехнуться, перевести всё в фарс, в нелепую ссору, которая закончится бурным примирением в постели.
— Да пошла ты, — фыркнул он, пытаясь протиснуться мимо неё в коридор. — Проспишься, успокоишься — поговорим. Я не собираюсь участвовать в этом цирке. Пойду в гостиной лягу.
Но Ольга преградила ему путь. Она была ниже его ростом, но сейчас казалась несокрушимой скалой.
— Ты не понял, Женя. Это не просьба. Это выселение. Ты нарушил правила общежития. Ты привел в наш дом чужие интересы, поставив их выше моих. Ты украл мой ключ доступа и передал его третьему лицу. Для меня это — предательство. А с предателями я под одной крышей не сплю.
Она развернулась, прошла в спальню. Евгений, почуяв неладное, поплелся за ней. Он увидел, как Ольга рывком достала с антресоли его старый дорожный чемодан — тот самый, с которым он переехал к ней два года назад из съемной «однушки». Чемодан с грохотом упал на пол, подняв облачко пыли.
— У тебя десять минут, — сказала она, открывая молнию. — Время пошло. Если не уложишься — остальное полетит с балкона. И поверь мне, я это сделаю с огромным удовольствием.
— Ты не посмеешь, — прошептал он, но в голосе уже не было уверенности. Он видел её лицо. Такое выражение лица бывает у хирургов перед ампутацией гангренозной конечности. Необходимо, больно, но неизбежно.
— Посмею, Женя. Еще как посмею. Я же сильная, помнишь? А ты теперь можешь быть слабым. Можешь идти к своей Леночке, плакаться ей в жилетку. Может, она тебя пустит погреться. В «Матиз». Если успеет его поймать.
Ольга начала вышвыривать его вещи из шкафа. Рубашки, джинсы, носки — всё летело в чемодан бесформенной кучей. Она не складывала их аккуратно, как делала раньше, собирая его в командировки. Она просто избавлялась от мусора.
— Стой! Что ты делаешь?! Это мои вещи! — заорал Евгений, пытаясь перехватить её руки.
Ольга резко оттолкнула его.
— Ключи на стол! — рявкнула она так, что он отшатнулся. — Или я вызываю наряд и оформляю кражу имущества. Ключ-карта стоит денег. И я заявление напишу, не сомневайся.
Евгений, тяжело дыша, полез в карман. Он достал связку ключей, звякнувшую в тишине спальни как похоронный колокол по их браку, и с силой швырнул её на кровать.
— Подавись ты своими ключами! — выплюнул он. — Больная психопатка! Да кому ты нужна такая, со своим гонором? Думаешь, я пропаду? Да меня любая баба с руками оторвет!
— Вот и отлично, — Ольга сгребла связку и сунула в карман. — Пусть отрывают. Главное — подальше от моей квартиры. Собирайся. Время тикает.
Молния на чемодане застегнулась с противным, визжащим звуком, словно кто-то провел ножом по стеклу. Чемодан раздулся, его бока выпирали буграми — внутри в хаотичном беспорядке были спрессованы свитера, футболки и даже, кажется, один кроссовок, который Ольга запихнула туда в последнюю очередь.
— Забирай, — она пнула тяжелый баул ногой в сторону коридора. — Ноутбук я тебе положила сверху. Зарядку купишь сам, у тебя же теперь много свободных денег, раз за парковку платить не надо.
Евгений стоял посреди разгромленной спальни, часто дыша. Его лицо пошло красными пятнами, кулаки сжимались и разжимались, но подойти к жене он не решался. В её позе, в том, как она стояла, скрестив руки на груди, было столько ледяного спокойствия, что любой его выпад разбился бы об эту стену равнодушия.
— Ты пожалеешь, Оля, — прошипел он, хватаясь за ручку чемодана. — Ты будешь выть от одиночества в этой бетонной коробке. Кому ты нужна со своим характером? Ты же не женщина, ты калькулятор! У тебя вместо сердца — счетчик банкнот!
— Лучше быть калькулятором в сухой квартире, чем идиотом под дождем, — парировала она, даже бровью не поведя. — Иди, Женя. Не задерживай очередь. У меня на этот вечер еще были планы: принять ванну и выпить вина. Без тебя.
Он дернул чемодан так, что колесики оставили черную черту на ламинате. Поволок его в прихожую, задевая углы и сбивая со стен фотографии в рамках — их счастливые лица, улыбки из отпуска в Турции, какие-то глупые селфи. Рамка треснула, упав на пол, но никто из них даже не посмотрел вниз. Это был уже просто мусор. Прошлое, которое стремительно обесценивалось с каждой секундой.
В прихожей Евгений замешкался. Он лихорадочно шарил по вешалке, срывая свою куртку, шарф, пытаясь натянуть ботинки, не развязывая шнурков. Его движения были дергаными, жалкими. Он всё еще надеялся, что Ольга сейчас остановит его, скажет, что это глупая шутка, истерика, что можно всё переиграть. Но Ольга молча открыла входную дверь.
С лестничной площадки потянуло сквозняком и запахом чужой жареной картошки.
— Ты даже не спросишь, куда я пойду? — он выпрямился, застегивая куртку, и в последний раз попытался заглянуть ей в глаза, найти там хоть каплю сочувствия. — На улице ночь. У меня нет ни брони в отеле, ни друзей в этом районе.
— У тебя есть Леночка, — напомнила Ольга с ядовитой вежливостью. — И её машина. Ах да, машина, скорее всего, уже едет на штрафстоянку. Но ты же рыцарь, Женя. Ты можешь поехать следом. Сядешь в кабину к эвакуаторщику, расскажешь ему свою печальную историю о том, как злая жена не оценила широту твоей души. Может, он тебя пожалеет и пустит переночевать в кабине.
— Стерва, — выплюнул он. — Какая же ты стерва. Я рад, что мы расстаемся. Я задыхался с тобой! Я жил как в тюрьме!
— Дверь открыта, — Ольга указала рукой на выход. — Свобода прямо перед тобой. Наслаждайся. И пропуск на работу не забудь вернуть, когда будешь забирать трудовую книжку. Думаю, после истории с машиной и эвакуатором, твоя карьера в той фирме тоже под вопросом. Сплетни в бухгалтерии распространяются быстрее вируса.
Евгений побагровел. Он схватил чемодан, чуть не уронив его на ногу, и шагнул за порог. Колесики гулко загрохотали по плитке подъезда.
— Я еще вернусь за остальными вещами! — крикнул он уже от лифта, оборачиваясь. — И за телевизором! Мы его вместе покупали!
— Чек на мое имя, — ответила Ольга и с наслаждением захлопнула тяжелую металлическую дверь.
Звук закрывающегося замка прозвучал как самый приятный звук в мире. Два оборота верхнего, два оборота нижнего. Потом щелчок ночной задвижки. Всё. Периметр закрыт. Герметизация завершена.
Ольга прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Она ждала, что сейчас её накроет. Что польются слезы, начнется тремор рук, придет осознание краха семьи. Но ничего этого не было. Внутри была звенящая, хрустальная пустота и невероятное облегчение. Словно она два года носила на плечах рюкзак с камнями, и вот, наконец, сбросила его в пропасть. Никаких «мы». Только «я». Моя квартира. Моя тишина. Мои правила.
Она не стала убирать грязь в прихожей. Просто перешагнула через лужу, оставленную её ботинками, прошла в темную гостиную и подошла к окну.
Ливень на улице не прекращался. Вода хлестала по стеклам, размывая огни ночного города в абстрактные пятна. Ольга посмотрела вниз, во двор. С высоты шестнадцатого этажа мир казался игрушечным и незначительным.
У подъезда мигали желтые огни. Эвакуатор уже выезжал со двора, увозя на платформе мокрую красную букашку. Работа была сделана чисто и оперативно.
А через минуту из подъезда вывалилась маленькая фигурка с большим чемоданом. Евгений. Он выскочил под ледяные струи дождя, не открывая капюшона, и растерянно завертел головой. Он побежал к тому месту, где, по его расчетам, должна была стоять машина его «подруги», надеясь, видимо, укрыться там от непогоды и позвонить своей пассии.
Но на том месте была лишь пустая черная лужа, в которой пузырилась дождевая вода.
Ольга видела, как он замер. Как опустил руки. Чемодан остался стоять рядом, мокнуть под потоками воды. Евгений был один посреди огромного, враждебного двора. Без ключей, без квартиры, без машины, без жены, которую он предал ради дешевого понта, и даже без того самого «Матиза», который он так старательно оберегал.
Ольга усмехнулась своим отражением в темном стекле. Ей не было его жалко. Жалость — это чувство для близких. А чужих людей, которые пытаются вытереть об тебя ноги, не жалеют. Их вычеркивают.
Она задернула плотную штору, отсекая от себя и дождь, и бывшего мужа, и всю эту грязь.
— Алиса, — громко сказала она в пустоту квартиры. — Включи джаз. И поставь чайник.
В квартире загорелся мягкий свет, и приятная музыка заполнила пространство, вытесняя остатки скандала. Жизнь продолжалась. И теперь она обещала быть чертовски комфортной…
