— Паш, транзакция отклонена. Пишет «недостаточно средств». Ты что, перекинул деньги на другой счет, пока я спала? — Марина убрала руку с тачпада и с трудом повернулась на компьютерном кресле.
Ее живот, огромный и твердый, как баскетбольный мяч, уперся в край стола. Девятый месяц давался тяжело: спина ныла тупой, изматывающей болью, а ноги к вечеру напоминали налитые водой колоды. Она хотела поскорее закончить с оплатой контракта, закрыть ноутбук и лечь, подложив под поясницу специальную подушку-валик. Договор с перинатальным центром лежал слева от клавиатуры — три листа плотной бумаги, гарантия того, что роды пройдут с выбранным врачом, анестезиологом и в отдельной палате с душем, а не в общем боксе на четверых, где стоны соседок сводят с ума.
Паша сидел на диване, уткнувшись в телефон. Он даже не поднял головы, продолжая скроллить ленту новостей с таким видом, будто от этого зависела судьба человечества.
— Глюк какой-то, наверное, — буркнул он, не отрываясь от экрана. — Банковское приложение обновляли вчера, может, висит. Попробуй позже. Или завтра. Куда нам торопиться? Срок у тебя только через две недели.
— Паш, это не «глюк», — голос Марины звучал ровно, но внутри начала подниматься холодная волна тревоги. Она знала этот его тон. Тон школьника, который не выучил урок и надеется, что учительница заболеет и не придет. — Я вижу остаток на карте. Четыре тысячи триста рублей. А там должно быть сто пятьдесят. Мы копили их семь месяцев. Где деньги?
Она снова развернулась к экрану. Цифры в углу личного кабинета светились неприятным красным цветом. История операций была еще не загружена полностью, колесико загрузки крутилось, гипнотизируя и раздражая.
Паша наконец отложил телефон. Он вздохнул так тяжело и демонстративно, словно Марина заставляла его разгружать вагоны с углем, а не отвечать на прямой вопрос о семейном бюджете. Он встал, прошел на кухню, шаркая тапками, и включил чайник. Шум закипающей воды наполнил квартиру, создавая иллюзию обычной бытовой суеты.
— Марина, не начинай, — крикнул он из кухни. — Ты сейчас накручиваешь себя. Тебе нельзя волноваться, гормоны играют. Ну, потратил я немного. Что теперь, расстрелять меня? Деньги — дело наживное. Заработаем еще. Я премию жду в следующем месяце.
Марина почувствовала, как ребенок внутри сильно толкнулся, словно тоже возмущенный услышанным. Она медленно встала, придерживая поясницу рукой, и пошла на кухню. Паша стоял спиной к ней, изучая содержимое навесного шкафчика, хотя прекрасно знал, что там только пачка гречки и банка кофе.
— «Немного»? — переспросила она, опираясь бедром о дверной косяк. — Сто сорок пять тысяч — это «немного»? Паша, завтра крайний срок оплаты контракта. Если мы не внесем деньги до обеда, бронь на врача слетит. Ты это понимаешь? Мы обсуждали это полгода. Мы выбирали клинику. Мы ездили туда на день открытых дверей.
Паша резко развернулся. В его глазах не было вины. Там читалось раздражение и какая-то упрямая, детская защита. Он выглядел как человек, которого незаслуженно обидели, поймав за руку в чужом кармане.
— Да сдался тебе этот платный центр! — выпалил он, взмахнув рукой. — Ты думаешь, там врачи другие? Те же самые, что и в районном роддоме, просто халаты чище и стены покрашены в персиковый цвет. Раньше вообще в поле рожали, и ничего, здоровые вырастали. А сейчас развели индустрию: «платные роды», «партнерские роды», «золотой унитаз в палате». Это всё маркетинг, Марин. Развод на бабки для таких впечатлительных, как ты.
Марина смотрела на мужа и не узнавала его. Человек, который еще месяц назад гладил её живот и говорил, что для их сына всё должно быть самым лучшим, теперь рассуждал как скупой бухгалтер, урезающий расходы на скрепки.
— Ты сейчас серьезно? — тихо спросила она. — Ты решил сэкономить на моем здоровье и безопасности нашего ребенка? Ты мне лекцию о маркетинге читаешь, чтобы не отвечать на вопрос, куда ушли деньги?
Она вернулась в комнату. Экран ноутбука наконец прогрузил историю операций. Верхняя строчка горела жирным шрифтом: «Re:Store, покупка. Сумма: 139 990 рублей». Дата: вчера, 18:45.
Марина замерла. Она перечитала строчку дважды, надеясь, что зрение её подводит. Но цифры не менялись. Почти сто сорок тысяч за один раз. В магазине техники. В то время, как он сказал, что задержался на совещании.
— Ты купил технику? — громко спросила она из комнаты. — Ты купил что-то в «Re:Store» на сто сорок тысяч? Себе? Новый макбук? Паша, у нас кроватка не куплена, мы хотели брать её с этих же денег после оплаты клиники. Ты в своем уме?
Паша вошел в комнату с чашкой чая в руках. Он поставил кружку на журнальный столик, стараясь не расплескать, и сел в кресло напротив жены. Его поза изменилась: теперь он сидел широко расставив ноги, скрестив руки на груди — поза хозяина положения, который готов снизойти до объяснений с неразумной женщиной.
— Не себе, — жестко сказал он. — Я не эгоист, в отличие от некоторых, кто думает только о своем комфорте. Я купил телефон Лере. Моей дочери. Потому что у неё, представь себе, тоже есть потребности. И эти потребности реальные, а не выдуманные, как твои «особые палаты».
Марина медленно опустилась обратно в компьютерное кресло. Воздух в комнате стал вязким и душным. Лера. Его четырнадцатилетняя дочь от первого брака. Девочка, которая приходила к ним раз в две недели, кривила лицо при виде домашней еды и никогда не убирала за собой посуду.
— Ты купил Лере телефон за сто сорок тысяч? — Марина произносила слова раздельно, словно пробовала их на вкус, и вкус этот был горьким, металлическим. — Из денег, отложенных на рождение твоего второго ребенка?
— Да, купил! — Паша повысил голос, переходя в наступление. — И не смей делать такое лицо. Ты не видела, в каком она была состоянии. Она позвонила мне в слезах. У всех в классе уже тринадцатые или четырнадцатые, а она ходит с «десяткой», как лохушка. Её засмеяли, Марин. Ты понимаешь, что такое буллинг в школе? Это травма на всю жизнь. Ребенок рыдал в трубку, говорила, что не пойдет в школу, что она изгой. Я что, должен был сказать: «Извини, доча, папа копит на элитные простыни для новой жены»? Я отец. Я должен защищать своего ребенка от унижений.
Марина смотрела на него и пыталась сопоставить масштабы. Унижение от старой модели айфона и риск рожать с дежурной бригадой, без эпидуральной анестезии, если она вдруг понадобится, и без гарантий.
— То есть, — Марина почувствовала, как внутри закипает злость, но это была не горячая истерика, а ледяная, расчетливая ярость, — психика подростка, которому стыдно ходить с телефоном двухлетней давности, для тебя важнее, чем здоровье твоего новорожденного сына и твоей жены? Ты это сейчас говоришь?
— Не передергивай! — Паша поморщился, словно от зубной боли. — Ничего с твоим сыном не случится. Роддомы везде одинаковые, государственные, бесплатные. По полису ОМС обязаны принять. А Лера — уже личность. У неё социальные связи, статус в классе. Ты взрослая баба, Марина, тебе тридцать лет. Ты можешь потерпеть пару дней в обычной палате. А она ребенок. Для неё это трагедия. Я не мог поступить иначе. Я мужик, я решил проблему.
Он отхлебнул чай, всем своим видом показывая, что тема закрыта и обсуждению не подлежит. Но Марина видела, как дрожат его пальцы, держащие кружку. Он боялся. Боялся не её, а того, что где-то в глубине души понимал: он совершил подлость. И чтобы заглушить этот голос совести, он сейчас будет нападать еще яростнее.
Марина молчала, и эта тишина давила на уши сильнее любого крика. Она смотрела на мужа, пытаясь найти в его лице хоть тень раскаяния, хоть малейший признак того, что он понимает чудовищность ситуации. Но Паша сидел в кресле с видом оскорбленного праведника, крепко сжимая кружку, словно это был штурвал тонущего корабля, который он героически пытался спасти. Его защита строилась на нападении, на этой извращенной логике, где каприз подростка приравнивался к гуманитарной катастрофе.
— То есть, давай уточним, — наконец произнесла Марина. Её голос был сухим и ломким, как старая бумага. — Ты считаешь, что социальный статус Леры в восьмом классе стоит сто сорок тысяч. А безопасность родов твоего сына, который должен появиться на свет через две недели, не стоит ничего? Потому что «бабы в поле рожали»?
Паша шумно выдохнул, поставил кружку на стол с таким стуком, что ложка внутри жалобно звякнула.
— Ты опять всё сводишь к деньгам! — воскликнул он, разводя руками. — Марин, ты не видела её глаз. Она же девочка. У них там свои законы, своя иерархия. Если у тебя нет последнего айфона, ты никто. Ты пустое место. Она мне сказала: «Папа, я не пойду в школу, надо мной смеются». Ты представляешь, какой это стресс? У неё переходный возраст, гормоны, психика нестабильная. А если бы она с собой что-то сделала из-за травли? Ты бы тогда была довольна?
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не от токсикоза, который давно прошел, а от омерзения. Паша мастерски жонглировал понятиями, подменяя реальную угрозу выдуманной трагедией.
— Она манипулирует тобой, Паша. И ты это прекрасно знаешь, — сказала Марина, опираясь рукой о поясницу. Спина горела огнем. — В прошлый раз это были брендовые кроссовки, потому что «в обычных ходят только лохи». До этого — поездка в лагерь за пятьдесят тысяч, потому что «там все подружки». Теперь телефон по цене подержанной машины. А наш ребенок? У него еще нет имени, но ты уже решил, что его потребности — это блажь.
— Младенцу всё равно! — перебил её Паша, вскакивая с кресла. Он начал мерить шагами комнату, размахивая руками. — Ну вот объясни мне, тупому, какая разница мелкому, в какой цвет покрашены стены в роддоме? Ему нужна сиська и сон. Всё! Он не оценит твою отдельную палату с телевизором. Он не поймет, что ты заплатила врачу сто тысяч, чтобы он тебя за ручку держал. Это всё твои хотелки, Марина! Твои страхи! А Лера — уже личность. Она всё понимает. Она запомнит этот жест. Она поймет, что отец её не бросил, что он её любит, несмотря на развод.
— Ты покупаешь её любовь, — тихо сказала Марина. — Ты откупаешься от чувства вины за то, что ушел из семьи. Но почему ты делаешь это за счет нас? За счет нашего бюджета? Мы откладывали каждую копейку. Я ходила в старом пуховике всю зиму, чтобы собрать эту сумму. А ты спустил всё за один вечер, чтобы твоя дочь могла похвастаться в школе?
Паша остановился напротив неё. Его лицо покраснело, на лбу выступила испарина. Он ненавидел, когда Марина говорила правду о его отношениях с первой семьей. Это была его больная мозоль, на которую нельзя было наступать.
— Я не откупаюсь! — рявкнул он. — Я забочусь! Я отец! И я не делю детей на «бывших» и «текущих». Лера — моя дочь. И она сейчас нуждается в поддержке больше, чем ты. Ты взрослая баба, ты справишься. У тебя организм заточен природой, чтобы рожать. Миллиарды женщин рожают бесплатно, и ничего, корона не падает. А у Леры сейчас формируется самооценка. Если я сейчас её не поддержу, она вырастет закомплексованной неудачницей.
Марина смотрела на него и видела перед собой чужого человека. Куда делся тот заботливый мужчина, который полгода назад выбирал с ней коляску и рассуждал о важности первого года жизни? Сейчас перед ней стоял испуганный, эгоистичный мальчик, который боялся быть «плохим папой» для капризной дочери, но совершенно не боялся стать предателем для беременной жены.
— Паша, у нас нет ничего, — Марина попыталась достучаться до его логики, игнорируя эмоции. — У нас нет коляски. У нас нет кроватки. Мы собирались купить это всё с остатка после оплаты контракта. Ты понимаешь, что ребенку негде спать? Ты понимаешь, что мне не в чем его везти из роддома?
— Да брось ты! — отмахнулся он, снова садясь в кресло и беря в руки телефон. — Коляску можно на «Авито» взять за копейки. Кроватку тоже. Или у друзей спросить, наверняка у кого-то валяется на балконе. Постираешь, помоешь — будет как новая. Не надо делать из этого трагедию. Главное — это любовь, а не новые вещи. А Лера… ей нужен был именно новый. В пленке. Чтобы она сама её сняла. Это важно для неё. Это ритуал.
— Ритуал? — переспросила Марина. — Снятие пленки с телефона за сто сорок тысяч — это теперь ритуал, который важнее здоровья брата?
— Да хватит тебе прикрываться здоровьем! — взвизгнул Паша. — Ты здоровая кобыла, анализы хоть в космос отправляй. Роды — это естественный процесс, а не операция на сердце. Родила, встала и пошла. А подростковая депрессия — это страшно. Я читал статьи. Дети из окон выходят из-за буллинга. Я спасал её психику!
Марина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Последняя ниточка, связывающая её с этим человеком, лопнула с тихим, едва слышным звоном. Он действительно верил в то, что говорил. Он убедил себя, что покупка дорогой игрушки — это акт спасения жизни, а лишение собственного новорожденного сына базового комфорта — это «воспитание скромности».
Она медленно подошла к комоду, где лежала папка с документами. Открыла верхний ящик. Пусто. Конверт, в котором лежала валютная «заначка» на самый крайний случай — двести долларов и сто евро — исчез.
— Паша, — сказала она очень тихо, не оборачиваясь. — А где конверт из комода? Там были деньги на такси и на выписку.
В комнате повисла тяжелая, вязкая пауза. Паша заерзал в кресле. Шуршание обивки прозвучало неестественно громко.
— Ну… — протянул он, стараясь придать голосу беззаботность, но вышло жалко. — Я подумал, раз уж я в торговом центре… Там акция была. Лере нужны были наушники. Оригинальные, понимаешь? Китайские не коннектятся нормально, звук плохой. А она музыку слушает постоянно, это её способ уйти от реальности. И чехол… И защитное стекло… В общем, я взял полный комплект. Чтобы два раза не ездить.
Марина закрыла ящик. Медленно. Аккуратно. Чтобы не хлопнуть. Теперь картина была полной. Он выгреб всё. Не просто основные сбережения, а всё подчистую, до последней копейки, оставив беременную жену с четырьмя тысячами на карте и пустым холодильником перед самыми родами. И всё это — ради «способа уйти от реальности» для девочки, которая живет в другой квартире, в тепле и сытости.
— То есть у нас ноль? — спросила Марина, поворачиваясь к нему.
— До зарплаты две недели, — буркнул Паша, не поднимая глаз. — Займем у мамы твоей, если приспичит. Или кредиткой расплатишься. Что ты трагедию устраиваешь на ровном месте? Я же не пропил эти деньги. Я вложил их в ребенка! В будущее!
Он всё еще считал себя героем. Благородным отцом, который пожертвовал комфортом ради счастья дочери. А Марина стояла посреди комнаты, чувствуя, как её собственный ребенок пинается внутри, словно пытаясь выбить себе право на существование в этом мире, где его отец уже расставил приоритеты не в его пользу.
— Ты сказал «кредитка», — глухо произнесла Марина, не отрывая взгляда от экрана телефона. Её пальцы побелели, сжимая тонкий корпус гаджета, который теперь казался единственной связью с реальностью. — Я только что обновила баланс. Там минус. Лимит исчерпан полностью, Паша. Куда делись еще двести тысяч кредитного лимита? Ты что, и туда добрался?
Паша, который только начал успокаиваться, снова напрягся. Он дернул плечом, словно отгоняя назойливую муху, и отвернулся к окну. За стеклом сгущались сумерки, такие же серые и безнадежные, как мысли Марины.
— Ну, раз уж пошел такой разговор… — он замялся, подбирая слова, но в его интонации снова прорезалась та самая агрессивная защита. — Я не мог купить подарок только Лере. Это было бы несправедливо по отношению к Егору. Ты же знаешь, они общаются. Если бы сестра пришла с новым айфоном, а он остался ни с чем, это породило бы конфликт между детьми. Ревность, обиды. Я должен поддерживать баланс.
Марина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Егор. Сын от первого брака, которому недавно исполнилось двенадцать.
— Ты купил Егору что? — спросила она шепотом. — Еще один телефон?
— Нет, зачем, — Паша махнул рукой, словно речь шла о покупке хлеба. — Игровую приставку. Пятую «Плойку» и пару игр к ней. Он давно просил, у всех пацанов уже есть, они по сети рубятся. А он как изгой, сидит со своим старым ноутбуком. Я закрыл гештальт, Марина. Теперь оба ребенка счастливы и не чувствуют себя ущемленными из-за развода родителей. Это вклад в их психологическое здоровье!
Марина медленно поднялась с кресла. Её движения были тяжелыми, механическими. Живот тянуло вниз, словно там лежал камень, но физическая тяжесть была ничто по сравнению с тем грузом, который обрушил на неё муж.
— Вклад в здоровье… — повторила она, глядя ему прямо в глаза. — Паша, ты понимаешь, что ты сделал? Ты не просто потратил наши накопления. Ты загнал нас в долги перед банком. Мы не просто без денег на роды, мы в минусе. Нам не на что купить памперсы. Нам не на что вызвать такси до роддома, если «скорая» задержится. Ты обнулил жизнь нашего сына еще до его рождения ради игрушек для подростков, у которых и так всё есть.
— Да что ты заладила про своего сына! — взорвался Паша. Лицо его пошло красными пятнами. — Он еще не родился! Ему вообще всё равно! Положишь его в коробку из-под обуви, накроешь пеленкой — он и счастлив будет. Ему не нужна приставка, ему не нужен айфон, ему не важен бренд коляски. Это просто кусок органики, который только ест и спит! А Лера и Егор — уже личности! Они всё чувствуют, они страдают, когда видят, что у других есть то, чего нет у них.
— Кусок органики? — Марина сделала шаг к нему. В её глазах больше не было слез, только сухой, горящий ужас. — Ты назвал нашего ребенка куском органики?
— Я называю вещи своими именами! — орал Паша, брызгая слюной. — Хватит делать из младенца культ! Вырастит — куплю и ему телефон. А сейчас ему ничего не надо. Я расставил приоритеты как мужчина. Я позаботился о тех, кому сейчас реально плохо. У Леры депрессия на фоне бедности, понимаешь? Она чувствовала себя нищей!
— Нищей? — переспросила Марина. Голос её окреп, налился металлом. — Нищей с алиментами, которые ты платишь исправно? С квартирой, которую ты им оставил? А мой ребенок, который должен родиться в коридоре бесплатной больницы, потому что его папа решил поиграть в Санта-Клауса, он кто? Богач?
Паша отступил на шаг, наткнувшись спиной на шкаф. Его бесило, что она не плачет, не истерит, а давит фактами. Это разрушало его картину мира, где он был благородным спасителем.
— Ты эгоистка, Марина! — выпалил он, тыча в неё пальцем. — Ты просто ревнуешь к моему прошлому. Ты хочешь, чтобы я забыл их, вычеркнул. Но я не такой! Я хороший отец! И если тебе надо рожать — иди и рожай бесплатно, государство тебе всё обеспечило. Миллионы женщин так делают и не ноют. А мои дети не должны страдать из-за того, что я решил завести новую семью.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Паши. Марина смотрела на пустой угол, где должна была стоять кроватка-трансформер, которую они выбрали месяц назад. Теперь там стояла только сушилка с её старым бельем.
Всё встало на свои места. Пазл сложился. Не было никакой «семьи». Была Марина, которая выполняла функцию инкубатора и домработницы, и был Паша, который жил чувством вины перед первой женой и детьми, бесконечно откупаясь от них за счет ресурсов второй семьи.
— Значит, так, — сказала Марина. Её голос звучал страшно спокойно, как приговор. — Ты считаешь, что это нормально. Ты считаешь, что новорожденный может спать в коробке, а четырнадцатилетняя девочка умрет без последнего айфона.
— Да! — крикнул Паша. — Потому что психика подростка важнее! Она хрупкая! А младенец ничего не запомнит!
Марина подошла к шкафу в прихожей. Рывком открыла дверцу. Оттуда вывалилась спортивная сумка Паши, с которой он ходил в зал. Она швырнула её на пол, прямо к ногам мужа.
— Собирай вещи, — сказала она.
— Что? — Паша опешил. Он ожидал слез, уговоров, скандала, но не этого. — Ты меня выгоняешь? Из моей квартиры? Ты больная? Куда я пойду на ночь глядя?
— Это моя квартира, Паша, — напомнила Марина, и это был удар ниже пояса. Квартира досталась ей от бабушки, Паша здесь был лишь прописан временно. — Ты забыл? Ты же «благородно» оставил всё первой семье. А здесь ты гость. Гость, который обокрал хозяев.
— Я не обокрал! Я взял семейные деньги!
— Ты отдал наши деньги, отложенные на платные роды, своей бывшей на новый айфон для дочери, потому что «девочка не должна чувствовать себя ущемленной»?! А наш ребенок должен родиться в коридоре?! Собирай вещи и катись к своим избалованным детям!
— Ты не посмеешь, — прошипел Паша, но в его глазах мелькнул страх. — Тебе рожать скоро. Кто тебе воды подаст? Кто тебя в роддом повезет? Ты же пропадешь без меня.
— Я лучше поползу в роддом на коленях, чем останусь с человеком, для которого мой сын — это «кусок органики», — отрезала Марина. Она схватила с полки его джинсы и швырнула в лицо. — Вон! Иди к Лере. Пусть она тебе стакан воды подаст в новом чехле. Иди к Егору, играй с ним в приставку. Но здесь тебе места нет.
— Ты пожалеешь, — Паша начал хаотично хватать вещи, запихивая их в сумку. — Ты приползешь ко мне, когда поймешь, что на пособие не прожить. Ты будешь умолять меня вернуться. Но я не прощу. Слышишь? Я такого скотства не прощу! Выгонять отца своих детей на улицу из-за денег! Меркантильная тварь!
Он орал, бегая по квартире, сгребая зарядки, носки, футболки. Он пытался задеть её, унизить, напугать, но Марина стояла в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди, и смотрела на него как на пустое место. Как на ошибку, которую она совершила три года назад и которую теперь исправляла с хирургической точностью.
— Деньги вернешь с алиментов, — бросила она, когда он, пыхтя, застегивал молнию на сумке. — Я подам на них сразу после получения свидетельства о рождении. И поверь, я взыщу всё, до копейки. За моральный ущерб, за украденные накопления, за каждый нерв, который ты мне сегодня вымотал.
Паша замер у двери. Он посмотрел на неё с ненавистью, смешанной с недоумением. Он искренне не понимал, почему она так реагирует. Ведь он же просто хотел быть хорошим папой.
— Дура ты, Марин, — сплюнул он. — Останешься одна с прицепом. Кому ты нужна будешь?
— Уходи, — сказала она, открывая входную дверь. — Просто уйди.
Скандал достиг своего пика. В воздухе пахло не просто ссорой, а полным, окончательным крахом. Точкой невозврата, после которой не бывает примирений.
Паша метался по квартире, как загнанный зверь, хватая всё, что попадалось под руку. Он сгребал с полок свои футболки, не глядя, сминал их в ком и запихивал в спортивную сумку, которая раздувалась, грозя лопнуть по швам. Его лицо исказилось в гримасе праведного гнева — той самой, с которой слабые люди обычно оправдывают свою подлость. Он искренне верил, что стал жертвой женской истерики и алчности.
— Ты пожалеешь, Марина! Ох, как ты пожалеешь! — орал он, швыряя зарядное устройство в недра сумки. — Ты думаешь, ты самая умная? Думаешь, я пропаду? Да меня Лера с матерью примут с распростертыми объятиями! Потому что я для них — отец, кормилец, стена! А ты кто? Истеричка, которая готова разрушить семью из-за паршивых денег!
Марина стояла, прислонившись плечом к косяку, и молча наблюдала за этим спектаклем. Ей было физически тяжело стоять, ноги гудели, а ребенок внутри снова начал ворочаться, словно чувствуя адреналин в крови матери. Но она не сдвинулась с места. Она контролировала каждое его движение, словно надзиратель в тюрьме, следящий, чтобы заключенный не прихватил с собой казенное имущество.
— Ты уничтожаешь всё, что мы строили! — продолжал бесноваться Паша, выдергивая из шкафа зимнюю куртку, хотя на улице стоял май. — И ради чего? Ради принципа? «Ах, он купил телефон дочери!» Да, купил! И горжусь этим! Потому что я мужик, я решаю проблемы! А ты мелочная, завистливая баба! Ты всегда ненавидела Леру, я же видел! Тебя бесило, что я трачу на неё деньги, что я езжу к ним!
— Меня бесило не то, что ты ездишь, — холодно произнесла Марина, и её голос прорезал его крик, как скальпель. — Меня бесило, что ты врешь. Ты врал, что у нас нет денег на ремонт, а сам оплачивал им путевки. Ты врал, что задерживаешься на работе, а сам возил их по ресторанам. Я терпела, Паша. Я думала, тебе нужно время, чтобы наладить баланс. Но баланса нет. Есть ты, твоя первая семья и я — удобная дурочка, которая оплачивает коммуналку и кормит тебя ужинами, пока ты играешь в доброго папочку за наш счет.
Паша замер с ботинком в руке. Он резко развернулся и с силой швырнул обувь в стену. Глухой удар сотряс прихожую, осыпалась штукатурка.
— Да подавись ты своей коммуналкой! — взревел он, брызгая слюной. — Я тебе всё верну! Заработаю и кину тебе в лицо эти копейки! Чтобы ты захлебнулась своей жадностью! Но запомни: ноги моей здесь больше не будет. Когда ты будешь выть от одиночества с орущим младенцем на руках, не смей мне звонить. Я трубку не возьму. Я для тебя умер!
— Это лучшая новость за сегодняшний вечер, — Марина медленно прошла к входной двери и распахнула её настежь. — Выметайся.
Паша схватил сумку, закинул её на плечо. Он был красным, потным, с безумными глазами. Он подскочил к Марине, нависая над ней, пытаясь запугать своими габаритами, но она даже не моргнула. В её взгляде было столько ледяного презрения, что он невольно отшатнулся.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — прошипел он ей в лицо, и от него пахнуло кислым запахом страха и злости. — Тебе рожать через две недели. У тебя ни копейки. Ты даже такси не вызовешь. Ты сдохнешь здесь с голоду, гордая дура!
— Я справлюсь, — отрезала Марина. — Я продам твой компьютер. Он как раз покроет часть долга по кредитке. А на роды… Я вызову бесплатную скорую. Доеду. Рожу. Без тебя. Главное, что мой сын не будет видеть, как его отец обворовывает его ради прихотей чужих людей.
— Не смей трогать мой комп! — взвизгнул Паша, пытаясь протиснуться обратно в комнату, но Марина преградила ему путь животом. Это был риск, но она знала — он трус. Он не ударит беременную.
— Он куплен в браке. Это совместно нажитое имущество, — чеканила она слова. — Как и телефон Леры. Как и приставка Егора. Считай, что мы поделили имущество. Ты забрал гаджеты детям, я забрала системный блок. Всё честно. А теперь — пошел вон!
Она толкнула его в грудь. Слабо, почти невесомо, но этого хватило. Паша, опешив от такого напора, сделал шаг назад, на лестничную площадку.
— Ты… ты чудовище, — пробормотал он, глядя на неё с ненавистью. — Правильно мне мама говорила. Ты меня никогда не любила. Ты просто искала спонсора. А когда поняла, что я не миллионер, показала свое истинное лицо.
— Спонсора? — Марина горько усмехнулась. — Паша, ты жил в моей квартире три года. Ты ездил на моей машине, пока не разбил её. Ты ел продукты, которые покупала я. Ты — самый дорогой альфонс в истории, который еще и умудрился обокрасть меня перед родами.
— Да пошла ты! — крикнул он, и его голос эхом разнесся по подъезду. Соседи наверняка уже прильнули к глазкам, слушая этот позор. — Живи как знаешь! Но запомни: этот ребенок… — он ткнул пальцем в её живот, — он мне не нужен! Если ты так со мной поступаешь, то и он мне никто! Расти его сама, раз такая умная!
Марина почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел. Это были последние слова, которые ей нужно было услышать, чтобы убить в себе остатки жалости.
— Прощай, Паша, — сказала она.
Она с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь прямо перед его носом. Щелкнул замок. Потом второй. Потом ночная задвижка.
В подъезде еще пару минут слышались удары кулаком в дверь и пьяные от ярости крики: «Открой! Отдай ключи от гаража! Там моя зимняя резина! Стерва!». Марина не двигалась. Она стояла в темной прихожей, прислонившись лбом к холодному металлу двери, и слушала. Слушала, как затихают шаги, как гудит лифт, увозящий её мужа — теперь уже бывшего — вниз, в его «новую» старую жизнь.
Тишина, наступившая в квартире, была оглушительной. Она была пустой и страшной, но в то же время чистой. Воздух, казалось, стал прозрачнее. Исчез запах его дешевого дезодоранта, исчезло напряжение, исчезла необходимость врать себе, что всё хорошо.
Марина медленно сползла по стене на пол, прямо на коврик у двери. Сил идти в комнату не было. Она положила руки на живот, где затих испуганный ребенок.
Денег не было. Контракт с роддомом сгорел. В холодильнике было пусто. Впереди была неизвестность, бессонные ночи, суды за алименты, долги и одиночество.
Но, сидя на полу в пустой прихожей, Марина впервые за девять месяцев почувствовала облегчение. Она избавилась от самой главной проблемы. От предателя, который спал в её постели.
— Ничего, малыш, — прошептала она в темноту, поглаживая живот. — Ничего. Прорвемся. Главное, что мы теперь одни. Никто нас больше не продаст за айфон.
Она сидела на полу, а за стеной начинался новый день. Жесткий, холодный, но честный…
