— Игорь, я смотрю в приложение банка и вижу там ноль рублей ноль копеек. Это какой-то сбой системы или ты мне что-то хочешь рассказать перед тем, как я позвоню в техподдержку?
Лариса стояла посередине помещения, которое только с большой натяжкой можно было назвать кухней. В руках она держала смартфон, экран которого светился предательски-синим светом, высвечивая каждую морщинку на её лбу. Игорь сидел за столом, покрытым клеенкой с въевшимися пятнами от карри пятилетней давности, и методично вымакивал куском черного хлеба остатки подливы из тарелки. Он даже не поднял головы, продолжая жевать с тем размеренным, раздражающим спокойствием, которое всегда выводило Ларису из себя.
— Не надо никуда звонить, — проговорил он с набитым ртом, проглотил и только потом посмотрел на жену. В его взгляде не было ни страха, ни вины — только какое-то упрямое, тупое спокойствие. — Я перевел деньги.
— Куда? — Лариса подошла ближе. Пол под её ногами скрипнул, одна из досок линолеума, давно отклеившаяся, чуть приподнялась, словно желая цапнуть её за тапку. — Мы завтра должны ехать в салон, оплачивать гарнитур. Замерщик был вчера. Игорь, куда ты дел четыреста тысяч?
Игорь отодвинул пустую тарелку. Звук керамики, царапнувшей по столу, прозвучал неестественно громко в душном, спертом воздухе кухни.
— Маме перевел. Ей срочно нужно. Там бригада освободилась у соседей, делают недорого, но качественно. Она давно хотела веранду обновить, старая совсем сгнила, полы проваливаются. Ну и забор заодно, а то профнастил уже весь ржавый, перед людьми стыдно.
Лариса на секунду забыла, как дышать. Она огляделась вокруг, словно впервые видя стены, в которых они жили последние семь лет. В углу, над мойкой, черным, маслянистым пятном расползалась плесень. Она напоминала карту какой-то больной, проклятой страны, захватывающей всё новые территории. Обои, когда-то бежевые, а теперь серо-желтые от жира и времени, лохмотьями свисали у потолка, обнажая крошащийся бетон.
Плитка на фартуке держалась на честном слове и нескольких полосках скотча, который Лариса лепила в порывах отчаяния. Кран капал. Этот звук — «кап, кап, кап» — был саундтреком её жизни. Ржавая струйка проела в эмали раковины неизлечимую желтую язву. И вот посреди этого великолепия сидел её муж, сытый и довольный, и рассуждал о маминой веранде.
— Ты отдал все деньги, что мы откладывали на кухню, своей маме на ремонт дачи? Ты в своём уме? Мы живём с ободранными обоями и плесенью, а твоя мама будет на новой веранде чай пить? Если тебе мама дороже жены и комфорта в собственном доме, то и живи с мамой!
Слова вылетали из неё, как камни, тяжелые и острые. Она не кричала, нет. Она говорила тем страшным, низким голосом, который бывает у людей, осознавших катастрофу.
Игорь поморщился, словно от зубной боли. Он ненавидел, когда Лариса начинала «раздувать из мухи слона». Он откинулся на спинку стула, который жалобно затрещал под его весом.
— Лар, ну чего ты начинаешь? Ну какая трагедия? Подумаешь, кухня. Она что, не работает? Плита греет? Греет. Холодильник морозит? Морозит. Вода есть. Что тебе еще надо? А там дача. Это, между прочим, родовое гнездо. Мы туда летом поедем, будем шашлыки жарить. Ты сама спасибо скажешь, когда на нормальном полу сидеть будешь, а не на гнилых досках.
— Я не поеду на дачу, — отчеканила Лариса. — Я собиралась делать ремонт здесь. Я два года ходила в старом пуховике, я не покупала себе косметику, мы никуда не ездили в отпуск. Мы жрали пустые макароны, чтобы собрать эту сумму. Это были целевые деньги, Игорь! Це-ле-вы-е! На кухню! Чтобы я не боялась, что мне на голову кусок штукатурки упадет, пока я тебе котлеты жарю!
— Ой, да ладно, не прибедняйся, — махнул рукой Игорь. — Штукатурка ей упадет… Ну упадет — подметешь. Не сахарная. А у матери — мечта. Она всю зиму каталоги листала, выбирала цвет пропитки для дерева. Ты молодая, подождешь еще годик. Накопим. Я премию получу в квартале, отложим. А матери ждать некогда, у неё давление, ей положительные эмоции нужны.
Лариса смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не было никакой ярости, только холодное, липкое омерзение. Она перевела взгляд на окно. Рама рассохлась так, что зимой приходилось затыкать щели старыми тряпками, как в послевоенные годы. На подоконнике стояла банка с водой, куда Лариса ставила отростки герани, пытаясь хоть как-то оживить этот склеп. Сейчас вода в банке казалась мутной и затхлой.
— Ты не спросил меня, — сказала она тихо. — Ты просто взял и решил, что её веранда важнее того, что я каждый день смотрю на эту грязь. Ты даже не посоветовался.
— А о чем советоваться? — искренне удивился Игорь. — Деньги лежали на общем счете, доступ у меня есть. Я глава семьи, я расставил приоритеты. Сейчас сезон, цены на стройматериалы растут. Если бы мы не купили доски сейчас, через месяц они бы стоили в два раза дороже. Я, можно сказать, бюджет сэкономил. Грамотно распорядился ресурсами.
Он встал, подошел к раковине и бросил туда грязную вилку. Она звякнула о металл, ударившись о гору немытой посуды, скопившейся с утра. Вода из крана продолжала капать, методично отбивая секунды умирающего брака.
— Грамотно распорядился? — переспросила Лариса, глядя на его широкую спину, обтянутую домашней футболкой с растянутым воротом. — То есть, по-твоему, заставить меня жить в свинарнике еще год — это грамотное распоряжение?
— Это не свинарник, а квартира, требующая легкого косметического вмешательства, — назидательно поправил Игорь, поворачиваясь к ней. На его лице играла снисходительная улыбка человека, который объясняет ребенку теорему Пифагора. — Не драматизируй. Ну, обои отклеились. Ну, подклей. Купи клей ПВА, кисточку — и вперед. Делов на полчаса. А ты сидишь и ноешь. Сама запустила хозяйство, а теперь на меня валишь. У хорошей хозяйки и в шалаше уютно. Вон, мать моя, на даче из ничего конфетку делает. А ты? Только требуешь: дай, купи, сделай. Потребительское отношение, Лариса.
Он почесал живот, прошел мимо жены, задев её плечом, и направился в сторону гостиной, где уже бормотал телевизор.
— Чайку сделай, — бросил он через плечо. — И бутерброд с сыром. Что-то не наелся я.
Лариса осталась стоять посреди кухни. Запах сырости смешивался с запахом его дешевого дезодоранта. Она смотрела на черный грибок в углу, и ей казалось, что он подмигивает ей. «Потребительское отношение», — эхом отдалось в голове. Она медленно перевела взгляд на банку с водой под капающим краном. Вода уже переливалась через край, стекая по ржавчине вниз, в слив, который вечно засорялся.
— Чайку… — прошептала она.
В груди разрастался ледяной ком. Это был не тот скандал, когда бьют тарелки. Это было что-то другое. Она вдруг очень четко, с кристальной ясностью поняла: никаких «мы» больше нет. Есть он, его мама, их будущая веранда и она — Лариса, бесплатное приложение к гнилой кухне, функция по подаче чая и подклейке обоев клеем ПВА. И эта функция только что дала фатальный сбой.
— Где чай? — голос Игоря донесся из гостиной, перекрывая бормотание телевизора. — Я же попросил, два сахара. И хлеб потолще отрежь, там колбаса еще оставалась, докторская.
Лариса не ответила. Она стояла в дверном проеме, глядя на мужа, который полулежал на диване, закинув ноги на подлокотник. В руках у него был телефон, и он увлеченно водил пальцем по экрану, увеличивая и уменьшая какие-то картинки. Его лицо светилось тем особенным, детским восторгом, который обычно появлялся у него при виде новой удочки или комплекта зимней резины. На жену он даже не взглянул, полностью поглощенный своим цифровым мирком.
Лариса прошла в комнату и села в кресло напротив. Пустое. Без чая. Без бутербродов.
— Ты оглохла? — Игорь, наконец, оторвался от экрана, недовольно сдвинув брови. — Лар, ну чего ты вредничаешь? Сложно мужу ужин организовать? Я, между прочим, с работы. Устал, как собака.
— Покажи, — сухо сказала она, кивнув на телефон.
— Что показать? — он на секунду растерялся, но потом самодовольство вернулось на его лицо. Он сел ровнее, предвкушая момент триумфа. — А, проект? Ну, смотри. Это не хухры-мухры, это индивидуальный заказ.
Он развернул смартфон экраном к ней. На яркой, сочной картинке красовалась просторная терраса из благородного темного дерева. Панорамное остекление, изящные перила, плетеная мебель. Это выглядело как страница из журнала о красивой жизни, и совершенно не вязалось с покосившимся дачным домиком его матери, крытым старым шифером.
— Видишь? — палец Игоря тыкал в экран. — Это лиственница, сибирская. Она воды не боится, гнить не будет сто лет. Дорогая, зараза, но я решил: делать так делать. Скупой платит дважды. Пол — террасная доска, специальная, с рифлением, чтобы мать не поскользнулась, если дождь. А вот здесь, смотри, — он свайпнул в сторону, — зона барбекю. Тут крыша из поликарбоната, тонированного, чтобы солнце в глаза не било. Ну красота же? Скажи?
Лариса смотрела на виртуальную веранду стоимостью в её новую кухню. Она видела не лиственницу, а свои мечты о посудомоечной машине, о нормальной вытяжке, которая не гудит как взлетающий истребитель, о ровных, чистых ящиках с доводчиками.
— Красиво, — произнесла она мертвым голосом. — Очень красиво, Игорь. Лиственница — это важно. Особенно когда у нас дома из-под плинтуса тараканы лезут, потому что там щели с палец, и заделать их нечем, кроме как пеной, на которую тоже нужны деньги.
Игорь раздраженно цокнул языком и убрал телефон. Весь его праздничный настрой как ветром сдуло.
— Опять ты за своё. Какие тараканы? Я мелок покупал месяц назад, «Машеньку». Нет никаких тараканов, не выдумывай. Тебе лишь бы поныть. Я тебе показываю вещь, которая останется на века, вложение в недвижимость, а ты мне про каких-то насекомых. Ты мыслишь узко, Лариса. Масштаба нет.
— Масштаба? — она подалась вперед, вцепившись пальцами в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Игорь, ты вложил четыреста тысяч в дачу, на которой мы бываем три раза в год. Три! Майские, твой день рождения и закрытие сезона. Всё! Остальное время там царит твоя мама. А здесь, в этой квартире, мы живем каждый божий день. Я каждый день захожу на кухню и вижу, как штукатурка сыплется мне в суп. Я каждый день боюсь включить духовку, потому что проводка искрит. Это не отсутствие масштаба, это инстинкт самосохранения!
— Да что ты заладила: кухня, кухня! — взорвался Игорь. Он резко сел, спустив ноги на пол. Диван жалобно скрипнул пружинами. — Работает твоя кухня? Работает! Газ горит? Горит. Вода течет? Течет. Стол стоит, стулья есть. Что тебе еще надо для счастья? Ну, обои старые. Ну, плитка отвалилась пара штук. Приклей на «Момент», делов-то! На скорость варки борща это не влияет. Это всё твои бабские капризы: «Хочу беленькое, хочу глянцевое». Перед подружками похвастаться нечем? Так и скажи.
Он встал и начал ходить по комнате, размахивая руками. Его тень металась по стенам, искажаясь и ломаясь.
— Ты эгоистка, Лариса. Вот, кто ты есть. Думаешь только о своей заднице. «Мне неудобно, мне некрасиво». А о матери ты подумала? Ей шестьдесят пять лет! У неё давление скачет, суставы крутит. Ей свежий воздух нужен, комфорт. Чтобы вышла утром с чашечкой кофе, села в кресло на веранде, птичек послушала. Это здоровье, понимаешь? А ты молодая кобыла, здоровая. Постоишь и у старой раковины, не развалишься. Руки не отсохнут. Мы еще заработаем, накопим. А матери, может, жить осталось всего ничего. Совести у тебя нет.
Лариса слушала его и чувствовала, как внутри неё происходит странная трансформация. Слова, которые раньше ранили бы, вызывали слезы и желание оправдаться, теперь отскакивали от неё, как горох от стены. Его логика была безупречна в своей чудовищности. Для него она была ресурсом. Функцией. «Молодой кобылой», которая должна пахать и терпеть, пока «белые люди» пьют кофе на веранде из лиственницы.
— Значит, моя мойка с ржавчиной — это каприз, а её веранда из элитного дерева — это жизненная необходимость? — уточнила Лариса тихо.
— Именно! — Игорь остановился и назидательно поднял палец вверх. — Это вопрос приоритетов. Я, как мужчина, должен заботиться о слабых. Мать — слабая. Она одна, отец умер десять лет назад. Кто ей поможет, если не я? А ты — ты мой партнер, ты должна меня поддерживать, а не пилить. Ты должна была сказать: «Игорь, какой ты молодец, о маме заботишься!». А ты счет в банке проверяешь, как коллектор. Стыдно, Лариса. Меркантильная ты баба.
Он снова плюхнулся на диван, всем своим видом показывая, что разговор окончен и он победил в этом интеллектуальном поединке.
— Всё, тема закрыта. Деньги ушли, бригада заезжает в понедельник. Материалы заказаны. Назад дороги нет. Смирись и живи спокойно. И иди уже чай сделай, в горле пересохло от твоих истерик.
Лариса медленно поднялась с кресла. В комнате было душно, пахло пылью от старого ковра, который они тоже планировали поменять после кухни. Теперь этот ковер, видимо, останется с ними навсегда. Как и ободранные обои. Как и это пренебрежение, которое въелось в стены похлеще плесени.
— Хорошо, Игорь, — сказала она ровным, ничего не выражающим голосом. — Ты прав. Это вопрос приоритетов. И ты свои расставил предельно четко. Я тебя услышала.
— Ну вот и умница, — буркнул Игорь, снова утыкаясь в телефон. — Давно бы так. Сахару не жалей.
Лариса развернулась и вышла из комнаты. Она шла на кухню, но не для того, чтобы включить чайник. В её голове созрел план. План такой же простой и жесткий, как те самые доски из лиственницы. Если её комфорт не стоит ни копейки, значит, и её труда в этом доме больше не будет. Ни на копейку.
Лариса вошла на кухню. Кран продолжал свой монотонный отсчет: кап, кап, кап. Звук, который еще пять минут назад казался пыткой, теперь звучал как метроном, отбивающий ритм её новой жизни. Она не потянулась к чайнику. Вместо этого она подошла к плите, на которой стояла большая эмалированная кастрюля с борщом. Пятилитровая, с оббитым краем. Она сварила его вчера вечером, простояв у плиты два часа после смены, нарезая овощи на шаткой столешнице. Борщ был густой, наваристый, с хорошим куском говядины — именно такой, как любил Игорь.
Она взяла кастрюлю за ручки. Тяжелая. Теплая. Как живое существо, которое она выкормила. Лариса, не колеблясь, понесла её в коридор, прошла мимо двери в гостиную и завернула в туалет. Крышка унитаза была поднята.
— Лар, ну скоро там? — крикнул Игорь лениво. — У меня в желудке урчит!
Лариса молча перевернула кастрюлю. Густая красная масса с плеском устремилась в фаянсовое жерло. Куски мяса, капуста, картошка — всё, что должно было кормить его следующие три дня, исчезло в мгновение ока. Жирные брызги разлетелись по ободку унитаза, но Ларисе было плевать. Она нажала на кнопку слива. Вода зашумела, унося ужин в канализацию.
Игорь появился в дверях туалета ровно в тот момент, когда последние остатки свеклы исчезали в воронке. Он застыл, глядя на пустую кастрюлю в руках жены, с которой капал красноватый бульон на коврик.
— Ты… ты что сделала? — его голос дрогнул, переходя на фальцет. Глаза округлились, как у рыбы, выброшенной на берег. — Ты вылила суп? В унитаз?! Ты рехнулась? Там же мясо!
Лариса спокойно прошла мимо него, задев его плечом, и вернулась на кухню. Она поставила пустую кастрюлю в раковину, прямо под капающий кран.
— Кухня закрыта на техническое обслуживание, — сообщила она ровным, канцелярским тоном, открывая холодильник. — В связи с нецелевым расходованием бюджетных средств, пищеблок прекращает свою работу. Финансирование урезано до нуля.
— Какое финансирование? Какое обслуживание? — Игорь бежал за ней следом, хватая ртом воздух. — Ты нормальная вообще? Я есть хочу! Я на этот борщ рассчитывал! Ты продукты переводишь, дура!
Лариса не слушала. Она методично доставала с полок продукты. Палка колбасы, которую он просил на бутерброд. Упаковка сыра. Банка дорогого кофе, которую она купила себе с премии. Десяток яиц. Пакет молока. Всё это она складывала в большой пакет из супермаркета, который вытащила из нижнего ящика.
— Это мои продукты, Игорь, — сказала она, отправляя в пакет пачку сливочного масла. — Куплены на мою зарплату. Чек в электронном виде у меня в приложении, если хочешь, могу распечатать. А те продукты, что были куплены на общие деньги… ну, считай, что мы их инвестировали. В лиственницу.
— Положи колбасу на место! — взревел Игорь, пытаясь выхватить у неё пакет. — Это воровство! Мы семья, у нас всё общее! Ты не имеешь права прятать еду!
Лариса резко дернула пакет на себя, отступая к двери. В её глазах застыл лед такой толщины, что под ним не было видно ни капли прежней, удобной жены.
— Общее у нас было полчаса назад, — отрезала она. — Пока я не узнала, что «общее» у нас только в одну сторону. Ты забрал четыреста тысяч. Это, Игорь, примерно восемьдесят тысяч буханок хлеба. Или тонна колбасы. Ты свой выбор сделал. Ты вложился в комфорт своей мамы. Вот к ней и иди ужинать. Пусть она тебе на своей элитной веранде накроет. Чай, кофе, бутерброды. Может, даже опилками из лиственницы угостит, говорят, они очень экологичные.
— Ты издеваешься? — Игорь покраснел, вены на его шее вздулись. — До матери ехать два часа на электричке! Ночь на дворе!
— Это твои логистические проблемы, — Лариса завязала ручки пакета тугим узлом. — У тебя там теперь резиденция. Родовое гнездо. А здесь, в этом «свинарнике», как ты выразился, живу я. И я больше не намерена кормить паразита, который высасывает из дома все ресурсы, а потом жалуется на отсутствие уюта.
Она взяла пакет и направилась в спальню. Игорь преградил ей путь, растопырив руки в проеме.
— Ты не выйдешь отсюда с едой, — прошипел он. — А ну верни всё в холодильник! И быстро сварганила мне яичницу, раз суп испортила! Я мужик, мне белок нужен! Я на тебя управу найду, истеричка!
Лариса посмотрела на него снизу вверх. Спокойно, изучающе. Будто видела перед собой не мужа, а назойливое насекомое, ползущее по той самой отклеившейся плитке.
— Управу? — переспросила она тихо. — Игорь, если ты сейчас же не отойдешь, я вылью в унитаз не только борщ. Я возьму твои протеиновые банки, твои добавки, твою коллекцию виски, которой ты так гордишься, и спущу всё это в канализацию вслед за мясом. Я сейчас в таком состоянии, что мне терять нечего. Ты украл у меня кухню. Не заставляй меня красть у тебя остатки спокойной жизни.
Игорь осекся. Он увидел в её глазах что-то страшное — полное отсутствие страха. Она не блефовала. Она действительно была готова уничтожить всё, что попадется под руку. Он медленно опустил руки и сделал шаг в сторону, освобождая проход.
Лариса прошла в спальню. Щелкнул замок. Она не просто закрыла дверь, она повернула ключ, который торчал в скважине с внутренней стороны.
Игорь остался стоять в темном коридоре. Из кухни тянуло сыростью и запахом пустого, размороженного холодильника. Желудок предательски сжался от голода. Он метнулся на кухню, распахнул дверцу холодильника. Пусто. На полке сиротливо стояла банка старого хрена и сморщенная половинка лимона.
Он схватил банку с хреном и с силой швырнул её в стену. Стекло разлетелось мелкими осколками, белая кашица сползла по грязным обоям, оставляя мокрый след.
— Сука! — заорал он, пиная шкафчик под раковиной. Дверца жалобно скрипнула и повисла на одной петле. — Ты мне за это ответишь! Ты у меня на коленях ползать будешь, вымаливать прощение! Я тебе устрою «раздельное питание»!
Из-за закрытой двери спальни не донеслось ни звука. Лариса не плакала, не отвечала. Она объявила блокаду, и эта тишина была страшнее любой истерики. Игорь стоял посреди разгромленной кухни, вдыхая запах уксуса от разбитого хрена, и впервые почувствовал, как уютный мирок, который он строил под себя, начал рушиться ему на голову, погребая под обломками его самоуверенность. Но голод был сильнее. Он полез в карман за телефоном, чтобы заказать пиццу, и тут его прошиб холодный пот. Карта была привязана к тому же счету. К тому самому, который он обнулил ради веранды. На его личной карте оставалась тысяча рублей до аванса.
— Твою ж мать… — выдохнул он, сползая по стене на пол, прямо в осколки стекла.
Утро в квартире началось не с запаха кофе, а с резкого, неприятного звука отрываемого от рулона полиэтилена. Вжик. Пауза. Вжик.
Игорь, скрючившийся на коротком диване в гостиной, приоткрыл один глаз. Шея затекла, в животе урчало так, словно там поселился дикий зверь, а во рту был привкус того самого уксуса от разбитой банки с хреном. Над ним стояла Лариса. Она была уже одета — в джинсы и свитер, волосы туго стянуты в хвост. Никакого домашнего халата, никакой мягкости. Она выглядела как судебный пристав, пришедший описывать имущество, только в руках у неё был не планшет с документами, а черный мусорный пакет на сто двадцать литров. Плотный, для строительного мусора.
Она молча швырнула пакет ему на грудь. Тот с легким шелестом расправился, накрыв его, как саван.
— Вставай, — сказала она. Голос был сухим, как осенняя листва. — У тебя десять минут. Собирай самое необходимое. Остальное заберешь потом, когда твоя мама наймет грузовое такси. Или на электричке, в сумках-челноках. Мне всё равно.
Игорь сбросил с себя пакет и сел, протирая лицо ладонями. Злость, которая кипела в нем с вечера, смешалась с недоумением.
— Ты совсем с катушек слетела? — прохрипел он. — Какой пакет? Куда собираться? Это моя квартира так же, как и твоя. Я никуда не пойду. Хватит устраивать этот цирк. Поиграла в обиженку и хватит. Иди, готовь завтрак, мне на работу через час.
Лариса даже не моргнула. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с таким откровенным презрением, что Игорю стало неуютно. Это был взгляд не жены, а человека, который смотрит на раздавленного таракана и решает, вытереть след сразу или потом.
— Завтрак тебя ждет на даче, Игорь. Там, где теперь закопаны наши деньги. Здесь пищеблок ликвидирован. И гостиница тоже закрывается. Я не собираюсь жить с человеком, который украл у меня два года жизни.
— Я не украл, я вложил! — заорал Игорь, вскакивая с дивана. Он был в одних трусах и майке, взлохмаченный, жалкий в своей ярости. — Сколько можно повторять?! Я сделал это для семьи!
— Для семьи, которой больше нет, — отрезала Лариса. — Ты сделал выбор. Ты выбрал комфорт матери. Ты выбрал веранду из лиственницы вместо того, чтобы твоя жена жила в человеческих условиях. Отлично. Я уважаю твой выбор. Но и ты уважай мой. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу дышать с тобой одним воздухом. Я не хочу переступать через твои носки. Ты здесь больше не живешь.
— А если я не уйду? — он шагнул к ней, нависая, пытаясь задавить массой, как делал всегда. — Что ты сделаешь? Вытолкаешь меня? Сил не хватит. Я останусь здесь, буду лежать на этом диване и смотреть телевизор. И ты ничего не сделаешь.
— Я сделаю твою жизнь адом, Игорь, — ответила она тихо, и от этой тишины у него по спине побежали мурашки. — Я не буду стирать, не буду убирать, не буду готовить. Я выкручу пробки в твоей комнате. Я сменю пароль на вай-фае. Я буду каждый день приводить сюда людей, чтобы они смотрели на плесень и на тебя, лежащего на диване. Я превращу каждый твой день в пытку. Ты сбежишь сам, через неделю, только уже нервным дерганым психом. Тебе оно надо?
Игорь замер. Он смотрел в её глаза и понимал: она не шутит. Та Лариса, которая терпела, которая подклеивала обои скотчем и жарила котлеты на шатающейся плите, исчезла. Перед ним стояла чужая, холодная женщина, готовая на всё. Ему вдруг стало страшно оставаться в этих четырех стенах. Квартира, которую он считал своей крепостью, вдруг показалась ему враждебной территорией, заминированной и опасной.
— Сука… — выдохнул он. — Какая же ты меркантильная тварь. Из-за каких-то денег, из-за ремонта… Готова родного мужа на улицу выгнать. Мать была права насчет тебя. Змея.
— Пакет, — напомнила Лариса, кивнув на черный пластик на полу. — Время идет.
Игорь, дергаясь от бешенства, схватил пакет. Он рванул в спальню, распахнул шкаф. Лариса стояла в дверях, наблюдая, но не вмешиваясь. Он хватал с полок вещи, не глядя, комкая их и запихивая в черное чрево мусорного мешка. Дорогие рубашки, джинсы, свитера — всё летело в кучу, вперемешку с носками и трусами. Это было унизительно. Он чувствовал себя бомжом, которого выгоняют из ночлежки.
— Подавись ты своей кухней! — орал он, швыряя в пакет кроссовки. — Живи в этой гнили! Сгниешь здесь одна, никому не нужная! Я найду себе нормальную бабу, которая ценит мужчину, а не кафель на стенах! А ты будешь локти кусать, когда я на новой машине приеду!
— Веранду не забудь полировать, — спокойно прокомментировала Лариса. — Лиственница ухода требует.
Игорь завязал пакет. Тот получился раздутым, бесформенным и нелепым. Он натянул джинсы и первую попавшуюся кофту, сунул ноги в ботинки, даже не зашнуровав их. Схватив свой баул, он двинулся к выходу, намеренно задев Ларису плечом так сильно, что она пошатнулась и ударилась о косяк.
— Не прикасайся ко мне, — прошипел он, проходя мимо. — Я сам уйду. Но запомни: назад дороги нет. Приползешь — не пущу.
В прихожей он замешкался, ища ключи от машины. Они лежали на тумбочке. Он сгреб их, посмотрел на свое отражение в пыльном зеркале — красное лицо, безумные глаза — и плюнул на пол. Прямо на коврик.
— На память, — бросил он злобно.
Он распахнул входную дверь. Лестничная площадка встретила его запахом жареной картошки от соседей, который заставил его желудок сжаться в болезненном спазме.
— Иди к маме, Игорь, — сказала Лариса ему в спину. Она не кричала, не плакала. В её голосе была только смертельная усталость. — Там тебя поймут. Там веранда. Там свежий воздух.
— Да пошла ты! — рявкнул он и с грохотом захлопнул за собой дверь.
Лариса не шелохнулась. Она подождала пару секунд, слушая, как тяжелые шаги мужа удаляются вниз по лестнице, сопровождаемые отборным матом. Потом она медленно, словно во сне, повернула задвижку ночного замка. Щелк. Металлический язычок вошел в паз. Потом второй замок. Два оборота. Щелк-щелк.
В квартире повисла тишина. Только на кухне продолжал капать кран: кап, кап, кап. Лариса прислонилась лбом к холодной двери. Она осталась одна. В квартире с ободранными обоями, с черной плесенью в углу, с разбитой банкой хрена на полу и выломанной дверцей шкафа. Денег не было. Мужа не было. Перспектив на ремонт в ближайший год — тоже.
Она медленно сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Но слез не было. Вместо них внутри разливалось странное, незнакомое чувство. Пустота? Нет. Свобода. Она посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.
Лариса поднялась, прошла на кухню, перешагнула через лужу уксуса и осколки. Она подошла к окну и с силой дернула раму. Та со скрипом поддалась. В кухню ворвался свежий, холодный весенний ветер, выдувая запах застарелого жира, скандала и мужского дезодоранта.
— Ничего, — сказала она вслух, глядя на серый двор. — Зато плесень теперь только на стенах. А из жизни я её вывела.
Она взяла веник и начала сметать осколки…
