— Ты отдала наши деньги, отложенные на первоначальный взнос по ипотеке, своей сестре на свадьбу, потому что ей хотелось красивый праздник?! А мы должны и дальше жить в этом клоповнике с тараканами, пока она будет гулять на наши средства? Ты вообще головой думаешь?!
Голос Максима сорвался на хрип, но он не кричал. Это был тот страшный, сдавленный тон, который рождается не в горле, а где-то в солнечном сплетении, когда воздух заканчивается от удара под дых. Он стоял посреди тесной кухни, освещенной тусклой желтой лампочкой без плафона, и сжимал в руке смартфон так, что побелели костяшки. Экран все еще светился, отображая банковское приложение: баланс счета — ноль рублей, ноль копеек.
Катя сидела за столом, покрытым липкой клеенкой с выцветшим цветочным узором, и лениво размешивала сахар в чашке. Ложечка ритмично звякала о фарфор — дзынь, дзынь, дзынь. Этот звук в вязкой, тяжелой атмосфере вечера казался громче, чем шум перфоратора за стеной. Она даже не подняла головы, продолжая рассматривать свой маникюр, словно речь шла не о миллионе рублей, а о потерянной сотне на проезд.
— Ну чего ты заладил одно и то же? — Катя наконец отложила ложечку и недовольно поморщилась. — Не отдала, а помогла. Это разные вещи, Максим. У Лики критическая ситуация. Они с Вадиком уже приглашения разослали, а там цены подскочили. Ты хотел, чтобы моя сестра опозорилась? Чтобы гости приехали, а их кормить нечем?
Максим медленно опустился на табурет напротив жены. Его ноги гудели. Двенадцать часов на ногах, погрузка стройматериалов на складе, потом еще четыре часа таксовки в душном салоне арендованной машины. Каждый рубль на том счету пах его потом, его стертыми позвонками, его хроническим недосыпом и дешевым растворимым кофе, которым он глушил усталость. Он посмотрел на свои руки — ссадины на пальцах, въевшаяся грязь под ногтями, которую не брало никакое мыло.
— Позор? — переспросил он тихо, глядя прямо в ее спокойное, гладкое лицо. — Позор, Катя, это то, где мы живем. Посмотри вокруг. Просто подними глаза и посмотри.
Он обвел рукой пространство кухни. В углу, под потолком, темнело пятно черной плесени, которое они безуспешно пытались закрасить уже третий месяц. Обои за газовой трубой отклеились и свисали грязными лохмотьями, открывая серый бетон. По полу, не стесняясь света, деловито пробежал рыжий прусак, скрывшись в щели под плинтусом. Из вентиляции тянуло тяжелым запахом жареной рыбы и старого табака от соседей.
— Мы копили эти деньги два года, — Максим говорил медленно, разделяя слова, пытаясь достучаться до ее сознания через броню равнодушия. — Я работал без выходных. Я не купил себе зимнюю куртку, ходил в осенней, чтобы отложить лишнюю пятерку. Мы жрали пустые макароны. И всё это ради того, чтобы твоя Лика покаталась на лимузине?
Катя фыркнула и закатила глаза, всем своим видом показывая, как ей надоело это мелочное занудство.
— Ты ведешь себя как скряга. Деньги — это всего лишь бумага, Максим. Их можно заработать снова. А свадьба — это событие, это память на всю жизнь! Лика звонила мне в слезах, понимаешь? Она рыдала! Ей не хватало на ресторан «Версаль», а в столовой она праздновать отказалась. Это же уровень! Там фотозона, там живые цветы. Как ты не понимаешь? Это мечта девочки!
— Мечта? — Максим почувствовал, как внутри начинает подниматься холодная, тяжелая волна. — А наша мечта? Своя квартира? Чистые стены? Отсутствие хозяина, который приходит раз в месяц и учит нас жить? Это для тебя ничего не значит?
— Да что ты зациклился на этой квартире! — Катя резко отодвинула чашку, чай выплеснулся на клеенку. — Успеем мы с твоей ипотекой. Цены никуда не денутся. А у Лики дата горит. Ты вообще должен радоваться, что мы смогли помочь. В нормальных семьях так принято — поддерживать друг друга, а не чахнуть над златом, как Кощей. Я, между прочим, горжусь тем, что спасла праздник сестре.
Она говорила это с такой уверенностью, с таким искренним чувством собственного превосходства, что Максим на секунду замер. Перед ним сидел чужой человек. Не та девушка, с которой они мечтали о ремонте, выбирали плитку в интернете и считали проценты по кредитам. Перед ним сидела женщина, для которой его каторжный труд был просто ресурсом. Безликим топливом для топки чужого тщеславия.
Максим вспомнил, как неделю назад у него прихватило спину так, что он не мог разогнуться полчаса. Он тогда подумал: «Ничего, еще немного потерпеть, наберем первый взнос, и я уволюсь со склада, оставлю только такси». Он терпел боль ради цели. А Катя… Катя просто взяла его боль и конвертировала её в живые цветы для фотозоны сестры.
— Ты перевела всё? — спросил он глухо. — Под ноль?
— Ну, там оставалось тысяч пять, я их себе на платье оставила, — небрежно бросила Катя. — Не пойду же я на торжество в старье. Лика сказала, дресс-код — «пастельный шик». Мне нужно соответствовать.
Она взяла телефон и начала листать ленту соцсетей, явно давая понять, что разговор окончен. Для неё проблемы не существовало. Деньги ушли на благое дело, муж побурчит и успокоится, а завтра он снова пойдет на работу и принесет еще. Это была простая и удобная схема, в которой ей отводилась роль благодетельницы, а ему — роль тягловой лошади.
— Ты понимаешь, что нам нечем платить за аренду в следующем месяце? — уточнил Максим. — Срок оплаты — десятое число. Через неделю.
— Ой, ну займи у кого-нибудь, — отмахнулась она, не отрываясь от экрана. — У ребят на работе спроси. Или аванс возьми. Ты же мужик, Макс, реши проблему. Что ты на меня всё вешаешь? Я и так на нервах из-за подготовки, мне нужно Лике помогать с рассадкой гостей, а ты тут со своим нытьем.
Максим смотрел на её профиль, освещенный голубоватым светом экрана. Она улыбалась чему-то в телефоне, возможно, смешному видео или фотографии будущего торта. В этой кухне, где пахло безысходностью и бедностью, её улыбка выглядела как оскал. Она не просто украла деньги. Она украла у него смысл вставать по утрам.
— Покажи мне переводы, — потребовал он жестко.
— Зачем? — Катя напряглась, но телефона не опустила.
— Я хочу видеть, куда ушел год моей жизни. Покажи.
Она недовольно цокнула языком, разблокировала приложение и сунула телефон ему под нос, словно делала огромное одолжение. Максим вгляделся в строчки.
«Перевод клиенту Сбербанка Анжелика П. — 350 000 руб.». «Перевод клиенту Сбербанка Анжелика П. — 400 000 руб.». «Ozon — 12 000 руб.» «Wildberries — 8 500 руб.»
— «Версаль» берет огромный задаток, — прокомментировала Катя, заметив его взгляд. — А еще они заказали шоколадный фонтан и пирамиду из шампанского. Лика так мечтала о пирамиде…
Максим отстранился. Слова «пирамида из шампанского» звучали в его голове как приговор. В их раковине горой стояла немытая посуда, потому что горячую воду отключили за неуплату коммуналки хозяином квартиры, о чем они узнали только вчера. Они грели воду в кастрюльке, чтобы помыться. А в это время Лика будет смотреть на шоколадный фонтан, оплаченный его позвоночником.
Он встал. Табурет противно скрипнул ножками по истертому линолеуму. Максим подошел к окну. Сквозь грязное стекло был виден двор-колодец, забитый машинами, и мусорные баки, вокруг которых кружили вороны.
— Ты считаешь это нормальным, — утвердительно произнес он, не оборачиваясь. — Ты правда считаешь, что имела право распорядиться этими деньгами без меня.
— Это были наши общие деньги! — возмутилась Катя. — Я тоже работаю!
— Ты работаешь администратором в салоне два через два и получаешь тридцать тысяч, — Максим говорил ровно, глядя на мусорные баки. — Эти деньги уходят на еду и твои «мелочи». Ипотечный счет пополнял только я. Каждая копейка там была моей.
— Ах, вот как мы заговорили! — Катя вскочила. Стул с грохотом ударился о стену. — Ты теперь будешь считать, кто сколько вложил? Ты меня куском хлеба попрекать будешь? Да как тебе не стыдно! Я жена тебе, а не домработница на зарплате! У нас общий бюджет! И если я решила, что сестре нужнее, значит, так и есть! Ты эгоист, Максим! Законченный, черствый сухарь!
Она стояла посреди кухни, уперев руки в бока, и её лицо пошло красными пятнами гнева. Она искренне верила в свою правоту. В её мире, где правили красивые картинки и желание «быть не хуже других», поступок Максима — требование отчета — был предательством, а её кража — подвигом.
— Эгоист? — повторил Максим. Слово повисло в спертом воздухе кухни, тяжелое и липкое, как жир на решетке вытяжки. — То есть, я правильно понимаю твою логику: я, который два года гробил здоровье на двух работах, чтобы вытащить нас из этой дыры, — эгоист. А твоя сестра, которая решила пустить пыль в глаза за чужой счет, — святая мученица?
Катя фыркнула и снова опустилась на стул, демонстративно отвернувшись к окну. Её профиль, обычно казавшийся Максиму милым и родным, сейчас выглядел чужим, заострившимся от упрямства. Она жила в какой-то параллельной вселенной, где законы физики и экономики не действовали, а желания инфантильных девочек имели приоритет над выживанием.
— Ты всё извращаешь, — бросила она, нервно теребя край скатерти. — Ты видишь только цифры, Максим. А я вижу людей. Лика — моя родная кровь. Она позвонила мне вся в слезах. Ты хоть представляешь, что такое для невесты узнать, что на платье мечты не хватает двести тысяч? Это трагедия! Она нашла какое-то итальянское, ручной работы, с кружевом шантильи. Я не могла позволить ей выходить замуж в ширпотребе с рынка. Это унизительно.
Максим слушал и чувствовал, как реальность вокруг начинает плыть. Кружево шантильи. В квартире, где по ночам они слышат, как соседи сверху смывают унитаз.
— Двести тысяч на платье? — переспросил он шепотом. — Катя, у меня зимняя резина лысая. Я рискую жизнью каждый день, выезжая на заказы. А ты купила ей платье за двести тысяч?
— Не только платье! — с вызовом ответила жена, и в её глазах загорелся фанатичный огонек. Она вдруг оживилась, словно рассказывала о чем-то великом и прекрасном. — Мы заказали лимузин. Хаммер, белый, длинный! Чтобы все подружки влезли. И фотографа взяли топового, того самого, который снимал свадьбу дочери мэра. У него час работы стоит как твоя месячная зарплата на складе. Но зато какие будут снимки, Максим! Это память! Это то, что останется внукам! Неужели ты не понимаешь? Это же уровень! Лика заслуживает быть принцессой, хотя бы один день!
Она говорила с таким упоением, будто сама собиралась ехать в этом лимузине, будто это кружево будет касаться её кожи. Максим смотрел на неё и с ужасом осознавал: она не просто оправдывается. Она искренне считает, что этот блеск, эта мишура, этот одноразовый пафос важнее их реальной жизни. Важнее его стертых позвонков, важнее их будущего, важнее их самих.
Он медленно подошел к раковине, открыл кран. Вода потекла тонкой ржавой струйкой. Он набрал немного в ладони, умыл лицо, пытаясь смыть наваждение. Не помогло.
— Послушай меня, — сказал он, вытирая лицо вафельным полотенцем, которое давно пора было выбросить. — Ты не понимаешь цену этих денег. Для тебя это просто цифры в приложении, которые ты перевела одним кликом. А для меня…
Он шагнул к ней, задрал рукав свитера, показывая старый, плохо заживший шрам от ожога, полученного на складе полгода назад, когда прорвало трубу отопления, а он спасал товар.
— Вот это — тридцать тысяч рублей. Я тогда премию получил за спасение груза. Этот шрам стоил нам тридцатки. А вот это, — он хлопнул себя по ноге, — варикоз, который вылез год назад. Врач сказал нужна операция, но я отложил, потому что «надо копить». Это еще полтинник. Моя бессонница, мои нервы, то, что я не видел своих родителей полгода, потому что пахал в выходные — это всё там, на счетах у твоего фотографа и владельца лимузина. Ты не деньги перевела, Катя. Ты взяла кусок моей жизни, пережевала его и выплюнула под ноги своей сестре.
Катя поморщилась, словно от зубной боли. Ей был неприятен этот натурализм. Он разрушал ту красивую, глянцевую картинку «доброй сестры-феи», которую она себе нарисовала.
— Фу, Максим, прекрати давить на жалость, — она брезгливо отмахнулась. — Вечно ты драматизируешь. Все работают, никто не умер. Заработаешь еще. Ты мужчина, это твоя функция — обеспечивать. А помогать слабым — это благородно. Лика и Вадик сейчас на мели, у него временные трудности с работой, а свадьбу переносить — плохая примета. Кто им поможет, если не мы? У родителей пенсии копеечные.
— Вадик не работает уже полгода, потому что «ищет себя», — ледяным тоном напомнил Максим. — И поэтому я должен оплачивать его попойку? Ты серьезно считаешь, что моя «функция» — содержать здорового лба, который не может заработать на собственные хотелки?
— Не смей так говорить о Вадике! — взвилась Катя. — Он творческая личность! У него стартап в разработке! А ты… ты просто завидуешь, потому что ты приземленный. Тебе лишь бы на диване лежать да копейки считать. Скупой рыцарь! Ты даже мне на день рождения подарил мультиварку, а не золотой браслет, как я просила. Вот тогда я уже поняла, какой ты жмот. А сейчас ты просто подтвердил это.
Максим смотрел на неё и чувствовал, как ярость, горячая и бурная, вдруг начинает остывать, превращаясь в тяжелую, серую глыбу льда где-то в груди. Он вдруг увидел всё кристально четко. Не было никакой любви. Не было никакого «мы». Была удобная женщина, которая нашла удобного мужчину. Пока он молча тянул лямку и приносил деньги, он был «хорошим мужем». Как только он посмел спросить, куда ушли ресурсы — он стал «жмотом» и «приземленным».
— Я подарил мультиварку, потому что ты жаловалась, что устаешь готовить после работы, — сказал он тихо, без эмоций. — И она стоила пятнадцать тысяч. А золотой браслет мы решили не брать, чтобы быстрее закрыть сбор на квартиру. Мы решили. Вместе. Или я один это решал?
— Ой, всё! — Катя вскочила и начала нервно ходить по кухне, задевая бедрами углы стола. — Хватит меня отчитывать как школьницу! Да, я перевела деньги! Да! И не жалею! Потому что видеть счастливые глаза сестры для меня дороже, чем твоя кислая физиономия и эти дурацкие квадратные метры. Мы живем один раз, Максим! Один раз! Надо уметь дарить праздник!
Она остановилась напротив него, гордо вздернув подбородок. В её позе читался вызов. Она была абсолютно уверена в своей моральной правоте. Она чувствовала себя героиней романа, которая совершила широкий жест, а её не оценил мелочный лавочник.
— Значит, праздник… — протянул Максим.
Он обвел взглядом кухню. Взгляд зацепился за отклеившийся угол обоев, за которым виднелась бетонная пыль. За гору немытой посуды. За свои старые ботинки в коридоре, которые он клеил уже три раза.
— Хорошо, Катя. Праздник так праздник. Только ты забыла одну вещь. Банкет всегда оплачивает заказчик. А ты решила, что заказчик — это я, но забыла меня спросить.
— Ты мой муж! У нас всё общее! — парировала она. — Твои деньги — это наши деньги. А мои отношения с сестрой тебя вообще касаться не должны, ты должен просто принять это и поддержать меня.
Она снова села и демонстративно взяла телефон.
— И вообще, прекрати портить мне настроение. Сейчас Лика будет звонить по видео, показывать пробный макияж. Улыбайся и скажи, что ты рад. Не смей портить ей вечер своим кислым видом. Она такая чувствительная сейчас.
Максим молчал. Он смотрел на жену, которая уже поправляла прическу, глядясь в черный экран смартфона, готовясь к сеансу связи с «высшим обществом». Внутри у него что-то оборвалось. Тонкая, звенящая нить, на которой держалось всё его терпение, лопнула без звука. Осталась только звенящая пустота и холодное, спокойное понимание: здесь больше нечего спасать.
— Мелодичная трель видеозвонка разрезала густую тишину кухни, словно скальпель нарыв. Катя вздрогнула, моментально меняясь в лице. Гневная маска слетела, сменившись выражением подобострастного обожания и предвкушения. Она поспешно пригладила волосы, растянула губы в широкой, неестественной улыбке и нажала на зеленую кнопку.
На экране смартфона возникло лицо Лики. Оно было таким ярким, ухоженным и сияющим, что казалось, будто из телефона в эту серую, прокуренную кухню хлынул поток чужеродного света. На заднем фоне у Лики играла лаунж-музыка, мелькали официанты в белых перчатках.
— Катюша! — взвизгнула сестра, и её голос, усиленный динамиком, ударил Максиму по нервам. — Ты не представляешь, где мы! Мы на дегустации десертов! Смотри, смотри скорее!
Камера дернулась, и Лика переключила обзор. На экране появился огромный, многоярусный каскад из темного и белого шоколада, окруженный горами экзотических фруктов. Клубника размером с кулак, нарезанные ананасы, какие-то диковинные ягоды.
— Это тот самый фонтан, про который я говорила! — щебетала Лика захлебываясь от восторга. — Вадик сказал, что без него свадьба будет как колхозный утренник. И мы внесли предоплату! Спасибо тебе, моя хорошая! Если бы не твой перевод сегодня, мы бы упустили бронь, у них очередь на полгода вперед!
Максим стоял за спиной жены, глядя на экран через её плечо. Он видел, как густая, глянцевая масса шоколада лениво стекает по ярусам. В его воображении этот шоколад превращался в черную нефть, в которую превратились его бессонные ночи, его стертые в кровь руки, его несостоявшаяся операция на венах. Этот фонтан работал на топливе из его жизни.
Катя ворковала, не замечая мужа: — Ой, Лика, какая прелесть! Это выглядит просто божественно! Ты будешь самой шикарной невестой в городе. А Вадику нравится?
— Вадик в восторге! Он сейчас выбирает сигары для мужского лаунжа. Кстати, мы решили добавить еще бармена с огненным шоу. Там доплата небольшая, всего тысяч пятьдесят, я думаю, с твоего второго перевода хватит, да?
Максим шагнул вперед. Его тень упала на экран, и Катя дернулась, пытаясь прикрыть телефон рукой, но было поздно.
— Лика, — произнес он громко, перебивая щебет свояченицы.
Лика на экране замерла, её лицо вытянулось, а улыбка стала натянутой. — Ой, Максим, привет. А ты чего такой… хмурый? У нас тут праздник намечается, а ты как туча.
— Праздник, значит? — Максим наклонился к телефону, игнорируя попытки жены оттолкнуть его. — Шоколадный фонтан, говоришь? Пятьдесят тысяч на огненное шоу? А ты в курсе, Лика, что эти деньги — это наш первоначальный взнос? Ты знаешь, что мы живем в квартире с тараканами, чтобы ты могла жрать клубнику в шоколаде?
— Макс, прекрати! — зашипела Катя, пытаясь вырвать телефон. — Не позорь меня!
Но Лика не смутилась. Она лишь закатила глаза и сделала губки «бантиком», выражая вселенскую скорбь от общения с недалеким человеком.
— Ну начинается… Кать, почему он у тебя такой мелочный? — протянула она капризно. — Максим, это же деньги сестры. Она мне их подарила. Что значит «ваш взнос»? Вы семья, у вас общий бюджет, но Катя имеет право распоряжаться своей частью. И вообще, нельзя быть таким материалистом. Деньги — это энергия, их надо отпускать легко, тогда они вернутся.
— Энергия? — Максим почувствовал, как внутри него что-то щелкнуло. Последний предохранитель перегорел. — Я тебе сейчас расскажу про энергию. Энергия — это когда я в минус тридцать разгружал фуру с цементом, чтобы получить премию. Энергия — это когда я таксовал с температурой тридцать девять, потому что боялся потерять лишнюю смену. Ты сейчас жрешь мою энергию, Лика. Ты и твой безработный Вадик.
— Фу, как грубо! — сморщилась Лика. — Катя, убери его, он портит мне ауру перед важным днем! Я не хочу слушать про его цемент! Это ваши проблемы, как вы там живете. Могли бы тоже найти работу получше, если вам тараканы не нравятся. Зачем завидовать чужому счастью?
Катя, наконец, изловчилась, вскочила со стула и отбежала к окну, закрывая динамик ладонью. — Лика, не слушай его, он просто устал! Всё хорошо! Заказывайте шоу, конечно! Я перезвоню!
Она сбросила вызов и резко развернулась к мужу. Её лицо пылало не стыдом, а яростью защитницы, у которой пытались отнять любимую игрушку.
— Ты что творишь?! — прошипела она, наступая на него. — Ты зачем ей хамишь? Она девочка! У неё стресс перед свадьбой! Ты хочешь, чтобы она расстроилась и всё отменила?
— Именно этого я и хочу, — голос Максима стал тихим и страшным, как скрежет металла по стеклу. — Слушай меня внимательно, Катя. Сейчас ты пишешь ей сообщение. Ты требуешь вернуть деньги. Все, до копейки. Прямо сейчас. Пусть отменяет фонтаны, лимузины, пусть сдает платье обратно в салон. Мне плевать. Пусть Вадик идет разгружать вагоны или продает почку. Деньги должны быть на счете сегодня до полуночи.
Катя смотрела на него, вытаращив глаза, словно он предложил ей убить котёнка. — Ты в своем уме? — выдохнула она. — Деньги уже внесены как аванс! Они невозвратные! Платье подшивают по фигуре! Ты понимаешь, что это невозможно? Ты хочешь, чтобы я потребовала назад подарок? Чтобы я стала врагом для собственной сестры? Да меня мать проклянет!
— А меня ты врагом сделать не боишься? — спросил Максим, глядя ей прямо в зрачки. — Ты понимаешь, что ты сейчас выбираешь? Между мной, нашим будущим, нашей семьей — и прихотью твоей сестры, которая даже спасибо не сказала, а только попросила добавки.
— Это не прихоть! Это один раз в жизни! — взвизгнула Катя, топнув ногой. — И я не буду ничего требовать назад! Это низко! Это подло! Я лучше буду жить с тараканами, чем буду такой же жадной сволочью, как ты! Ты просто не любишь мою семью, ты всегда их ненавидел!
— Я их не ненавидел, Катя. Я их содержал, — отчеканил Максим. — Но я вижу, что для тебя «быть хорошей» для них важнее, чем быть честной со мной. Ты готова утопить нас обоих в долгах и грязи, лишь бы Лика улыбнулась и похвасталась перед подружками.
Он замолчал, ожидая хоть какой-то искры понимания в её глазах. Хоть тени сомнения. Но видел только глухое, бетонное упрямство и обиду маленькой девочки, которой не дали потратить папины деньги на конфеты. Она искренне не понимала трагедии. Для неё трагедией была бы отмена шоу барменов.
— Значит, деньги потрачены, и возвращать ты их не будешь? — уточнил он в последний раз.
— Нет! — выкрикнула она ему в лицо. — И не смей больше поднимать эту тему! Заработаешь еще! Руки-ноги есть, не развалишься! А Лике я праздник портить не дам!
Максим кивнул. Медленно, словно подтверждая какой-то свой внутренний диагноз. Ярость ушла. Осталась только холодная, стерильная пустота, какая бывает в операционной после того, как пациента накрыли простыней с головой. Он посмотрел на жену, на обшарпанные стены, на телефон в её руке, который стоил половину его зарплаты, и понял, что разговор окончен. Навсегда.
Максим молча прошел в спальню. Там, под кроватью, покрытой слоем пыли, лежал его старый спортивный чемодан. Он выдвинул его, чихнув от поднявшегося серого облака, и рывком расстегнул молнию. Звук «з-з-з-и-и-п» прозвучал в тишине квартиры как звук застегивающегося мешка для трупов.
Катя стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди. Её поза выражала смесь насмешки и раздражения. Она всё еще была уверена, что это очередной акт пьесы под названием «Муж воспитывает жену», который закончится бурным примирением или хотя бы его угрюмым молчанием на диване.
— Ну и что это за демонстрация? — спросила она язвительно, наблюдая, как он открывает шкаф. — К маме побежишь жаловаться? Или на вокзале ночевать будешь, чтобы я почувствовала вину? Максим, тебе тридцать лет, а ведешь себя как обиженный подросток. Положи вещи на место и иди ужинать, макароны остыли.
Максим не ответил. Он методично, с пугающей аккуратностью начал складывать свои вещи. Стопки футболок. Джинсы. Рабочая роба, пахнущая машинным маслом. Он не бросал их, не комкал, а укладывал плотными рядами, словно строил кирпичную стену между собой и прошлым.
— Ты меня слышишь вообще? — голос Кати поднялся на октаву. Игнорирование задевало её сильнее, чем крик. — Хватит меня пугать! Никуда ты не уйдешь. Ты без меня пропадешь, кто тебе носки стирать будет? И вообще, мы женаты! Ты не можешь просто взять и свалить из-за денег!
Максим остановился лишь на секунду, чтобы взять с полки папку с документами. Паспорт, СНИЛС, трудовая книжка. Он проверил содержимое и сунул папку во внутренний карман чемодана. Затем направился к ящику с инструментами.
— Эй, дрель оставь! — возмутилась Катя. — Мне карниз надо поправить!
— Карниз поправит Вадик, — спокойно ответил Максим, укладывая инструмент поверх одежды. — Он же творческая личность, пусть творит.
Только сейчас, увидев, что он забирает всё, вплоть до зарядных устройств и своей бритвы, Катя почувствовала укол настоящего страха. Это не было похоже на истерику. В его движениях была механическая, безжизненная эффективность робота, завершающего программу.
— Максим, ты серьезно? — она шагнула к нему, хватая за рукав. — Ты правда из-за денег готов разрушить семью? Из-за бумажек? Мы же любим друг друга! Ну ошиблась я, ну сглупила, по-твоему, но это же не повод разводиться!
Он аккуратно, но твердо отцепил её пальцы от своей куртки. В его глазах не было ни злости, ни любви. Там была пустота выгоревшего поля.
— Любовь — это когда берегут друг друга, Катя, — произнес он ровным, глухим голосом. — А когда один пашет на износ, а второй спускает результаты этого труда на шоколадные фонтаны для чужих людей — это не любовь. Это паразитизм. Я не твой муж больше. Я просто кормовая база, которая вдруг решила закрыться.
— Но куда ты пойдешь? — в её голосе зазвучали слезливые нотки. — На ночь глядя?
— В хостел. В машину. На теплотрассу. Куда угодно, где нет тебя и твоих родственников. Это будет лучше, чем здесь.
Он застегнул молнию чемодана. Щелкнули замки. Максим выпрямился, оглядывая комнату. Ободранные обои, старый диван с продавленными пружинами, шкаф с перекошенной дверцей. Он прожил здесь три года, мечтая, как они переедут в светлую новостройку. Теперь эта комната казалась ему декорацией к плохому фильму ужасов, из которого он наконец-то нашел выход.
— А я? — тихо спросила Катя. До неё начал доходить весь ужас ситуации. — Макс, а как же я?
— А ты остаешься, — он подхватил чемодан. — Смотри, расклад такой. За аренду этой квартиры платить десятого числа. Это двадцать пять тысяч. У меня они были отложены, но теперь они — часть лимузина твоей сестры. Коммуналку за три месяца — это еще десятка — мы тоже не заплатили. Хозяин придет через неделю.
— У меня нет таких денег! — выдохнула Катя, и её лицо побелело. — Ты же знаешь, у меня зарплата только пятнадцатого, и там копейки! Мне даже на еду не хватит!
— Знаю, — кивнул Максим. Он прошел в коридор и начал обуваться. — Но ты же сказала, что деньги — это просто бумага. Что их легко заработать. Вот и заработай. Или попроси у Лики. Пусть она вернет тебе долг. Или Вадик пусть продаст свои сигары.
— Ты не можешь так поступить! — закричала она, срываясь на визг. — Ты бросаешь меня без средств к существованию! В квартире с тараканами! Ты… ты чудовище! Как я буду жить?!
Максим надел куртку, похлопал по карманам, проверяя ключи от машины. Затем достал связку ключей от квартиры. Он положил их на тумбочку, рядом с квитанциями за неоплаченный свет. Металл звякнул о дерево — финальный аккорд их брака.
— Ты будешь жить весело и празднично, Катя. У тебя же событие раз в жизни было, помнишь? Фотографии будут красивые. Будешь смотреть на них и греться. А еду можно на свадьбе в контейнеры собрать, там же много останется. Ты ведь ради этого всё затеяла? Чтобы не опозориться? Ну вот, теперь не опозоришься. Ты щедрая сестра. Гордись этим.
Он открыл входную дверь. Из подъезда пахнуло сыростью и кошачьей мочой, но для Максима этот воздух показался слаще альпийской свежести. Это был воздух свободы.
— Максим, не уходи! — Катя бросилась к нему, но замерла на пороге, не решаясь переступить черту, словно за дверью начинался открытый космос. — Я всё верну! Я поговорю с Ликой! Максим!
— Не надо, — он даже не обернулся. — Не унижайся. Лика тебе ничего не вернет, и ты это знаешь. А я больше не хочу спонсировать этот банкет ценой своей жизни. Прощай.
Дверь захлопнулась. Звук замка был сухим и окончательным.
Максим спустился по лестнице, чувствуя, как с каждой ступенькой с его плеч сваливается тонна груза. Выйдя на улицу, в холодную осеннюю темноту, он бросил чемодан в багажник арендованной машины. Сел за руль, достал телефон.
На экране светилось пять пропущенных от Кати и два сообщения в мессенджере. Он не стал их читать. Он открыл контакты, нашел номер «Жена», нажал «Заблокировать». Потом нашел номера тещи, тестя и, конечно, Лики. «Заблокировать». «Заблокировать».
Он удалил их из своей жизни одним касанием пальца.
В темном окне третьего этажа он увидел силуэт Кати. Она стояла и смотрела вниз, на его машину. В той квартире, где по кухне бегали тараканы, где в холодильнике мышь повесилась, и где скоро отключат свет за неуплату, она осталась одна. Со своей правотой, со своим «пастельным шиком» и фотографиями чужого счастья, купленного ценой её собственного будущего.
Максим повернул ключ зажигания. Мотор заурчал, оживая. Он включил печку, чувствуя, как тепло начинает наполнять салон. Впервые за два года у него не было цели, не было плана и не было денег на счету. Но у него было то, чего не купишь ни за какие миллионы — он снова принадлежал самому себе. Он включил поворотник и медленно выехал со двора, не глядя в зеркало заднего вида…
