— А где комбик? — Кирилл замер на пороге комнаты, не разуваясь. В руках он держал пакет с продуктами, который вдруг показался ему свинцово тяжелым. Взгляд его уперся в угол, где последние три года, как алтарь, стоял ламповый усилитель «Marshall». Теперь там зияла пустота, обнажая давно не мытый плинтус и клубкок пыли.
Яна сидела за туалетным столиком, спиной к нему. Она медленно, с наслаждением втирала жирный крем в локти, глядя на свое отражение. В комнате стоял приторный запах лаванды и чего-то химического, перебивающий привычный аромат нагретых ламп и старого дерева, который Кирилл так любил.
— Яна, я тебя спрашиваю. Где усилитель? И где стойка? — голос Кирилла звучал ровно, но в этой ровности было напряжение натянутой стальной струны, готовой лопнуть и рассечь кожу.
Она повернулась не сразу. Сначала закончила с правым локтем, оценила мягкость кожи, потом поправила бретельку шелкового халата. На её лице было выражение скучающей снисходительности, с каким смотрят на нашкодившего ребенка или на пьяного соседа.
— Убрала, — коротко бросила она, возвращаясь к созерцанию своих ногтей. — Место занимал. Пылесборник.
Кирилл прошел в комнату, аккуратно поставил пакет на пол. Он подошел к жесткому черному кофру, лежащему у стены. Это был его сейф, его хранилище. Там лежал «Gibson Les Paul» девяносто второго года выпуска — инструмент, на который он копил еще студентом, отказывая себе во всем. Гитара, которая звучала на всех его демо-записях.
Он щелкнул замками. Звук был сухим и коротким, как выстрел. Крышка поднялась. Внутри, на темно-красном плюше, не было ничего. Только вмятины, повторяющие контуры корпуса, напоминали о том, что здесь когда-то лежал инструмент. Пустота смотрела на него черным глазом.
— Где гитара? — спросил он очень тихо.
Яна вздохнула, демонстративно закатив глаза. Она встала, подошла к комоду и взяла оттуда яркую брошюру.
— Ты пишешь музыку в гараже? Рок-звезда нашлась! Нам не хватает денег на мои салоны, а ты покупаешь новые струны? Я продала твою электрогитару и усилитель на барахолке за три копейки! Хватит витать в облаках! Завтра идешь устраиваться менеджером по продаже пылесосов! Мне нужен муж с окладом, а не с мечтой! — вопила жена, показывая пустой чехол от гитары, словно это был неопровержимый вещдок его никчемности.
Кирилл смотрел на неё, пытаясь осознать смысл сказанного. Слова доходили туго, как сквозь вату. «Продала». «Барахолка». «За три копейки».
— Ты продала «Gibson»? — переспросил он, чувствуя, как холод начинает разливаться в желудке. — Кому? За сколько?
— Какому-то патлатому парню у метро, — фыркнула Яна, довольная собой. — Он чуть в обморок от счастья не упал. За пятнадцать тысяч все забрал. Вместе с твоим ящиком гудящим.
— Пятнадцать тысяч… — Кирилл оперся рукой о стену, потому что ноги вдруг стали ватными. — Яна, эта гитара стоит двести тысяч. Минимум. Усилитель — еще восемьдесят. Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ты подарила незнакомцу цену подержанной иномарки за стоимость твоего маникюра.
— Ой, не надо мне тут цены набивать! — она махнула рукой, и свежий маникюр хищно блеснул под лампой. — Дрова они и есть дрова. Зато деньги живые, сразу. Я записалась к косметологу на полный курс, мне нужно лицо в порядок привести. А от твоего бренчания у меня только мигрень и морщины появляются.
Она подошла к нему вплотную и сунула в руки ту самую брошюру, которую взяла с комода. На глянцевой бумаге улыбающийся идиот в галстуке держал в руках агрегат, похожий на космическую пушку. Надпись гласила: «Стань лидером продаж! Оклад + процент!».
— Вот, — сказала она жестко. — Вакансия горящая. Я уже позвонила, сказала, что ты придешь к десяти. Хватит сидеть за компьютером и сводить свои песенки. В тридцать лет мужики карьеру делают, а не медиатором в зубах ковыряют.
Кирилл посмотрел на брошюру, потом на пустой кофр. Внутри него что-то сломалось. Не было желания кричать, не было желания бить кулаком в стену. Было ощущение, что в квартиру влезли воры, вынесли всё ценное, но вор при этом никуда не ушел, а стоит перед ним в шелковом халате и требует благодарности.
— Ты украла у меня инструмент, — констатировал он фактом, лишенным эмоций. — Это была моя собственность. Моя работа.
— Твоя работа — семью обеспечивать! — парировала Яна, уперев руки в бока. — А это было хобби. Игрушки. Я просто помогла тебе повзрослеть. Скажи спасибо, что я еще твои старые диски на помойку не вынесла, хотя руки чесались. Место только занимают, пыль собирают. А мне пространство нужно. Воздух.
Она вернулась к зеркалу, снова принявшись рассматривать свое лицо, выискивая несуществующие изъяны. Для неё разговор был окончен. Проблема решена, мусор вынесен, вектор развития мужа скорректирован.
Кирилл скомкал брошюру в кулаке. Плотная бумага сопротивлялась, хрустела, но превратилась в плотный шар. Он швырнул его не в Яну, а точно в центр пустого гитарного кейса. Шар глухо ударился о бархат.
— Повзрослеть, говоришь? — спросил он, глядя на её спину. — Хорошо. Давай поговорим как взрослые люди. О деньгах. О вложениях. И о том, что именно ты называешь «мусором».
Яна хмыкнула, не оборачиваясь. Она была уверена в своей правоте. В её мире вещей стоимость определялась только тем, насколько эта вещь полезна ей лично здесь и сейчас. Гитара не могла сделать ей укладку, а значит, её ценность была равна нулю.
— Иди умойся, ужин на плите, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений. — И ложись пораньше. Тебе завтра собеседование проходить. Не позорь меня, надень нормальную рубашку, а не свои тряпки с черепами.
Кирилл молча закрыл крышку кофра. Щелчок замков прозвучал как звук затвора. Он не пошел на кухню. Он сел в кресло напротив жены и посмотрел на неё так внимательно, словно видел её впервые. Без фильтров привычки, без шор привязанности. Перед ним сидела красивая, ухоженная женщина, которая только что, между делом, ампутировала часть его души и продала её по цене лома. И самое страшное было то, что она искренне считала это подвигом.
— Пятнадцать тысяч, — медленно произнес Кирилл, словно пробуя эту сумму на вкус. Она отдавала горечью дешевого растворимого кофе и металлической окисью. — Значит, пятнадцать. И где они сейчас? Лежат в кошельке? Или ты уже успела конвертировать мой звук в что-то более осязаемое?
Яна отложила пилочку для ногтей и посмотрела на мужа с тем выражением легкого превосходства, которое обычно появляется у людей, уверенных, что они единственные в комнате обладают здравым смыслом. Она похлопала себя по щекам, кожа на которых блестела от только что нанесенной сыворотки.
— Не придуривайся, Кирилл. Деньги не должны лежать, они должны работать. Я вложила их в наш статус. Ты же хочешь, чтобы рядом с тобой была шикарная женщина, а не замученная домохозяйка? — она взяла со столика чек и небрежно бросила его в сторону мужа. Бумажка спланировала на пол, как осенний лист. — Биоревитализация, коррекция бровей, новый гель-лак. И еще осталось на такси до дома. Я умею распоряжаться финансами, в отличие от тебя.
Кирилл не стал поднимать чек. Он смотрел на её лицо, пытаясь найти там следы того человека, с которым расписывался в ЗАГСе пять лет назад. Но лицо было гладким, идеальным и абсолютно чужим.
— Ты называешь это распоряжением финансами? — спросил он, чувствуя, как внутри закипает холодная, рассудочная злость. — Яна, послушай меня внимательно. Тот усилитель, который ты назвала «гудящим ящиком», я привез из Германии. Я восстанавливал его полгода. Лампы для него я заказывал через знакомых в Штатах. Рыночная цена этого «хлама» сейчас — около ста тысяч рублей. Гитара — еще двести. Ты только что спустила в унитаз триста тысяч рублей ради уколов красоты, эффект от которых исчезнет через три месяца.
Яна фыркнула, резко развернувшись на пуфике. Её лицо исказила гримаса раздражения. Она ненавидела, когда он начинал говорить цифрами, которые не укладывались в её картину мира.
— Опять ты завел свою шарманку! — рявкнула она. — Триста тысяч, миллион… Да хоть миллиард! Какая разница, сколько это стоит в твоих фантазиях, если в реальности это просто старые деревяшки и куча проводов? Никто в здравом уме не даст за это такие деньги. Тот парень у метро и так косился, думал, краденое. Я еле уговорила его забрать всё скопом. Сказала, что муж умер, распродаю наследство.
— Что ты сказала? — Кирилл прищурился.
— Что слышал! — отрезала Яна. — Для нормальной жизни ты как музыкант всё равно что умер. Искусство не кормит, Кирилл. Искусством сыт не будешь, в него не оденешься, и на ноги его не натянешь. Мне нужны были сапоги, Кирилл. Нормальные, кожаные сапоги на осень, а не китайская подделка. А ты сидишь в своих наушниках и сводишь какие-то шумы, пока я считаю копейки до зарплаты.
Она встала и подошла к шкафу, распахнув дверцу. Оттуда пахнуло дорогими духами. На вешалке висело новое пальто, которое она купила неделю назад, урезав бюджет на продукты.
— Вот твоя реальность, — она снова ткнула пальцем в смятую брошюру про пылесосы, валявшуюся в пустом гитарном кофре. — Завтра ты идешь туда. Я узнавала, там отличные условия. Оклад, проценты от продаж, корпоративы. Будешь ходить в костюме, общаться с людьми, а не гнить в углу с гитарой. Менеджер по продажам бытовой техники — это звучит гордо. Это стабильность. Это, в конце концов, мужской поступок.
— Продавать пылесосы старикам, впаривая им кредиты под бешеные проценты — это мужской поступок? — уточнил Кирилл. — А создавать музыку, которую слушают люди, это, по-твоему, гниение?
— Твою музыку слушают три калеки в интернете! — Яна перешла на крик, её лицо пошло красными пятнами, проступающими сквозь дорогой крем. — А пылесосы нужны всем! Каждой домохозяйке! Ты будешь приносить домой деньги, Кирилл. Настоящие деньги, на которые я смогу купить себе шубу, а не клянчить у тебя на помаду. Я хочу жить сейчас, а не когда ты станешь знаменитым. Я устала ждать твоего успеха. Его не будет. Ты — посредственность, вцепившаяся в гриф как утопающий в соломинку.
Она подошла к нему вплотную, обдав запахом лака для волос и агрессии.
— Я сделала тебе одолжение, — процедила она, глядя ему прямо в глаза. — Я освободила место. Выкинула мусор из твоей головы и из нашей квартиры. Теперь у тебя нет отмазок. Инструмента нет — работать нечем. Значит, пойдешь работать головой и языком. Будешь продавать чистоту. Это символично, не находишь? Я очистила твою жизнь от грязи.
Кирилл молчал. Он смотрел на её ухоженные руки, на аккуратный французский маникюр, который стоил как комплект хороших струн. Он вдруг отчетливо понял, что дело не в деньгах. Дело даже не в сапогах или процедурах. Она сделала это не из нужды. Она могла занять, могла попросить, могла подождать.
Она продала его мечту за бесценок, потому что ненавидела ту часть его личности, которая ей не принадлежала. Она ревновала не к женщинам, а к музыке. К тому, что у него был мир, вход в который для неё был закрыт из-за отсутствия душевного резонатора.
— Ты не просто продала вещи, — тихо сказал он, и голос его стал сухим, как песок. — Ты провела уценку меня. Ты решила, что я стою ровно пятнадцать тысяч рублей. Стоимость набора косметики.
— Ты стоишь ровно столько, сколько приносишь в дом, — отчеканила Яна, возвращаясь к зеркалу. — И на данный момент твой баланс отрицательный. Так что завтра в девять ноль-ноль ты будешь в офисе «Чистого мира». И не дай бог ты опоздаешь. Мне нужны деньги на зимнюю резину для моей машины, и я не собираюсь на неё копить.
Она взяла ватный диск и начала поправлять макияж, считая разговор оконченным. Для неё это была победа логики над хаосом. Она сломала хребет его глупому увлечению и теперь собиралась лепить из мужа удобного, функционального добытчика. Она не заметила, как Кирилл достал телефон и открыл приложение банка, просматривая историю транзакций. Он не искал деньги. Он искал подтверждение своим мыслям.
Кирилл медленно обошел вокруг кресла, в котором сидела жена, словно акула, описывающая круги перед атакой. В его движениях исчезла та нервная суетливость, которая была свойственна ему в моменты творческого поиска. Теперь в нем проснулась ледяная, расчетливая точность, та самая, которую Яна так хотела видеть, требуя от него «мужских поступков».
— Знаешь, Яна, я тут подумал, — начал он, остановившись за ее спиной и глядя в зеркало. Их взгляды встретились в отражении. Его — тяжелый, немигающий. Её — насмешливый и торжествующий. — Ты ведь права. Абсолютно права. Пора заканчивать с романтикой и начинать мыслить категориями эффективности.
Яна довольно улыбнулась, не разжимая губ, чтобы не смазать свежую помаду. Она восприняла его слова как белый флаг, как окончательную капитуляцию.
— Ну вот, — протянула она лениво. — Я же говорила. Тебе просто нужен был хороший пинок. Шоковая терапия. Мужчины как дети: пока игрушку не отберешь, уроки делать не сядут.
— Именно, — кивнул Кирилл. — Шоковая терапия. Давай проанализируем сделку, которую ты провела. Как будущий менеджер по продажам, я должен понимать логику рынка. Ты продала ликвидный актив с потенциалом роста стоимости. Мой «Gibson» с годами только дорожал. Ты сбросила его за пять процентов от реальной цены. С точки зрения бизнеса — это катастрофа. Это банкротство. Но ты ведь не дура, Яна. Ты умеешь считать деньги, когда дело касается твоих потребностей.
Он наклонился ближе к ее уху, и Яна невольно поежилась от холода, исходящего от него.
— А это значит, — продолжил он, чеканя каждое слово, — что целью сделки была не прибыль. Целью было уничтожение. Это была не продажа, Яна. Это была утилизация. Ты не хотела купить сапоги. Ты хотела сделать мне больно. Если бы тебе нужны были деньги, ты бы заставила меня продать гитару самому, за полную стоимость. Мы бы получили двести тысяч. Но ты отдала ее первому встречному за копейки. Почему? Потому что тебе было плевать на семейный бюджет. Тебе нужно было показать, кто в доме хозяин.
Яна резко развернулась, едва не опрокинув флакон с мицеллярной водой. Маска скучающей светской львицы слетела с неё.
— Да! — выплюнула она ему в лицо. — Да, я хотела сделать тебе больно! Я хотела, чтобы ты почувствовал то, что чувствую я, когда прихожу к подругам, а они хвастаются поездками на Мальдивы, пока мой муж сидит в гараже и бренчит свои глупые песенки! Я уничтожила твоего идола, Кирилл. Я разбила твоего золотого тельца. И я горжусь этим. Я вылечила тебя от зависимости. Скажи спасибо, что не сожгла её во дворе.
— Спасибо, — серьезно ответил Кирилл. — Искренне спасибо за честность. Теперь я вижу картину целиком. Ты провела санацию предприятия. Избавилась от непрофильных активов.
Он подошел к туалетному столику и взял в руки тяжелую стеклянную баночку с кремом. На этикетке золотом было выбито название известного французского бренда.
— «La Mer», — прочитал он вслух. — Стоимость одной такой баночки — около тридцати тысяч рублей. Верно? В два раза дороже, чем ты выручила за инструмент, который служил мне десять лет. А этой баночки хватит на месяц. Получается, срок амортизации твоей красоты ничтожно мал, а затраты на содержание — колоссальны.
— Поставь на место! — взвизгнула Яна, дернувшись к нему. — Не смей трогать мои вещи своими руками! Ты понятия не имеешь, сколько сил нужно женщине, чтобы выглядеть достойно рядом с таким неудачником!
Кирилл послушно поставил баночку на место. Аккуратно, ровно по центру салфетки.
— Я не трогаю, — спокойно сказал он. — Я провожу аудит. Ты ведь сама сказала: семья — это предприятие. Я должен знать, куда уходят ресурсы. Ты вкладываешь в фасад, Яна. В штукатурку. Ты пытаешься замазать трещины в фундаменте дорогим кремом. Но фундамент — это уважение. А ты только что подогнала бульдозер и снесла его к чертям.
— Хватит умничать! — Яна вскочила, её лицо перекосило от злости. — Ты мне зубы не заговаривай! Завтра ты идешь на собеседование, и точка. И не смей строить из себя жертву. Я спасла нашу семью от нищеты. Я взяла на себя ответственность, пока ты летал в облаках. Ты должен мне ноги мыть за то, что я тебя терплю!
Она схватила полотенце и направилась в ванную, демонстративно цокая каблуками домашних тапочек.
— Я иду в душ, — бросила она через плечо. — Смой с себя этот кислый вид. Когда я выйду, я хочу видеть мужчину, готового работать, а не нытика. И приготовь мне чай. Зеленый, без сахара. У меня стресс из-за твоей неблагодарности.
Дверь ванной захлопнулась. Зашумела вода. Кирилл остался стоять посреди комнаты. В ушах все еще звенел её визгливый голос, требующий поклонения за предательство.
Он посмотрел на закрытую дверь, за которой его жена смывала с себя «стресс» гелем для душа стоимостью в три тысячи рублей. Она была уверена, что сломала его. Что он проглотит это, как проглатывал раньше её капризы, её колкости, её бесконечное «дай». Она думала, что он сейчас пойдет на кухню, заварит чай и сядет учить характеристики пылесосов.
Кирилл усмехнулся. Улыбка вышла кривой и страшной.
— Менеджер, — прошептал он. — Хорошо. Я буду отличным менеджером. Я проведу оптимизацию расходов. Жесткую, бескомпромиссную, как ты любишь.
Он не пошел на кухню. Он подошел к её шкафу. Распахнул дверцы. Внутри плотными рядами висели платья, блузки, юбки. На полках стояли ряды обуви. На туалетном столике сверкала армия флаконов, баночек, тюбиков — её арсенал, её религия, её смысл жизни. Всё то, ради чего она продала его музыку.
В его голове сложилась идеальная, кристально чистая схема. Если искусство не кормит, то и красота — слишком дорогое удовольствие для семьи менеджера по продаже пылесосов. Баланс должен сойтись. Дебет с кредитом. И он собирался свести этот баланс прямо сейчас. Без истерик. Без криков. Методично и профессионально. Как настоящий хозяин своей жизни.
Шум воды за дверью ванной действовал как метроном, отсчитывая секунды до начала новой эры в их квартире. Кирилл подошел к шкафу, где стройными рядами стояла обувь жены. Он взял в руки правый сапог — те самые итальянские кожаные сапоги, ради которых, по её словам, она и провернула свою коммерческую операцию. Кожа была мягкой, податливой, пахла дороговизной и чужим успехом.
Кирилл взял с полки хозяйственные ножницы — большие, с красными ручками, которыми обычно режут картон или плавники рыбе. Он не испытывал злорадства. Внутри него работала холодная машина калькуляции. Если гитара — это «дрова», то сапоги — это просто кусок шкуры убитого животного.
— Издержки производства, — прошептал он и с усилием вогнал лезвие в голенище.
Кожа скрипнула и разошлась. Кирилл действовал методично. Он не кромсал вещи в ярости, он приводил их в состояние, соответствующее, по его мнению, их реальной, а не рыночной стоимости. Срезанные каблуки падали на паркет с глухим стуком, похожим на удары молотка судьи. Следом на пол полетели шелковые блузки, превращенные несколькими точными движениями в лоскуты для протирки пыли.
Затем он вернулся к туалетному столику. Армия флаконов смотрела на него с немым укором. Кирилл открыл баночку с тем самым кремом за тридцать тысяч. Густая белая субстанция выглядела как сметана. Он взял флакон её любимых духов — тяжелый, стеклянный, с золотой крышкой — и открутил пульверизатор. Тонкая струйка янтарной жидкости полилась прямо в банку с кремом. Химическая реакция не заставила себя ждать: запах лаванды и морских водорослей смешался со спиртовой резкостью парфюма, создавая удушливое амбре, от которого першило в горле.
— Ликвидация складских остатков, — констатировал Кирилл, перемешивая адское варево пилочкой для ногтей.
Вода в ванной стихла. Щелкнул замок. Дверь распахнулась, и вместе с клубами пара вышла Яна. Она была расслаблена, завернута в пушистое полотенце, лицо раскраснелось от горячей воды.
— Ты чай поставил? — спросила она капризным тоном, вытирая волосы. — Я же просила без сахара, мне нужно…
Она осеклась на полуслове. Её взгляд упал на пол. Там, в центре комнаты, лежала гора разноцветного тряпья, из которой торчали изуродованные останки её гардероба. Сверху, как вишенка на торте, валялся отрезанный каблук от нового сапога.
Тишина, повисшая в комнате, была плотной, осязаемой. Она длилась всего секунду, но вместила в себя всё осознание катастрофы.
— Это… что? — голос Яны сорвался на сиплый шепот. Она сделала шаг вперед, наступила голой ногой на кусок шелка и отдернула ногу, будто обожглась.
— Это инвентаризация, дорогая, — спокойно ответил Кирилл, вытирая руки влажной салфеткой. — Я готовлюсь к должности менеджера. Решил потренироваться дома. Провел оценку активов. Выяснилось, что содержание твоего гардероба экономически нецелесообразно для нашего бюджета. Слишком много вложений, нулевая отдача.
Яна перевела взгляд на туалетный столик. Она увидела открытые баночки, перевернутые флаконы, лужи разлитого тоника, разъедающие лак на столешнице. Она увидела месиво в своей любимой банке крема.
— Ты… ты уничтожил мои вещи? — взвизгнула она, хватаясь за горло. — Ты больной! Ты психический! Это же деньги! Это бешеные деньги! Эти сапоги стоили сорок тысяч!
— Да что ты? — Кирилл притворно удивился. — А мне показалось, что это просто старая кожа. Место занимала. Пыль собирала. Я решил освободить пространство. Тебе же нужен воздух, Яна? Вот, дыши глубже. Теперь у нас много места.
— Урод! — Яна бросилась к куче одежды, упала на колени, хватая руками изрезанную ткань. — Мое пальто! Мое платье! Ты за это ответишь! Ты мне всё возместишь! Я тебя по судам затаскаю! Ты будешь работать на одни тряпки до конца жизни!
— Не буду, — отрезал Кирилл. Он подошел к ней и навис сверху, глядя, как она прижимает к груди останки рукава. — Никаких судов не будет, Яна. Потому что мы в браке. Это наше совместно нажитое имущество. Я имею полное право распоряжаться им так же, как ты распорядилась моим. Ты продала мою душу за три копейки, а я просто уравнял счета.
Яна подняла на него лицо, искаженное ненавистью. Слезы текли по её щекам, смешиваясь с остатками макияжа, который она не смыла до конца.
— Ты мне не муж, — прошипела она. — Ты ничтожество. Ты мстительная, мелочная тварь. Убирайся отсюда! Вон! Чтобы духу твоего здесь не было!
— Это моя квартира ровно настолько же, насколько и твоя, — холодно напомнил Кирилл. — И я никуда не уйду. Я останусь здесь. И завтра я пойду на собеседование. Я буду продавать пылесосы, Яна. Я буду зарабатывать деньги. Но ни одна копейка из этих денег не пойдет на твои хотелки. Хочешь новые сапоги? Иди работай. Менеджером, уборщицей, кассиром — мне плевать.
Он пнул носком ботинка пустой флакон от духов, и тот покатился по полу с жалобным звоном.
— Ты хотела мужа с окладом? Ты его получила. Но учти, у мужа с окладом и требования другие. Мне не нужна кукла, которая только и делает, что мажется кремами. Мне нужна жена, которая умеет считать деньги. Так что привыкай к естественной красоте. Курс косметолога отменяется. Финансирование перекрыто.
Яна вскочила на ноги, забыв про полотенце, которое едва держалось на груди. Она схватила с комода тяжелую щетку для волос и замахнулась.
— Я тебя ненавижу! — заорала она так, что, казалось, задребезжали стекла. — Ненавижу твою музыку, ненавижу твою рожу, ненавижу этот день, когда я сказала тебе «да»! Верни мне мои вещи! Верни мне мою жизнь!
Кирилл перехватил её руку в полете. Жестко, без лишней силы, но так, что она не могла двинуться. Он выдернул щетку из её пальцев и отшвырнул её в угол, туда, где раньше стоял усилитель.
— Твоя жизнь была в этих банках? — спросил он, глядя ей прямо в зрачки. — В этих тряпках? Значит, она ничего не стоила. Мы квиты, Яна. Ты убила музыканта, я убил содержанку. Теперь в этой квартире живут два чужих человека: менеджер по продажам пылесосов и истеричка с пустым гардеробом. Добро пожаловать в реальный мир.
Он разжал пальцы, и Яна отшатнулась, споткнувшись о кучу одежды. Она рухнула обратно на пол, прямо в груду испорченного шелка и кожи, и завыла — протяжно, на одной ноте, осознавая, что это не сон, что назад дороги нет, и что завтра утром ей действительно нечего будет надеть, кроме старых джинсов и ненависти, которая теперь стала единственным, что их объединяло.
Кирилл перешагнул через неё, взял с тумбочки ту самую брошюру «Чистый мир» и направился на кухню. Ему нужно было выспаться. Завтра предстоял тяжелый рабочий день. Ему нужно было учиться продавать воздух, раз уж он разучился его сотрясать музыкой…
