— Леша, ну посмотри же, ну как тебе? Скажи, что они идеальные! — голос жены звенел каким-то неестественным, визгливым восторгом, который обычно бывает у детей, выпрашивающих дорогую игрушку. — Доктор сказал, что отек сойдет через пару недель, и будет вообще как натуральная, только лучше. Высокий профиль, Леш! Ты слышишь?
— Алин, дай мне просто разуться. Ноги гудят, как трансформаторная будка. Я двенадцать часов на ногах, имей совесть, — Алексей тяжело опустился на пуфик в прихожей, стягивая рабочие ботинки. Шнурки, казалось, завязались в морские узлы, пальцы не слушались. От него пахло машинным маслом, пылью и застарелым потом — запахом человека, который продает свое здоровье за почасовую оплату.
Он прошел в спальню, мечтая только об одном: упасть лицом в подушку и выключиться до утра. Но спальня превратилась в гримерку дешевого варьете. Алина стояла перед большим зеркалом шкафа-купе, отставив ногу и неестественно выгнув спину. На ней не было привычной домашней футболки. Её торс был перетянут странным, телесного цвета корсетом, похожим на броню, из-под которого выпирали два неестественно круглых, твердых шара.
Алексей замер в дверях. Усталость, секунду назад давившая на плечи бетонной плитой, вдруг сменилась липким, холодным недоумением. Он моргнул, надеясь, что зрение его подводит, но картинка не менялась. Алина ловила свое отражение, поглаживала тугую ткань компрессионного белья и улыбалась так, словно выиграла в лотерею миллион долларов.
— Ты… ты что сделала? — голос Алексея прозвучал глухо, он даже не узнал его. — Это что за сбруя?
— Это компрессионка, глупый, — хихикнула она, не переставая любоваться собой. — Её нужно носить месяц, чтобы импланты встали как надо. Ну скажи, классный размер? Я сначала хотела тройку, но хирург уговорил на три с половиной. Сказал, с моими бедрами будет смотреться гармонично.
Алексей медленно прошел в комнату и сел на край кровати. Матрас привычно скрипнул. В голове крутились шестеренки, пытаясь сопоставить несовместимое. Операция. Хирург. Импланты. Это слова из другой жизни, из жизни людей, которые ездят на курорты и меняют машины раз в три года. В их жизни, где он брал подработки по выходным, а Алина работала администратором в салоне красоты с графиком два через два, таких слов не было.
— Алина, — он произнес ее имя очень тихо, стараясь подавить поднимающуюся в груди тошноту. — Откуда деньги?
Она наконец оторвалась от зеркала и посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение, смешанное с торжеством. Она ждала восхищения, а не допроса.
— Ой, ну какой ты зануда, Леша. Сразу про деньги. Неужели тебе не нравится? Ты же сам всегда заглядывался на тех девиц в фильмах. Теперь у тебя дома своя звезда.
— Я спросил: откуда деньги? — Алексей поднял глаза. Взгляд его стал тяжелым, немигающим. — Это стоит не десять тысяч и не двадцать. Это сотни тысяч, Алина. Мы кредит за машину закрыли только полгода назад. У нас на картах по нулям до аванса. Откуда?
Алина пожала плечами, и это движение отозвалось гримасой боли на её лице — швы, видимо, давали о себе знать.
— Ну, я нашла способ. Решила проблему, так сказать. Женщина должна быть красивой, Леша. Я же в салоне работаю, там все ухоженные, а я как серая мышь ходила. Мне стыдно было раздеваться в бассейне.
Внутри у Алексея что-то оборвалось. Страшная догадка, ледяная и острая, как скальпель, пронзила мозг. Он вспомнил. Вспомнил тяжелую жестяную коробку из-под дорогого чая, которая стояла на верхней полке в шкафу, за стопкой зимних свитеров. «Копилка Кати». Они откладывали туда каждый месяц. Год. Целый год он отказывал себе в обедах, брал «халтуры», чинил проводку соседям, таскал тяжести, чтобы положить туда эти проклятые бумажки.
Двести восемьдесят тысяч. На брекет-систему, лечение и удаление «восьмерок» для дочери. У Кати зубы росли в два ряда, девочка прикрывала рот ладонью, когда смеялась, и плакала по ночам, потому что в школе её называли «акулой».
Алексей встал. Медленно, как старик, он подошел к шкафу. Алина замолчала, её улыбка сползла, сменившись настороженным выражением.
— Ты чего там забыл? — её голос дрогнул, но в нем все еще звучали нотки вызова. — Леша, не устраивай сцен.
Он молча отодвинул стопку свитеров. Рука нащупала гладкий бок банки. Она была легкой. Слишком легкой. Невесомой.
Алексей достал коробку и открыл крышку. Пусто. На дне лежала только одинокая десятирублевая монетка, видимо, закатившаяся в щель, и сложенный вчетверо чек из клиники пластической хирургии. Сумма в чеке почти до копейки совпадала с тем, что они копили двенадцать месяцев.
Он смотрел на пустое жестяное дно, и перед глазами плыли красные круги. Он не слышал шума улицы за окном, не слышал дыхания жены. Он слышал только, как рушится его мир. Деньги, которые были надеждой его ребенка на нормальную жизнь, на улыбку без стеснения, превратились в два куска силикона под кожей женщины, которая сейчас стояла за его спиной и ждала комплиментов.
— Ты взяла деньги Кати? — он не обернулся. Он боялся обернуться, потому что не знал, что сделает, если увидит сейчас её лицо.
— Не «деньги Кати», а наши общие сбережения! — тут же взвилась Алина, переходя в наступление. — Я тоже вкладывалась! И вообще, я мать, я имею право выглядеть хорошо! Что ты уставился в эту банку? Деньги — это бумага, сегодня нет, завтра заработаем. А молодость уходит, Леша! Ты посмотри на меня, у меня после родов вообще ничего не осталось, два уха спаниеля висели!
Алексей медленно закрыл коробку. Жесть громко лязгнула. Он повернулся к жене. Теперь он видел не просто женщину в странном белье. Он видел вора. Вора, который обокрал собственного ребенка. И самое страшное было то, что она совершенно искренне не понимала, что натворила.
Алексей стоял, сжимая в руке пустую жестяную банку так сильно, что металл начал прогибаться под пальцами. В комнате повисла тишина, тяжелая и липкая, как душный воздух перед грозой. Алина, почувствовав, что кокетство больше не работает, отступила на шаг назад и скрестила руки на груди, словно защищая свое новое приобретение.
— Ты потратила все деньги, отложенные на брекеты дочери, чтобы сделать себе новую грудь?! Ты в своём уме? У ребёнка комплексы, зубы кривые, а ты решила себя тюнинговать? Я пашу на двух работах не для того, чтобы ты перед зеркалом красовалась!
Его голос сорвался на крик только в самом конце, словно пружина, которую долго сжимали, наконец лопнула, разлетаясь острыми осколками.
— Не смей на меня орать! — тут же взвизгнула Алина, и её лицо пошло красными пятнами. — Я тебе не прислуга и не рабыня, чтобы отчитываться за каждую копейку! Да, я потратила! И что? Мир рухнул? Земля остановилась?
— Катя плачет по ночам! — Алексей швырнул банку на кровать. Она подпрыгнула на пружинах и с глухим стуком упала на пол. — Вчера она пришла из школы и два часа просидела в ванной. Ты хоть знаешь почему? Потому что её «кроликом» дразнят! Мы обещали ей! Мы год ей говорили: «Потерпи, котенок, папа заработает, мама отложит, и всё исправим». А ты… ты взяла и купила себе сиськи!
Алина фыркнула, закатив глаза с таким видом, будто муж говорил о какой-то несусветной глупости, вроде цвета обоев в прихожей.
— Ой, да перестань ты драматизировать! Подумаешь, зубы. Вон, у Машки из третьего подъезда вообще клыки торчат, и ничего, замуж вышла, двоих родила. Зубы можно и в двадцать лет исправить, никуда они не денутся. А мне тридцать пять, Леша! Тридцать пять! У меня кожа теряет тонус, я смотрю на себя и вижу тетку!
Она подошла к нему ближе, пытаясь заглянуть в глаза, но в её взгляде не было ни капли раскаяния, только агрессивная уверенность в своей правоте.
— Ты пойми, я это для нас сделала! Для нашего брака! Ты когда на меня последний раз смотрел как на женщину, а не как на мебель? Когда ты мне цветы дарил просто так? Я же вижу, как ты на молодых пялишься. А теперь у тебя жена будет королевой. Ты должен мне спасибо сказать, что я не запустила себя, как другие клуши, а вкладываюсь в наш… в наш имидж!
Алексей смотрел на неё и чувствовал, как внутри разрастается холодная пустота. Он пытался найти в этом лице черты той девушки, которую когда-то полюбил — доброй, смешливой, понимающей. Но видел только маску. Жесткую, эгоистичную маску, за которой скрывалась бездонная прорва самолюбования.
— Для нас? — переспросил он тихо. — Ты украла здоровье у своего ребенка ради того, чтобы я на тебя «посмотрел»? Ты серьезно считаешь, что кусок силикона за триста тысяч заставит меня тебя уважать?
— Это не просто силикон! — топнула ногой Алина, и от резкого движения поморщилась от боли. — Это моя самооценка! Как ты не понимаешь? Если мать счастлива и красива, то и в семье всё хорошо. Кате нужна уверенная в себе мама, а не замученная лошадь. Вырастет — поймет. Она мне потом еще спасибо скажет, что я пример ей подавала, как нужно себя любить.
— Пример чего? — Алексей сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Пример того, что свои хотелки важнее, чем боль близкого человека? Кате тринадцать лет, Алина! Это самый сложный возраст. Ей сейчас поддержка нужна, а не «красивая мама» с четвертым размером. У неё челюсть деформируется, врач сказал — время уходит! А ты мне про тонус кожи рассказываешь?
— Да надоел ты со своим врачом! — Алина резко развернулась и снова подошла к зеркалу, демонстративно поправляя бретельку компрессионного белья. — Заработаешь еще! Ты мужик или кто? Возьми еще подработку, кредит возьми. Почему я должна всем жертвовать? Я тебя родила, выкормила, фигуру испортила, а теперь я хочу пожить для себя! Имею я право хоть раз в жизни поставить себя на первое место?
— Хоть раз? — Алексей горько усмехнулся. — А когда мы в прошлом году в Турцию не поехали, потому что тебе нужна была шуба, хотя зимы толком не было — это было не для себя? А когда ты новый телефон в кредит взяла, хотя старый работал отлично — это тоже жертва ради семьи? Я молчал. Я думал: ладно, пусть радуется, женщинам это важно. Но сейчас ты перешла черту, Алина. Ты не просто деньги взяла. Ты предала дочь.
— Не смей на меня вешать чувство вины! — она резко повернулась, и её лицо исказилось злобой. — Я не предательница! Я просто женщина, которая хочет быть любимой! А ты… ты просто жмот. Тебе жалко денег на жену. Вот и вся правда. Прикрываешься ребенком, а на самом деле просто бесишься, что я потратила «твои» кровные. Если бы ты был нормальным мужиком, ты бы сам мне дал эти деньги и еще бы на зубы Катьке нашел!
Слова падали, как тяжелые камни. Каждое обвинение было абсурднее предыдущего, но Алина верила в них свято. В её искаженной реальности она была жертвой обстоятельств и черствости мужа, героиней, которая борется за красоту вопреки всему. Она искренне не понимала, почему Алексей не падает ниц от восторга, почему он говорит о каких-то зубах, когда перед ним стоит такое великолепие.
Алексей смотрел на неё и понимал, что диалог невозможен. Это было всё равно что пытаться объяснить дальтонику красоту радуги или глухому — сложность симфонии. Она жила в другом мире, где ценность человека измерялась объемом груди и лейблом на одежде, а чувства и боль других людей были просто досадными помехами на пути к идеальному селфи.
— Я не жмот, — произнес он устало, чувствуя, как гнев сменяется брезгливым отвращением. — Я отец. И я человек, который держит свое слово. А кто ты сейчас, Алина, я даже не знаю.
— Я — красивая женщина! — выкрикнула она ему в лицо, сверкая глазами. — И если ты этого не ценишь, значит, ты слепой идиот!
Она отвернулась к зеркалу, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Для неё проблема была решена: она получила желаемое, а муж поворчит и успокоится, никуда не денется. Так было всегда. Но Алексей знал: так больше не будет. Что-то сломалось внутри, что-то фундаментальное, на чем держались эти пятнадцать лет брака, рассыпалось в пыль прямо сейчас, в этой душной спальне, пропахшей дешевыми духами и медицинским антисептиком.
Алексей смотрел на жену, и его лицо непроизвольно исказилось гримасой, какую обычно вызывает вид открытого перелома или гниющего фрукта. Сейчас, когда первый шок прошел, уступив место ледяному анализу, он разглядел детали, которые раньше скрывала пелена гнева. Из-под края компрессионного белья проступали желто-фиолетовые разводы гематом. Кожа на груди была натянута до глянцевого блеска, словно вот-вот лопнет, обнажая искусственную суть того, что находилось внутри. Это не выглядело сексуально. Это выглядело болезненно, травматично и пугающе чужеродно.
Перед ним стояла не любимая женщина, с которой он делил завтраки и тревоги, а какой-то биомеханический конструкт, перекроенный в угоду глянцевым журналам. Запах в комнате изменился — сквозь приторный аромат её духов пробивался душный, лекарственный запах мазей и заживающего мяса.
— Почему ты так смотришь? — голос Алины дрогнул, в нем проскользнула обида. Она ожидала, что он, пусть и поворчав для порядка, в итоге падет к её ногам, сраженный новой красотой. — Ты смотришь на меня как на прокаженную. Это же отек, Леша, я тебе объясняла. Через месяц здесь будет идеально. Ты еще умолять будешь, чтобы я дала потрогать.
— Я не хочу это трогать, — тихо, почти шепотом произнес Алексей. — Мне противно, Алина. Физически противно.
Она замерла. Её зрачки расширились, а губы, слегка припухшие (он только сейчас заметил, что и в губах что-то изменилось, видимо, остаток денег ушел на филлеры), задрожали.
— Что ты сказал? — переспросила она, будто не веря своим ушам. — Противно? Я терпела боль, я под наркоз ложилась, меня резали… ради того, чтобы ты сказал «противно»? Ты вообще соображаешь, что несешь? Да любой мужик на твоем месте прыгал бы от счастья! У тебя жена теперь выглядит на миллион!
— Ты выглядишь не на миллион, — Алексей устало потер переносицу. — Ты выглядишь как человек, который предал свою семью. Ты говоришь про боль? А про боль Кати ты подумала? Ей больно жевать, Алина. Ей больно улыбаться. А тебе было больно только ради собственной блажи.
Алина резко отвернулась к зеркалу, словно ища у своего отражения поддержки. Она погладила себя по бокам, стараясь вернуть уверенность.
— Далась тебе эта Катя! — бросила она, глядя на мужа через плечо. В её взгляде читалось искреннее, пугающее непонимание. — Ты зациклился на ерунде. Ну походит она еще год с кривыми зубами, не развалится. Зато у неё будет мать, на которую оглядываются на улице. Ты не понимаешь психологии, Леша. Девочке важно видеть перед собой пример успешной, красивой женщины, а не загнанной лошади. Когда она вырастет, она поймет, что внешность — это капитал. Это важнее, чем какие-то там ровные резцы. С моей генетикой и моим примером она научится себя продавать, а не горбатиться, как ты.
В комнате повисла тишина. Но это была не та тишина, что возникает в паузах разговора. Это была вакуумная пустота, возникающая после того, как кто-то умирает.
В голове Алексея что-то щелкнуло. Громко и отчетливо, как затвор пистолета. Последняя нить, связывающая его с этой женщиной — нить жалости, привычки, общих воспоминаний, — лопнула. Он смотрел на неё и пытался найти хоть каплю эмпатии, хоть тень сомнения в её глазах. Но там было пусто. Там была только холодная, расчетливая логика паразита, уверенного в своей исключительности.
Он вдруг понял, что перед ним стоит совершенно чужой человек. Пустой сосуд, наполненный силиконом и эгоизмом. Она не просто украла деньги. Она украла у них будущее, подменив его суррогатом из пластика. Она действительно считала, что учит дочь «продавать себя». Эта фраза эхом отдавалась в его мозгу.
— Ты сейчас серьезно? — спросил он, и голос его стал абсолютно ровным, лишенным каких-либо эмоций. — Ты считаешь, что наш ребенок должен учиться торговать собой?
— Я считаю, что женщина должна уметь устраиваться в жизни! — огрызнулась Алина, поправляя бретельку. — А не считать копейки, как мы с тобой. Если бы я раньше сделала грудь, может, и моя жизнь сложилась бы иначе. Может, я бы не жила в этой двушке и не выслушивала претензии от мужа-неудачника, который жалеет деньги на красоту.
Алексей медленно поднялся с кровати. Он больше не чувствовал усталости. Не было ни гнева, ни обиды, ни желания что-то доказывать. Была только кристальная ясность. Такая ясность бывает у хирурга, который видит гангрену и понимает: лечить бесполезно, нужно ампутировать, чтобы спасти остальной организм.
Алина, заметив, что он встал, победоносно улыбнулась, решив, что её аргументы подействовали и он сейчас подойдет мириться.
— Ну вот, давно бы так, — смягчила она тон, протягивая к нему руку. — Иди сюда. Ну не дуйся. Посмотри, как красиво получилось. Это же всё для тебя, глупый. Мы же семья.
Алексей посмотрел на её протянутую руку с ухоженным маникюром. Потом перевел взгляд на её лицо, на котором застыла маска снисходительного превосходства. Она была опасна. Опасна своей глупостью, своей жадностью и абсолютной, непробиваемой уверенностью в том, что ей все должны. Оставлять такого человека рядом с дочерью было преступлением.
Он не стал ничего отвечать. Слова потеряли смысл еще десять минут назад. Он прошел мимо неё, даже не задев плечом, словно она была предметом интерьера, тумбочкой или вешалкой, которая вдруг начала издавать звуки.
— Ты куда? — крикнула она ему в спину, в её голосе зазвучали истеричные нотки, предчувствие чего-то нехорошего. — Леша, я с тобой разговариваю! Ты не имеешь права меня игнорировать! Я только после операции, мне нельзя нервничать!
Алексей вышел в коридор. Его взгляд упал на кладовку, где хранились хозяйственные принадлежности. Он открыл дверь и достал рулон плотных черных мешков для строительного мусора. Больших, на сто двадцать литров. Прочный полиэтилен приятно холодил пальцы.
Он вернулся в спальню. Алина все еще стояла у зеркала, но теперь в её позе не было прежней уверенности, только растерянность и нарастающий страх. Она увидела черные пакеты в его руках, и её глаза округлились.
— Ты… ты что задумал? — прошептала она, делая шаг назад. — Зачем тебе мешки?
Алексей молча подошел к её шкафу. Резким движением распахнул дверцы. Внутри висели её платья, блузки, пальто — тот самый «фасад», который она так тщательно полировала годами. Он не стал снимать вещи с вешалок. Он просто сгреб первую охапку одежды вместе с плечиками и, скомкав, затолкал в черный зев пакета. Треск ломающихся пластиковых вешалок прозвучал в тишине комнаты как выстрел.
Треск пластика смешался с звоном стекла. Алексей не глядя смахнул с туалетного столика всю коллекцию баночек, тюбиков и флаконов. Дорогие кремы, ради которых Алина могла не купить продукты домой, полетели в черный зев мешка, перемешиваясь с грязным бельем и выходными платьями. Внутри пакета что-то хрустнуло и потекло — видимо, разбились духи, и комнату наполнил резкий, удушливый запах, смешавшийся с запахом пыли.
— Ты что творишь?! — Алина наконец вышла из ступора. Она бросилась к нему, вцепившись в руку своими ухоженными ногтями. — Ты больной? Это же деньги! Это мои вещи! Оставь немедленно!
Алексей стряхнул её руку брезгливым движением, словно с него ползло насекомое. Он не произнес ни слова. Его молчание было страшнее любого крика. Он двигался четко и размеренно, как машина на конвейере по утилизации брака. Открыл ящик с бельем — сгреб всё в охапку, утрамбовал. Открыл полку с обувью — туфли, сапоги, босоножки полетели туда же, без коробок, царапая друг друга каблуками и пряжками.
— Леша, прекрати! — голос Алины сорвался на визг. — Я никуда не пойду! Это моя квартира тоже! Я прописана здесь! Ты не имеешь права! Я полицию вызову! Я только после наркоза, у меня швы разойдутся! Ты убийца!
Она пыталась вырвать у него пакет, но Алексей просто оттолкнул её корпусом. Она пошатнулась и упала на кровать, хватаясь за грудь. На лице её читался животный ужас. Не от того, что её выгоняют, а от того, что привычный мир, где она была центром вселенной, а муж — удобным ресурсом, рассыпался в прах за считанные минуты. Она вдруг осознала, что её «инвестиция в красоту» не стала козырем, а превратилась в приговор.
Алексей завязал горловину первого мешка тугим узлом. Затем принялся за второй. Он не сортировал зимнее и летнее, не проверял карманы. Пальто с натуральным мехом он вбил коленом в пакет, чтобы утрамбовать поплотнее. Для него эти вещи больше не имели ценности, они были просто мусором, оставленным посторонним человеком в его доме.
— Куда я пойду? — завыла Алина, размазывая по лицу потекшую тушь. — Ночь на дворе! У меня нет ключей от маминой квартиры! Леша, опомнись! Ну хочешь, я займу денег? Я отдам! Я буду работать без выходных!
Он остановился на секунду, держа в руках её любимую сумку. Посмотрел на жену тяжелым, пустым взглядом.
— Ты уже всё отдала, — произнес он глухо. — Ты отдала наше доверие и здоровье дочери. Больше тебе торговать нечем.
Сумка полетела в пакет. Алексей подхватил оба мешка — тяжелые, бугристые, шуршащие бедой — и поволок их в коридор. Пластик с противным скрипом елозил по ламинату. Алина бежала за ним, хватая его за футболку, пытаясь повиснуть на руках, но он шел как ледокол, не замечая сопротивления.
Он открыл входную дверь настежь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в душную, пропахшую скандалом квартиру. Алексей вышвырнул мешки на бетонный пол подъезда. Они покатились по ступеням вниз, глухо ударяясь о перила.
— Выходи, — сказал он, не оборачиваясь.
— Нет! — Алина вцепилась в дверной косяк побелевшими пальцами. Она стояла в одних домашних тапочках и том самом нелепом компрессионном корсете, поверх которого были накинуты лишь спортивные штаны. — Я не выйду! Ты не посмеешь!
Алексей не стал спорить. Он просто разжал её пальцы — методично, один за другим, не обращая внимания на то, как она царапается и кусается. А затем, уперев ладонь ей в спину, жестко вытолкнул её на лестничную площадку.
Она не удержалась на ногах и, споткнувшись о порог, упала на колени рядом со своими мусорными мешками.
— Леша! — закричала она, оборачиваясь. — Ты пожалеешь! Ты приползешь ко мне! Кому ты нужен, нищеброд!
Алексей посмотрел на неё сверху вниз. В тусклом свете подъездной лампы, растрепанная, с размазанной косметикой и перекошенным от злобы лицом, она выглядела жалко. Искусственная грудь, которой она так гордилась час назад, сейчас казалась нелепой деформацией на теле сломленного человека.
— Прощай, — сказал он и захлопнул дверь.
Лязг замка прозвучал как выстрел в голову прошлой жизни. Он повернул «вертушку» на два оборота, потом закрыл верхний замок на ключ.
Снаружи тут же начался ад. Алина колотила в железную дверь кулаками и ногами, визжала проклятия, обещала сжечь машину, угрожала судом и братьями, которых у неё никогда не было. Соседи наверняка уже прилипли к глазкам, но Алексею было всё равно.
Он прошел на кухню и сел за стол. Руки слегка дрожали — не от страха, а от адреналинового отходняка. Тишина внутри квартиры, несмотря на вопли за дверью, казалась звенящей и чистой. Воздух очистился.
Алексей достал смартфон. Экран ярко вспыхнул в полумраке кухни. Он зашел в банковское приложение. На общем счете, к которому была привязана карта Алины, оставалось всего несколько тысяч рублей — остатки аванса.
Палец уверенно нажал на иконку «Настройки карты». «Сменить ПИН-код». Он ввел четыре случайные цифры. Подтвердить. «Заблокировать карту». Подтвердить. «Заблокировать переводы по номеру телефона». Подтвердить.
Он проделал это со всеми счетами, к которым она имела доступ. Кредитка, дебетовая, накопительный счет, который теперь был пуст. Он отрезал её от единственного источника питания, который связывал их последние годы. Больше никаких спонтанных покупок, никаких салонов за его счет, никаких «инвестиций в себя» за счет семьи.
За дверью звуки начали стихать. Видимо, Алина поняла, что шоу закончилось, и зрителей не будет. Слышалось только тихое, злобное всхлипывание и шуршание пакетов — она, вероятно, искала в мусоре куртку или ключи от чего-то.
Алексей отложил телефон. Он посмотрел на часы. Через три часа вставать на первую работу. Нужно было еще приготовить завтрак Кате — сварить мягкую овсянку, которую ей не больно будет жевать. Он подумал о дочери и впервые за вечер слабо улыбнулся. Завтра он начнет искать третью подработку. Он заработает на брекеты. Сам. Без «помощи» красивой мамы.
Он встал, налил себе стакан ледяной воды и выпил залпом, смывая горечь этого вечера. Жизнь продолжалась, и теперь в ней было на одного предателя меньше…
