— «За новые горизонты, Галина Петровна! Пусть этот пост станет лишь первой ступенью к вершинам!» — Андрей скривил губы, изображая приторную, почти елейную интонацию, которой пользовался последние три часа, и с силой швырнул ключи на тумбочку. Металл ударился о дерево с резким, неприятным звуком, разорвав тишину квартиры. — Господи, меня сейчас вырвет от этого дешевого спектакля. Ты видела её лицо? Она сидела там, как королева Англии на приеме у папуасов. Сияла, как начищенный медный таз.
Елена застыла, не успев даже расстегнуть молнию на сапогах. Она смотрела на мужа, и в её голове не укладывалось происходящее. Еще пятнадцать минут назад, в такси, он держал её за руку, а в ресторане был душой компании. Он подливал теще вино, галантно ухаживал за её подругами и произносил тосты, от которых у гостей наворачивались слезы умиления. Теперь же перед ней стоял совершенно чужой человек. Его лицо, еще недавно излучавшее радушие, пошло красными пятнами, а глаза сузились, наливаясь холодным, колючим презрением.
— Андрей, ты чего? — спросила она, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Ты же сам выбирал ресторан. Ты сам настоял на том, чтобы собрать всех друзей мамы. Ты весь вечер говорил, как гордишься ею.
— Я говорил то, что положено говорить в таких случаях, Лена, — он резко дернул узел галстука, словно тот душил его, и с отвращением стянул шелковую удавку через голову. — Это называется социальный этикет. Или ты хотела, чтобы я прямо там, за столом, сказал, что думаю? «Дорогая тещенька, вы просто старая везучая выскочка, а ваше назначение — это ошибка кадровика, который, видимо, был под кайфом»? Представляешь, какой фурор я бы произвел?
Он пнул свои ботинки, которые отлетели в угол и ударились о плинтус, оставив на светлых обоях грязный росчерк. Елена молча наблюдала за этим стриптизом ненависти. Андрей сбрасывал с себя не просто одежду — он сдирал маску добропорядочного зятя, обнажая гниющую изнутри сущность. В воздухе запахло перегаром и какой-то затхлой злобой, которая, казалось, исходила от него волнами.
— Не смей так говорить о маме, — голос Елены был твердым, но в нем не было визгливых нот. Она просто констатировала факт, обозначая территорию, на которую вход был воспрещен. — Она шла к этой должности десять лет. Она ночевала на работе. Она заслужила каждый рубль, который ей теперь будут платить.
— Ой, да не смеши мои носки! — Андрей расхохотался, но смех вышел лающим, злым. — Ночевала она! Бумажки перекладывала с места на место, создавая имитацию бурной деятельности. В наше время, Леночка, должности получают не за труд, а за умение вовремя подлизнуть нужному человеку или за удачные знакомства. Ты посмотри на неё! Ей пятьдесят пять, а она лезет в руководители департамента. Куда ей? Ей на даче надо помидоры подвязывать, а не бюджетами ворочать.
Он прошел в комнату, на ходу расстегивая рубашку, пуговицы отлетали бы, если бы он дернул чуть сильнее. Елена прошла следом, чувствуя, как праздничное настроение, еще теплившееся внутри, рассыпается в прах, сменяясь тяжелой, липкой усталостью.
— Тебе просто жалко денег, которые мы потратили на ужин? — спросила она, глядя, как муж плюхается в кресло, широко расставив ноги. — Поэтому ты бесишься? Так я же предлагала разделить счет пополам с мамой, она сама хотела заплатить. Это ты вызвался быть джентльменом.
— Джентльменом… — передразнил он, глядя в потолок. — Я не хотел позориться перед этой сворой её «успешных» коллег. Ты видела их взгляды? Они же оценивали меня. Смотрели, какие у меня часы, какой костюм. А твоя мамаша сидела и принимала это как должное. Конечно, зятек заплатит, зятек богатый. У зятька же печатный станок в кладовке стоит! Тридцать тысяч за ужин, Лена! Тридцать кусков за то, чтобы послушать бредни старых теток о том, как хорошо жить при капитализме.
— Это был подарок, Андрей. Подарок в честь важного события. Мы не каждый день ходим по ресторанам.
— Вот именно! — он вскочил с кресла так резко, словно его подбросило пружиной. — Мы не ходим! Мы экономим на всем. Я хожу в одной куртке третий сезон. А тут мы выкидываем половину моей зарплаты за один вечер, чтобы потешить самолюбие женщины, которая и так теперь будет грести деньги лопатой. Ты хоть понимаешь абсурдность ситуации? Мы, нищеброды, кормим богачку!
Он подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло. За окном мигали огни ночного города, где люди жили, радовались, добивались успеха. И этот свет, казалось, раздражал Андрея еще больше.
— Я смотрел на этот букет, который я ей вручал, — продолжил он глухо, не оборачиваясь. — Пять тысяч рублей. Пять тысяч за веник, который завянет через три дня. Я улыбался, целовал её в щечку, а внутри у меня все горело. Знаешь почему? Потому что я знаю цену деньгам. Я их зарабатываю потом и кровью. А ей они сыпятся с неба просто так. За стаж, за выслугу, за красивые глаза. Это несправедливо, Лена. Это просто скотство.
Елена смотрела на его сутулую спину. Ей вдруг стало страшно от того, насколько хорошо он умел притворяться. Весь вечер он был воплощением галантности. Шутил, рассказывал анекдоты, поддерживал беседу о политике. И все это время внутри него, как в скороварке, кипела эта черная жижа зависти, готовая выплеснуться при первой же возможности.
— Ты завидуешь, — тихо сказала она. Это был не вопрос.
Андрей резко развернулся. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались обида и агрессия.
— Я?! Завидую этой старой вешалке? — выплюнул он. — Я презираю эту систему, Лена! Систему, где бездарности получают все, а пахари вроде меня — объедки со стола. Я не завидую, меня просто тошнит от несправедливости. И от того, что ты, моя жена, стоишь тут и защищаешь её, вместо того чтобы поддержать мужа, который из кожи вон лезет, чтобы обеспечить семью.
Он прошел мимо неё на кухню, задев плечом, словно она была пустым местом. Елена услышала, как хлопнула дверца холодильника, а затем раздался звук открываемой банки пива. Скандал только начинался, и она понимала: сегодня он не остановится, пока не выльет на неё весь яд, который копил весь этот бесконечный вечер.
Андрей стоял перед распахнутым холодильником, и его поза выражала трагизм шекспировского масштаба, неуместный на шестиметровой кухне панельной многоэтажки. Холодный голубоватый свет падал на его лицо, подчеркивая углубившиеся носогубные складки и лихорадочный блеск в глазах. Он сделал большой глоток пива прямо из банки, громко сглотнул и ткнул пальцем в нутро холодильного шкафа, где одиноко белела пачка творога и краснел «попкой» обрезок колбасы.
— Полюбуйся, Лена! — провозгласил он с пафосом прокурора. — Натюрморт «Жизнь удалась». Мы только что проели тридцать тысяч. Тридцать! Это половина моей месячной зарплаты, если вычесть налоги и проезд. А здесь у нас что? Мышь повесилась, оставив предсмертную записку о том, что жрать нечего.
Елена прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди. Она чувствовала, как усталость наливается свинцом в ногах, но спать не хотелось. Адреналин от безобразной сцены в прихожей разогнал сонливость, оставив только холодную ясность.
— В морозилке есть котлеты, Андрей. И суп я варила вчера. Не прикидывайся голодающим Поволжья, — спокойно ответила она. — Ты прекрасно знаешь, что до зарплаты еще неделя, и мы планировали бюджет. Этот ужин был запланирован.
— Запланирован! — Андрей с грохотом захлопнул дверцу холодильника, отчего магнитики с видами Анапы и Турции жалобно звякнули. — Кем запланирован? Тобой? Твоей мамочкой, которая теперь будет получать столько, сколько мне не заработать, даже если я продам почку? Ты хоть представляешь цифры, Лена? Ты вообще умеешь считать?
Он плюхнулся на табурет, который скрипнул под его весом, и начал загибать пальцы, словно вел невидимый счет.
— Я пашу в логистике как проклятый. Я каждый день разруливаю косяки водителей, слушаю мат заказчиков, вишу на телефоне до синей пены у рта. У меня гипертония в тридцать пять лет начинается от нервов. И что я имею? Шестьдесят пять тысяч рублей и дергающийся глаз. А твоя «святая» Галина Петровна?
— Мама руководит отделом аналитики в крупной строительной фирме. У неё ответственность за многомиллионные контракты, — попыталась вставить слово Елена, но Андрей перебил её, ударив ладонью по столу.
— Ответственность?! Не смеши меня! Ответственность — это когда ты фуру с товаром потерял и тебя на счетчик ставят. А она сидит в кондиционированном кабинете, перебирает бумажки и умничает на планерках. Это не работа, Лена, это синекура! И за это ей теперь накинули еще сотку? Или сколько там? Двести?
В его голосе звучала неподдельная, жгучая обида. Казалось, каждый рубль, упавший в карман тещи, был лично украден из кошелька Андрея. Он искренне верил, что мир обокрал его, обделил, недодал.
— Тебе никто не мешал учиться, Андрей. Мама получала второе высшее в сорок лет, по вечерам, пока я была подростком. Она учила английский, когда все на дачах шашлыки жарили.
— Ой, вот только не надо мне тут сказки про «селф-мейд вумен» рассказывать! — Андрей зло прищурился. — В сорок лет она училась… Знаем мы, как такие карьеры делаются. Улыбнулась кому надо, глазки построила, интригу сплела. Честным трудом в этой стране на такие должности не попадают. Честные люди, Лена, ездят на метро и едят макароны по акции, как мы с тобой. А такие, как твоя мать, идут по головам. Им плевать, кого подсидеть, кого подставить. Главное — влезть наверх и плюнуть оттуда на тех, кто внизу.
Он допил пиво, смял банку в кулаке с хрустом, от которого Елену передернуло, и швырнул алюминиевый комок в мусорное ведро. Попал.
— И самое противное, — он понизил голос, подавшись вперед, и его лицо оказалось в опасной близости от лица жены, — что ты этого не видишь. Или не хочешь видеть. Ты смотришь на неё как на божество. «Мама молодец, мама добилась». А то, что твой муж рядом жилы рвет, чтобы кредит за машину закрыть, это так, мелочи жизни. Ты когда-нибудь мне говорила, что гордишься мной так же, как ей сегодня?
— Я всегда тебя поддерживала, Андрей. Но сейчас ты несешь чушь. Ты пытаешься обесценить её труд, чтобы оправдать собственную лень.
Слова вылетели прежде, чем Елена успела их обдумать. Это было правдой, но правдой опасной, как оголенный провод. Лицо Андрея потемнело. Уязвленное самолюбие, этот вечно голодный зверь, живущий внутри него, взревело.
— Лень? — переспросил он тихо и зловеще. — Ах, я, значит, ленивый? Я, который тащит на себе этот брак? Я, который терпит твои вечные «нам надо экономить»? Да если бы не я, ты бы вообще с голоду умерла! Твоя зарплата библиотекаря — это курам на смех. Это даже не зарплата, это пособие по безработице, которое почему-то выдают на работе. И ты смеешь меня упрекать?
Он встал и начал ходить по крошечной кухне, задевая локтями шкафы. Его раздирало желание сделать больно, ударить словами так, чтобы Елена почувствовала себя такой же ничтожной, каким он ощущал себя на фоне успешной тещи.
— Значит так, — он резко остановился напротив жены. — Раз она теперь такая богатая, раз она такая гениальная карьеристка, пусть платит. Хватит с нас этой игры в независимость. Мы тут копейки считаем, а она будет по заграницам мотаться? Нет уж. Справедливость должна быть восстановлена.
— О чем ты говоришь? — Елена нахмурилась, не понимая, к чему он клонит, хотя холодок дурного предчувствия уже пополз по спине.
— О том, что пора пересматривать финансовые потоки в этой семье, — заявил Андрей с циничной ухмылкой. — Хватит нам изображать гордых бедняков. Завтра же позвонишь своей драгоценной мамочке и скажешь, что нам нужна помощь. Не эти подачки в виде банок с вареньем, а реальная помощь. Пусть гасит наш кредит за «Форд». Для неё это теперь копейки, одна зарплата. А для нас — два года кабалы.
Елена смотрела на него широко открытыми глазами. Она видела перед собой не мужа, а расчетливого паразита, который уже мысленно распоряжался чужими деньгами, считая их своей законной компенсацией за моральный ущерб от собственной несостоятельности.
— Ты серьезно предлагаешь мне требовать у мамы деньги только потому, что она получила повышение? — спросила Елена шепотом.
— Не предлагаю, а требую, — отрезал Андрей. — Иначе какой смысл в её успехе? Чтобы ты просто ходила и сияла отраженным светом? Нет, дорогая. Семья — это когда делятся. У неё избыток, у нас недостаток. Закон сообщающихся сосудов. Если она не поможет, значит, она дрянь, а не мать. А если ты не попросишь — значит, тебе плевать на мужа, который загибается под гнетом долгов. Все просто, Лена. Простая арифметика.
— Арифметика? — переспросила Елена, чувствуя, как внутри неё что-то обрывается, словно перетерся стальной трос, державший конструкцию их брака. — Ты называешь вымогательство арифметикой? Андрей, ты себя слышишь? Ты хочешь, чтобы я пришла к матери на следующий день после её триумфа и сказала: «Мам, ты теперь богатая, гаси наши долги»?
— Именно! — Андрей хлопнул в ладоши, словно хвалил неразумного ребенка за правильный ответ. Его глаза горели фанатичным блеском. Он больше не выглядел уставшим. Идея легких денег, внезапно озарившая его воспаленный завистью мозг, действовала лучше любого энергетика. — Только без этой твоей интеллигентской гнильцы в голосе. Нужно сказать твердо: «Мама, у нас сложная ситуация. Андрей работает на износ, машине нужен капитальный ремонт, мы не были на море три года. Ты — семья, ты обязана помочь».
Он встал и начал мерить шагами кухню, возбужденно жестикулируя. Тени от его рук метались по стенам, создавая причудливые, ломаные фигуры.
— Пойми ты, дурочка, я же о нас забочусь! — продолжал он, повышая голос. — О твоем будущем, между прочим. Галина Петровна — женщина одинокая. Куда ей столько денег? Солить их в банки? Ей же ничего не надо! Квартплата, таблетки от давления да корм для кота. Всё! А мы молодые, нам жить надо сейчас. Мне стыдно парковаться у офиса на моем корыте, когда пацаны из отдела продаж на новых «китайцах» приезжают. А твоя мать теперь будет получать столько, что сможет мне такую машину купить с двух зарплат. С двух, Лена! И даже не заметит убытка.
Елена смотрела на мужа с брезгливостью, смешанной с ужасом. Он говорил о её матери не как о родном человеке, а как о ресурсе, как о нефтяной скважине, которую нужно срочно освоить. В его картине мира теща существовала только для того, чтобы обслуживать потребности зятя.
— Ты считаешь чужие деньги с такой легкостью, будто они твои, — тихо произнесла она. — Мама хочет сделать ремонт. Она мечтала поехать в Италию. Это её жизнь, Андрей. Она не обязана спонсировать твои комплексы по поводу машины.
— Комплексы?! — взревел Андрей, резко останавливаясь и нависая над столом. Его лицо пошло багровыми пятнами. — Ах ты, дрянь неблагодарная! Я тут жилы рву, я здоровье гроблю на этой проклятой работе, чтобы ты ни в чем не нуждалась, а ты меня комплексами попрекаешь? Да если бы у меня был такой старт, как у некоторых, я бы уже генеральным директором был! Но нет, мне приходится грызть землю. А твоя мать просто удачно устроилась. И вместо того, чтобы поделиться с единственной дочерью и зятем, она будет жировать? В Италию она захотела! Ишь ты, барыня! Пусть в Кисловодск едет, ей климат полезнее. А деньги пусть в семью несет.
Он схватил со стола солонку и с силой стукнул ею о столешницу. Соль просыпалась на скатерть белой дорожкой.
— Ты пойми, Лена, это вопрос принципа, — он наклонился к самому её лицу, обдавая запахом перегара и лука. — Если она сейчас не начнет делиться, она нас просто презирает. Она смеется над нами. «Смотрите, нищеброды, как я могу!». Вот что она думает. И если ты завтра не поставишь вопрос ребром, значит, ты на её стороне. Значит, тебе плевать на мужа. Значит, ты такая же эгоистка, как и она.
— Я не буду ничего просить, — твердо сказала Елена, глядя ему прямо в глаза. — Если тебе нужна новая машина — заработай. Возьми подработку. Смени сферу деятельности. Но не смей разевать рот на мамин кошелек.
Андрей отпрянул, словно получил пощечину. На секунду в кухне повисла тишина, нарушаемая лишь гудением старого холодильника, который, по мнению Андрея, тоже обязана была заменить теща. Затем его губы растянулись в злой, кривой усмешке.
— Ах, вот как мы заговорили? — протянул он ядовито. — Заработай, значит? А ты, моя дорогая женушка, много заработала? Твои копейки в библиотеке — это слезы. Ты сидишь там среди пыльных книг, протираешь штаны, пока реальная жизнь проходит мимо. Ты ноль без палочки, Лена. Ты паразитируешь на мне уже пять лет. Я плачу за квартиру, я покупаю продукты, я оплачиваю интернет, чтобы ты могла смотреть свои тупые сериалы. А когда я прошу элементарной помощи — надавить на богатую мамочку — ты встаешь в позу?
Он начал тыкать в неё пальцем, каждое слово вбивая, как гвоздь.
— Ты плохая дочь и отвратительная жена. Нормальная баба сделала бы всё, чтобы мужу было комфортно. Нормальная баба уже давно бы вытрясла из этой старой карги всё, что можно. Это наследство, Лена! Какая разница, получу я его сейчас или когда она ласты склеит? Сейчас деньги нужнее! Но нет, ты же у нас святая. Тебе гордость важнее, чем благополучие семьи.
Андрей вошел в раж. Он перечислял все свои обиды, реальные и вымышленные. Вспомнил, как теща два года назад подарила им на годовщину постельное белье, а не деньги. Вспомнил, как она однажды сделала замечание по поводу его нечищеных ботинок. Все эти мелочи теперь складывались в его голове в грандиозный заговор против его величия.
— Завтра утром, — прошипел он, — ты звонишь ей. И говоришь, что нам нужно двести тысяч. Срочно. На что угодно придумай — на зубы, на ремонт коробки передач, на лечение несуществующей болезни. Мне плевать. Если ты не принесешь эти деньги, пеняй на себя. Я не намерен жить с дурой, которая не умеет пользоваться возможностями. Мы либо живем нормально, за её счет, раз уж ей так поперло, либо…
— Либо что? — спросила Елена. В её голосе уже не было ни страха, ни возмущения. Только ледяная пустота. Она смотрела на мужчину, с которым делила постель пять лет, и видела перед собой совершенно незнакомое существо. Мелкое, злобное, жадное существо, готовое сожрать любого, кто окажется слабее.
— Либо ты узнаешь, что такое жить на свою зарплату, — рявкнул Андрей. — Я перестану быть спонсором этого цирка. Будешь жрать пустую гречку и ходить пешком. А я найду себе ту, которая будет ценить мужика и помогать ему расти, а не тянуть на дно своим морализмом.
Он отвернулся к окну, демонстративно скрестив руки на груди, всем своим видом показывая, что разговор окончен и его слово — закон. Он был уверен в своей правоте. Он был уверен, что Елена сейчас заплачет, испугается, начнет извиняться и завтра же побежит выполнять его приказ. Ведь он — муж, глава семьи, добытчик, которого несправедливо обидела судьба, одарив тещу незаслуженными благами. Он даже не заметил, как Елена медленно встала с табурета.
Елена молча вышла из кухни. Её шаги были тихими, но в гнетущей тишине квартиры они отдавались гулким эхом, похожим на удары молотка по крышке гроба их брака. Андрей остался стоять у окна, самодовольно ухмыляясь своему отражению в темном стекле. Он был уверен, что жена пошла в спальню, чтобы уткнуться в подушку и переварить его «мужскую мудрость», а утром, смиренная и послушная, сделает всё так, как он сказал. В его искаженной реальности это был педагогический момент, необходимая встряска для женщины, которая забыла свое место.
Однако через минуту он услышал не всхлипывания, а резкий, характерный звук молнии на спортивной сумке. Этот звук, сухой и деловитый, заставил его насторожиться. Андрей нахмурился, отлип от подоконника и медленно пошел в спальню.
Елена стояла у шкафа. Она не металась, не швыряла вещи. Её движения были пугающе точными и спокойными, как у хирурга, заканчивающего операцию. Свитер, джинсы, смена белья, зарядное устройство. Никаких лишних предметов, никаких сентиментальных мелочей. Она укладывала свою жизнь в объем сумки объемом тридцать литров.
— Это что за демонстрация? — Андрей прислонился к косяку, скрестив руки на груди. В его голосе звучала насмешка, но сквозь неё уже пробивались нотки неуверенности. — Решила поиграть в «ухожу к маме»? Думаешь, я побегу за тобой, падая на колени? Не смеши. К утру приползешь обратно, когда поймешь, что твоя мамочка не очень-то обрадуется нахлебнице.
Елена даже не повернула головы. Она достала из ящика документы и аккуратно положила их во внутренний карман сумки. Это безразличие задело Андрея сильнее, чем крик. Он привыкли видеть её эмоции, питаться ими, а теперь наткнулся на глухую стену.
— Ты что, оглохла? — он шагнул в комнату, наступая на брошенную им же ранее рубашку. — Я с тобой разговариваю! Ты всерьез думаешь свалить? Из-за чего? Из-за того, что я сказал правду? Да ты должна мне спасибо сказать, что я открыл тебе глаза на твою никчемность! Кому ты нужна, кроме меня? Библиотекарша с прицепом в виде сумасшедшей семейки.
Елена застегнула сумку, проверила телефон и наконец повернулась к нему. В свете тусклой люстры её лицо казалось высеченным из камня. В глазах не было ни любви, ни ненависти — только брезгливое узнавание, словно она смотрела на раздавленное насекомое.
— Я не играю, Андрей. Я просто увидела тебя настоящего. И это зрелище вызывает у меня рвотный рефлекс, — её голос был ровным, лишенным дрожи. — Ты стоял там, в ресторане, и улыбался. А здесь, дома, превратился в сгусток зависти. Ты готов продать меня, свое достоинство, наши отношения — всё ради того, чтобы урвать кусок чужого успеха.
— Чужого?! — Андрей побагровел, вены на его шее вздулись. — Это деньги семьи! Если бы ты была нормальной женой, ты бы выгрызла их для нас! Но ты выбираешь её. Ты выбираешь старую каргу, которая просто удачно пристроила свой зад в теплое кресло! Ты предаешь меня, Лена! Меня, человека, который тебя кормил!
Он преградил ей путь к выходу, растопырив руки, пытаясь запугать её своими габаритами. От него пахло несвежим потом и дешевым пивом — запах неудачника, который винит в своих бедах весь мир.
— Уйди с дороги, — тихо сказала она.
— А то что? — он оскалился. — Мамочке позвонишь? Полицию вызовешь? Ты ничтожество, Лена. Без меня ты пропадешь. Ты привыкла жить за моей спиной. Давай, вали! Только ключи оставь. И не надейся, что я пущу тебя обратно, когда ты приползешь просить прощения.
Елена сунула руку в карман, достала связку ключей и разжала пальцы. Металл звякнул об пол у ног Андрея. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде было столько уничтожающей жалости, что Андрей невольно отступил на шаг, освобождая проход.
— Ты поздравлял мою маму с повышением и дарил цветы, а в машине сказал, что она идет по головам и не заслужила этой зарплаты! Тебя коробит, что моя мать зарабатывает больше тебя? Твое уязвленное эго разрушило нашу семью. Оставайся один со своей желчью! — заявила жена мужу.
Она подхватила сумку и прошла мимо него, даже не задев плечом. Андрей хотел что-то крикнуть в ответ, хотел унизить её еще сильнее, найти самые грязные слова, чтобы сделать ей больно, но слова застряли в горле. Он слышал, как она обулась в прихожей. Щелкнул замок входной двери. Затем звук шагов на лестнице. И всё. Тишина.
Андрей остался стоять посреди разгромленной спальни. Он пнул валявшуюся на полу рубашку, потом схватил с тумбочки свою кружку и с силой швырнул её в стену. Осколки разлетелись по комнате, но легче не стало.
— Ну и вали! — заорал он в пустоту коридора. — Катись к черту! Сама прибежишь! Неделю не продержишься!
Он тяжело дышал, чувствуя, как злоба клокочет внутри, не находя выхода. Он пошел на кухню, где на столе всё так же была рассыпана соль, а в раковине стояла грязная посуда. Холодильник был пуст. На столе лежала квитанция за квартиру, которую нужно было оплатить завтра, и уведомление из банка о платеже по кредиту.
Андрей сел на табурет и уставился на эти бумажки. В голове крутилась одна и та же мысль: это они виноваты. Теща, которая зажала деньги. Елена, которая не захотела их выбить. Начальник, который мало платит. Государство. Весь мир был против него, талантливого и недооцененного.
Он открыл еще одну банку пива, последнюю.
— Ничего, — пробормотал он, делая глоток. — Я еще поднимусь. Я им всем покажу. А они еще пожалеют. Все пожалеют.
Он сидел один в полутемной кухне, упиваясь своей правотой и своей ненавистью, а вокруг него сгущалась ночь, оставляя его наедине с неоплаченными счетами и собственной, разъедающей душу желчью, которая теперь была его единственной спутницей…
