— Оля, а Стасик сегодня приедет? Он обещал, что приедет.
Голос матери, тихий и бумажный, донёсся из комнаты. Ольга, стоявшая у раковины и механически перемывавшая одну и ту же чашку, замерла. Это был уже пятый раз за утро. Она медленно вытерла руки о кухонное полотенце, чувствуя, как внутри неё натягивается и вибрирует какая-то невидимая струна.
— Нет, мам. Сегодня вторник. Стас по вторникам не приезжает.
Она вошла в комнату. Воздух здесь был особенный, густой и неподвижный. Он пах лекарствами — смесью валерьянки, чего-то сладковатого от сиропа и резкого запаха камфорной мази, которой Ольга на ночь растирала материнскую спину. Этот запах въелся в старый ковёр, в обивку кресла, в её собственную одежду и, казалось, даже в кожу.
Нина Ивановна сидела на краю своей кровати, аккуратно заправленной ещё два часа назад. Её тонкие, почти прозрачные руки лежали на коленях поверх старого фланелевого халата. Взгляд был устремлён в окно, но Ольга знала, что мать не видит ни серого неба, ни голых веток тополя. Её взгляд был обращён внутрь, в путаницу обрывков памяти, где её любимый сын, её Стасик, всё ещё был мальчиком, который вот-вот вернётся из школы.
— Он обещал, — повторила она упрямо, но без обиды. Просто констатировала факт из своей, отдельной реальности. — Сказал, привезёт торт «Птичье молоко». Как раньше.
Ольга подошла и села рядом на краешек кровати. Она взяла материнскую руку в свою. Холодная, сухая кожа, сеть морщин и синих венок. Она погладила её, чувствуя под пальцами хрупкость костей. Эта рука когда-то пекла лучшие в мире пироги, штопала ей колготки и крепко держала за руку по дороге в первый класс. Сейчас она с трудом удерживала ложку.
В кармане передника завибрировал телефон. Ольга поморщилась. Она знала, кто это. Только один человек звонил ей в это время, чтобы поставить галочку в своём списке дел. Она вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.
— Да, Стас.
— Привет. Ну как вы там? Всё нормально? — бодрый, деловой голос брата прозвучал оглушительно громко после тихого бормотания матери.
— Нормально, — коротко ответила Ольга. Что ещё она могла сказать? Что мать последние три дня почти не спит, зовёт его и путает день с ночью? Что у неё самой от недосыпа ломит виски и сводит мышцы на спине?
— Слушай, я тут замотался совсем, отчёты, конец квартала, ты же понимаешь… времени вообще нет заехать. Давай я тебе денег на карту кину? Купите там что-нибудь вкусненькое, порадуйте себя.
Ольга молчала, глядя на трещинку на потолке. Деньги. Это было его универсальное решение. Его индульгенция. Он платил за своё отсутствие, за своё спокойствие, за право не видеть всего этого: запаха лекарств, пустых глаз матери, её, Ольгиной, усталости, превратившейся во вторую кожу.
— Деньги есть, Стас. Тебя нет.
На том конце провода повисла короткая пауза. Он явно не ожидал такого ответа.
— Оль, ну не начинай, а? Я же не от хорошей жизни. Кручусь как могу. Для вас же в том числе. Ладно, мне бежать надо. Приеду, как только смогу. Целую вас.
Короткие гудки. Он даже не дождался ответа. Ольга сунула телефон обратно в карман. Не было ни злости, ни обиды. Только глухая, тяжёлая пустота внутри. Он приедет, когда сможет. А сможет он, когда это будет ему выгодно. Она это знала.
Вернувшись в комнату, она увидела, что мать снова смотрит в окно. Ольга подошла к комоду, где стоял пластиковый органайзер для таблеток с ячейками «утро», «день», «вечер». Она открыла секцию «вечер». Пусто. Сердце пропустило удар. Она схватила картонную упаковку от таблеток для давления. Последний блистер был пробит насквозь во всех гнёздах. Кончились. Проклятье. Как она могла забыть? Вся эта круговерть, бессонные ночи…
Она посмотрела на часы. Половина десятого вечера. Ближайшая аптека уже закрыта. Значит, идти в круглосуточную, через три квартала. Ноги загудели от одной мысли об этом.
— Мам, я сейчас, — сказала она как можно бодрее. — В магазин сбегаю, за хлебом. Ты полежи, отдохни.
Нина Ивановна кивнула, не оборачиваясь. Она была уже далеко, в своём мире, где её ждал сын с тортом. Ольга быстро накинула куртку, сунула в карман кошелёк и ключи. Она на секунду замерла у двери, прислушиваясь к тишине квартиры. Тишина была обманчива. Это была не тишина покоя, а тишина ожидания. Она тихо повернула ключ в замке и шагнула на тёмную лестничную клетку. Ветер тут же хлестнул её по лицу холодной сыростью. Она и не подозревала, что всего через полчаса этот же самый ветер будет казаться ей спасительным глотком воздуха.
Чёрный седан бизнес-класса бесшумно припарковался в соседнем дворе, подальше от подъезда с облупившейся краской. Стас не любил светиться. Демонстрация успеха была хороша для партнёров по бизнесу, но здесь, на территории своего прошлого, она была ни к чему. Он вышел из машины, поправил дорогой кашемировый шарф и вдохнул сырой ноябрьский воздух. Телефонный разговор с сестрой оставил неприятный осадок. «Тебя нет». Эта фраза, брошенная с глухой укоризной, не вызвала в нём чувства вины. Только раздражение.
Он всегда всё делал правильно. Окончил институт с красным дипломом, пока Ольга после своего педучилища нянчилась с детьми в садике. Построил бизнес с нуля, пока она выходила замуж за бесперспективного инженера и так же бесперспективно с ним разводилась. Он посылал деньги. Регулярно. Разве этого мало? Он обеспечивал им возможность существовать, пока сам завоёвывал мир. А Ольга, со своей жертвенной миной, хотела ещё и его времени. Его присутствия. Она хотела поделить с ним эту вязкую, беспросветную рутину, этот запах увядания. Нет, увольте.
Он вошёл в подъезд, поморщившись от запаха кошачьей мочи и кислой капусты. Своим ключом, который он хранил скорее как артефакт, чем как необходимую вещь, он тихо открыл дверь квартиры. Удар в нос был мгновенным. Тот самый концентрированный запах старости, лекарств и какой-то беспросветной бедности, от которого он отвык. Он снял лакированные туфли, поставил их аккуратно на коврик и прошёл вглубь квартиры в одних носках.
Всё было таким же, как и пять, и десять лет назад. Потёртая обивка дивана, выцветшие фотографии на стене, старый телевизор с салфеткой сверху. Мир, застывший во времени. Его мир давно унёсся вперёд, сверкая хромом и стеклом, а этот остался здесь, медленно покрываясь пылью и паутиной. И это только укрепило его в своей правоте. Нужно было действовать. Быстро. Пока мать ещё хоть что-то соображает. Пока Ольга не провернула всё так, чтобы он остался с носом.
Он заглянул в комнату. Нина Ивановна сидела на кровати, глядя в тёмное окно. Она его не услышала. Он на секунду замер, глядя на её сгорбленную фигуру. Никакой жалости он не почувствовал. Только холодную деловитость хирурга перед операцией.
— Мам, это я, Стасик твой приехал.
Он включил самый мягкий, самый вкрадчивый тембр своего голоса — тот, которым он очаровывал несговорчивых клиентов. Нина Ивановна вздрогнула и медленно повернула голову. Её лицо на мгновение осветилось растерянной, детской радостью.
— Стасик… Ты приехал… А где торт?
— Торт в следующий раз, мам, обязательно. Я по делу, на минуточку. Тут бумаги важные подписать надо, — он присел рядом, извлекая из дорогого кожаного портфеля аккуратную папку. — Просто формальность.
Он открыл папку и положил листы ей на колени. Она смотрела на них с непониманием.
— Какие бумаги? Я ничего не понимаю…
— Просто бумажки для налоговой, мам. Чтобы всё по закону было. Государство сейчас строгое, за всем следит. Не подпишем — могут проблемы быть. Пенсию урежут или ещё что. Ты же этого не хочешь?
Он говорил быстро и уверенно, не давая ей времени задуматься. Он бил по самым главным страхам любого пожилого человека: «государство», «налоговая», «отнимут пенсию». Это работало безотказно. В её глазах мелькнул испуг.
— Не хочу…
— Вот и я не хочу. Поэтому надо просто подпись вот здесь поставить, и всё. И никаких проблем не будет. Держи, — он вложил в её слабую руку тяжёлую, статусную ручку Parker. — Вот тут, внизу.
Он своим пальцем указал на строку в конце страницы, где уже были напечатаны её фамилия, имя и отчество. Он накрыл её руку своей, направляя. Она была податлива, как воск. Ещё секунда, и всё будет кончено. Он уже почти чувствовал вкус победы. Расчёт оказался верным. Всё шло по плану.
И в этот самый момент металлический щелчок в замочной скважине прозвучал не громко, но окончательно. Словно выстрел в оглушительной тишине комнаты. Стас замер, и его лицо на долю секунды исказила гримаса ярости. Она вернулась. Невероятно. Не вовремя.
Первое, что ударило Ольгу, когда она закрыла за собой входную дверь, был запах. Чужой, резкий, дорогой. Запах мужского парфюма с нотами сандала и цитруса, который совершенно не вязался с привычным букетом её дома. Он висел в воздухе коридора, как невидимый флаг, объявляющий о вторжении. Сердце, до этого размеренно стучавшее в такт усталости, сделало резкий, болезненный кульбит. В квартире стояла мёртвая тишина. Не та умиротворяющая тишина, которую она оставила, а напряжённая, звенящая, словно перед грозой.
Она бесшумно сняла ботинки. Не включая свет в коридоре, она на одних инстинктах, как волчица, почуявшая чужака у логова, двинулась к комнате матери. Дверь была приоткрыта, и из щели на паркет падал тусклый жёлтый свет от ночника. И в этой тишине она услышала голос — вкрадчивый, бархатный шёпот брата.
Ольга замерла, прижавшись плечом к косяку. Она не вслушивалась в слова, ей было достаточно интонации. Это был тот самый голос, которым Стас убеждал инвесторов, успокаивал разгневанных партнёров, очаровывал женщин. Голос, полный фальшивой заботы и холодного расчёта.
Она толкнула дверь.
Картина, открывшаяся ей, была статичной и ясной, как фотография. Её брат, Стас, в своём безупречном костюме, сидел на краю кровати, склонившись к их матери. В одной руке он держал раскрытую папку, другой накрывал слабую, морщинистую руку Нины Ивановны, в которую была вложена блестящая золотом ручка. Мать смотрела на листы бумаги перед собой с растерянным и покорным выражением лица — как ребёнок, который очень хочет угодить взрослому, но не понимает, чего от него хотят.
Никто не кричал. Никто не задавал вопросов. Ольга не спросила: «Что ты здесь делаешь?». Стас не вскочил с криком: «Это не то, что ты подумала!». Всё было предельно ясно. Пауза длилась не больше секунды, но в эту секунду Ольга увидела всё: месяцы его отсутствия, его лживые обещания, его презрение к их жизни и его хищнический, выверенный расчёт.
Одним длинным, стремительным шагом она пересекла комнату. Она не смотрела на брата. Она не смотрела на мать. Её взгляд был прикован к бумагам. Она не схватила, а вырвала папку из его рук. Движение было таким резким и сильным, что Стас невольно отдёрнул руку. Её глаза пробежали по верхней строке документа, напечатанной жирным шрифтом. «ДОГОВОР ДАРЕНИЯ».
Она подняла голову и посмотрела на брата. В её глазах не было слёз или истерики. Там был холодный, белый огонь. Не произнеся ни звука, она свела руки вместе. Раздался резкий, сухой треск рвущейся бумаги. Она разорвала сложенные листы пополам. Затем сложила получившиеся половины и снова разорвала. И снова. Она делала это с методичной, ледяной яростью, пока в её руках не остались лишь мелкие клочья, которые она разжала над полом. Белые обрывки медленно, как грязный снег, опустились на старый персидский ковёр.
Только тогда Стас обрёл дар речи. Он вскочил, и его лицо из растерянного стало багровым от гнева.
— Ты что творишь? Совсем с ума сошла? Это были важные документы!
Он сделал шаг к ней, но наткнулся на её неподвижный, тяжёлый взгляд и остановился.
— Я всё делаю для её же блага! — его голос сорвался на крик. — Ты специально её настраиваешь, я знаю! Хочешь всё себе забрать! Но я тоже её сын! Я тоже имею право!
Нина Ивановна испуганно вжалась в подушки. Она смотрела то на сына, то на дочь, ничего не понимая.
— Стасик? Оленька? Не ругайтесь…
Но её слабый голос утонул в гневной тираде Стаса. Он говорил что-то о справедливости, о том, что он вкладывался деньгами, о том, что она — Ольга — просто сиделка, манипулирующая больной женщиной.
Ольга молчала. Она дала ему выговориться, выплеснуть всю свою правду, как гной из нарыва. Она стояла неподвижно, и эта её неподвижность была страшнее любого крика. Когда он замолчал, чтобы перевести дух, она сделала то, чего он никак не мог ожидать. Она шагнула вперёд и мёртвой хваткой вцепилась в лацканы его дорогого пиджака. Ткань, стоившая больше, чем их с матерью месячный бюджет, затрещала под её пальцами. Он был выше и крупнее, но в этот момент вся её многолетняя усталость, всё её отчаяние превратились в одну-единственную силу — силу вырвать заразу из своего дома. Она с неожиданной мощью дёрнула его на себя и потащила из комнаты, прочь от материнской кровати.
— Пусти! — зарычал он, теряя равновесие и упираясь ногами в пол. — Ты ненормальная! Отпусти меня!
Но она не слушала. Она тащила его, как мешок, в коридор, и её лицо было каменно-непроницаемым. Битва за квартиру только что перешла в свою финальную, физическую стадию.
Коридор стал ареной. Узкое пространство, заставленное старым трюмо и обувной полкой, превратилось в поле боя. Стас не ожидал такого сопротивления. Он всегда воспринимал Ольгу как нечто само собой разумеющееся — тихая, покорная, вечно уставшая сестра, фон для его успешной жизни. Но сейчас в него вцепилось существо, лишённое привычных черт. Её пальцы, которые он помнил тонкими и мягкими, превратились в стальные клещи, впившиеся в его пиджак. Он пытался вырваться, но её хватка была мёртвой.
— Ты что себе позволяешь?! — шипел он, пытаясь отцепить её руки от своей одежды. — Я сейчас полицию вызову! Ты на меня напала!
Она не отвечала. Она просто тащила его к выходу, шаг за шагом. Её лицо было непроницаемо, как маска. Вся её энергия, которую она годами тратила на уход за матерью, на борьбу с её болезнью, на подавление собственной боли и обиды, теперь сконцентрировалась в одном-единственном действии — изгнании. Она выталкивала из своего дома не просто брата. Она выталкивала ложь, предательство, многолетнее унижение.
Они поравнялись с входной дверью. Он упёрся рукой в дверной косяк, его лицо исказилось от злобы и унижения. Он, успешный бизнесмен, которого уважали партнёры и боялись конкуренты, сейчас был жалко выволакиваем из нищей «хрущёвки» собственной сестрой.
— Ты пожалеешь об этом, Оля! — прорычал он. — Я найду способ! Я докажу, что ты недееспособна и специально изолировала мать!
Именно в этот момент, когда его голос сорвался на угрозу, плотина в ней прорвалась. Вся тишина, всё её холодное молчание взорвались одной-единственной фразой, вылетевшей как раскалённый металл. Она посмотрела ему прямо в глаза, и он впервые в жизни увидел в её взгляде не сестринскую укоризну, а чистую, незамутнённую ненависть.
— Ты пришёл к больной матери, чтобы она на тебя квартиру переписала, пока я в аптеку бегала? Убирайся отсюда, стервятник, и чтобы я тебя рядом с её дверью больше не видела!
Её голос не дрожал. Он был твёрдым и хриплым от напряжения. Каждое слово было как удар хлыста. Она с яростным рывком оторвала его руку от косяка и с силой вытолкнула на лестничную клетку. Он споткнулся и едва не упал, развернувшись к ней лицом, полным изумления и ярости. Он открыл рот, чтобы что-то крикнуть, но не успел.
Ольга схватила с вешалки его модную, дорогую куртку, которую он небрежно бросил по приходу, и скомкав, швырнула ему прямо в грудь. Куртка ударила его глухо, как ком грязи.
— Ещё раз подойдёшь к этой двери, — прошипела она, понизив голос до ледяного шёпота, который был страшнее любого крика, — я напишу заявление, что ты пытался ограбить беспомощного человека. Тебя будут долго таскать, и твоей репутации придёт конец. Понял? Ты для нас умер.
Он стоял на площадке, растерянный, униженный, с курткой в руках. Его лицо перекосилось. Он хотел что-то сказать, ответить, оскорбить, но все слова застряли в горле. Он смотрел на сестру и не узнавал её. Перед ним стояла чужая, опасная женщина.
Ольга не стала ждать его ответа. Она не хлопнула дверью. Она медленно, демонстративно закрыла её, глядя ему в глаза до последнего момента. Затем вставила ключ в замок и с громким, окончательным щелчком повернула его два раза.
На лестничной клетке воцарилась тишина. Стас ещё мгновение постоял, глядя на дубовую панель двери, которая только что отделила его от прошлого навсегда. Затем он с ругательством отвернулся и, тяжело ступая, начал спускаться по лестнице.
А Ольга осталась стоять в коридоре, прислонившись спиной к двери. Она не плакала. Она чувствовала лишь огромное, выжигающее всё внутри опустошение. И холод. Из комнаты донёсся тихий, испуганный голос матери:
— Оля? Это Стасик ушёл?
Ольга закрыла глаза. Она не двинулась с места. Она достала из кармана телефон, её пальцы немного дрожали, но она справилась с ними. Пролистав список контактов, она нашла номер с пометкой «Замки 24/7» и нажала на вызов. Это было единственное, что имело значение прямо сейчас. Поставить новую, надёжную точку. Железную. Навсегда…
