— Ты продал мою машину, чтобы погасить долги своего брата-игромана?! Ты совсем страх потерял?! Я на эту машину три года копила, во всём себе отказывала! — орала Татьяна на мужа, когда узнала, что её автомобиля нет на парковке не потому, что его угнали, а потому, что муж тайком продал его перекупщикам по дешёвке.
Она стояла в прихожей, не в силах даже расстегнуть пальто, сжимая в руке связку ключей с брелоком, который теперь открывал лишь пустоту. Её грудь вздымалась от тяжелого, прерывистого дыхания, а лицо пошло красными пятнами. Воздух в квартире казался спертым, пропитанным запахом жареного лука и предательства.
Виктор сидел на кухне за столом, спиной к ней, и спокойно намазывал масло на кусок батона. Его невозмутимость, это вопиющее спокойствие на фоне её истерики, действовали на нервы сильнее, чем сам факт кражи. Он даже не удосужился встать, чтобы встретить этот ураган лицом к лицу, продолжая своё чаепитие, словно ничего экстраординарного не произошло.
— Не ори, соседи услышат, — буркнул он, не оборачиваясь, и отправил бутерброд в рот, тщательно пережёвывая. — Я не продал, а реализовал актив. Ситуация была критическая, Таня. У Олега горели сроки, там проценты капали такие, что тебе и не снилось. Счётчик включили. Ты бы предпочла, чтобы твоего единственного деверя в лесу прикопали или утюгом пытали?
Татьяна скинула ботильоны, не глядя пнула их в угол так, что один ударился о шкаф, и прошла на кухню. Её трясло не от страха, а от той ледяной, клокочущей ярости, когда хочется не плакать, а крушить мебель и ломать кости. Она опёрлась обеими руками о стол, нависая над жующим мужем, заглядывая в его бегающие, но наглые глаза.
— Мне плевать на твоего Олега, — чеканя каждое слово, произнесла она, и голос её дрожал от ненависти. — Мне плевать на его проценты, на его ставки на спорт, на его казино и на тех, кто его там прессует. Это его проблемы. Он взрослый мужик, ему тридцать пять лет! Почему мои три года работы, мои ночные смены, мои отсутствующие отпуска и старые сапоги ушли на покрытие идиотизма твоего братца? Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты украл у меня машину! ПТС лежал в моём ящике, как ты его вообще достал?
Виктор поморщился, словно от назойливого жужжания мухи, и громко отхлебнул чай.
— Вот только не надо этих высоких слов. «Украл»… Мы семья, бюджет общий. У меня не было времени согласовывать с тобой каждую копейку и устраивать семейные советы. Парни приехали, дали кэш сразу. Да, вышло дешевле рынка, но зато быстро и без лишних вопросов. Ты же сама говорила, что «Мазда» начала барахлить, коробка пиналась. Считай, я избавил тебя от головной боли с дорогостоящим ремонтом. Я о тебе заботился, дура.
— Ты продал её за шестьсот тысяч, Витя! — Татьяна сорвалась на визг, стукнув ладонью по столу так, что чашка подпрыгнула и чай выплеснулся на клеенку. — Рыночная цена — миллион двести! Ты подарил каким-то барыгам полмиллиона моих денег! Ты в своём уме? Ты просто взял и спустил в унитаз половину стоимости машины!
— Зато Олега не тронут, — Виктор наконец поднял на неё глаза. В них не было ни капли раскаяния, ни тени вины. Только тупое упрямство барана, уверенного в своей святой правоте, и лёгкое раздражение от того, что ему мешают ужинать. — Жизнь человека бесценна, Тань. Ты этого не понимаешь, потому что ты зациклена на шмотках, железках и комфорте. Машина — это просто кусок крашеного железа. Сегодня есть, завтра сгнила или в аварию попала. А брат у меня один. Я не мог поступить иначе. Кровь не водица.
Татьяна смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то с треском обрывается. Не было никакой любви, никакого партнёрства, о котором они говорили на свадьбе. Был только этот сытый, наглый мужик, который считал её безмолвным кошельком на ножках, ресурсом, который можно использовать по своему усмотрению.
— То есть ты хочешь сказать, — тихо, но угрожающе начала она, понизив голос до шепота, — что я должна сейчас порадоваться за Олега? Похвалить тебя за находчивость? Ты не вложил в эту машину ни рубля. Ты даже резину мне зимнюю не помог купить, сказал «денег нет, потерпи». А теперь ты распорядился моим имуществом, как своим собственным, чтобы спасти шкуру человека, который ни дня в жизни нормально не работал?
— Ну ты же жена мне или кто? — Виктор развёл руками, искренне удивляясь её непонятливости и черствости. — В горе и в радости, забыла? Сейчас у нас горе — у брата проблемы. Мы их решили. Я, как глава семьи, принял волевое мужское решение. Заработаешь ты ещё на свою тачку, у тебя зарплата хорошая, премии квартальные, начальство тебя ценит. А Олегу сейчас работу не найти, у него везде чёрные списки из-за кредитной истории. Кто ему поможет, кроме нас?
— Кроме нас? — переспросила Татьяна, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Нет никаких «нас» в этой схеме, Витя. Есть я, которая пашет как ломовая лошадь, и есть ты с братом, которые паразитируют на мне. Ты хоть расписку с него взял? Когда он деньги вернёт? Или это был безвозмездный дар от нашей щедрой семьи?
Виктор фыркнул, откусывая очередной кусок бутерброда, как будто она сказала несусветную глупость.
— Какая расписка, Тань? Окстись. Мы родная кровь. Как у брата можно расписку брать? Это унизительно и низко. Он поднимется, раскрутится, схему новую придумает и всё отдаст. Может быть. А если нет — ну что ж, значит, такова судьба. Не в деньгах счастье, в конце концов. Главное, что все живы и здоровы.
Он потянулся за сахарницей, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Для него это была просто бытовая неурядица, мелкая неприятность, которую истеричная жена раздувает до масштабов вселенской катастрофы. Татьяна смотрела на его спокойное, жующее лицо, на крошки, застрявшие в уголках губ, и понимала: он не просто не жалеет. Он гордится собой. Он чувствует себя спасителем, героем, который пожертвовал «незначительным» ради великого. И он уверен, что поступил бы так снова, не задумываясь ни на секунду.
— Значит, жизнь человека бесценна… — повторила она его слова, медленно, с трудом стягивая с плеч тяжелое пальто, которое вдруг показалось ей свинцовым. — А мои усилия, моё время, моё здоровье, потраченное на заработок этих денег — это, по-твоему, мусор? Пыль под ногами твоего драгоценного Олега?
— Не утрируй, — отмахнулся Виктор, вытирая рот ладонью. — Ты слишком драматизируешь. Походишь пока пешком, для здоровья полезно, кардио, все дела. Метро рядом, автобусы ходят по расписанию. Не сахарная, не растаешь под дождем. А машину потом купим, может, даже лучше. Кредит возьмем, если прижмет.
В его голосе сквозило такое пренебрежение, такая уверенность в собственной безнаказанности и власти над ней, что Татьяну накрыло горячей волной. Она вдруг отчётливо поняла: разговаривать не о чем. Аргументы, логика, призывы к совести — всё это здесь не работает. С террористами переговоров не ведут. А Виктор только что совершил террористический акт против её благополучия и самоуважения.
Она развернулась и медленно вышла из кухни, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— Ты куда? — крикнул он ей в спину, даже не меняя интонации. — Чай будешь? Я только заварил, свежий, с бергамотом.
Татьяна не ответила. Она прошла в гостиную, где царил полумрак. Там, у дальней стены, подсвеченный специальной лампой, стоял «алтарь» Виктора, его гордость и страсть. Она остановилась напротив. Блестящие лаком тубусы, карбоновые бланки, рукоятки из португальской пробки. Всё это богатство, которое он собирал годами, стоило целое состояние. Виктор сдувал с них пылинки, мог устроить скандал, если она случайно задевала стойку пылесосом.
Она стояла и смотрела на хищный блеск дорогого графита. В голове прояснилось. План возник мгновенно, простой, страшный и разрушительный, как удар молнии в сухое дерево.
— Ну что ты застыла? — Виктор вошёл в комнату следом за ней, всё так же держа в руке чашку с недопитым чаем. Его голос звучал уже не раздражённо, а скорее снисходительно-поучительно, как у взрослого, объясняющего капризному ребёнку прописные истины. — Хватит дуться. Машину новую купим, я же сказал. Дело наживное. А нервные клетки не восстанавливаются. Кстати, хорошо, что ты сюда зашла. Я как раз хотел перебрать снасти, проверить, всё ли на месте.
Он подошёл к стойке и с любовью, которую Татьяна не видела в его глазах уже несколько лет, провёл ладонью по ряду чехлов. Этот жест, полный нежности к неодушевлённым предметам, полоснул её по сердцу острее ножа. Виктор не просто любил рыбалку — он был одержим статусом, который давали эти вещи.
— Мы с Олегом на следующих выходных на Волгу собираемся, — буднично сообщил он, доставая из шкафа прозрачную коробку с воблерами. — Ему сейчас нужно развеяться, стресс снять. Парня трясёт всего после этих разборок с коллекторами. Рыбалка — лучшее лекарство, тишина, природа, вода…
Татьяна медленно повернула голову. Её шея хрустнула от напряжения.
— Развеяться? — переспросила она, и голос её звучал глухо, словно из бочки. — То есть, я правильно понимаю ситуацию? Я буду ходить пешком по осенней слякоти, ездить на метро с пересадками, а вы с «пострадавшим» братом поедете отдыхать? На какие шиши, Витя? На сдачу от моей машины?
Виктор тяжело вздохнул, закатив глаза. Его утомляла эта женская мелочность.
— Опять ты за своё! Сколько можно считать чужие деньги? Деньги от машины ушли на долги, до копейки! На поездку я отложил со своей заначки. И вообще, имею я право на отдых? Я, между прочим, брата спас, это тоже работа — нервная, ответственная. А Олег… Ему сейчас просто необходима реабилитация. Он на грани срыва. Я должен быть рядом, поддержать морально.
Он открыл один из тубусов, извлёк оттуда изящный, почти невесомый спиннинг и начал осматривать кольца, щурясь на свет люстры.
— Вот этот, пожалуй, возьму для жереха. А Олегу дам свой старый «Ламиглас». Хотя нет, — он на секунду задумался, — дам ему вот этот, японский. Он чувствительнее. Пусть брат порадуется, почувствует, что такое настоящая снасть. Ему сейчас позитив нужен, а то ходит как в воду опущенный.
Татьяна смотрела на спиннинг в его руках. Черный лакированный бланк переливался под светом лампы. Она знала, сколько стоит эта «игрушка». Виктор как-то хвастался перед друзьями, называя сумму, равную её двум месячным окладам.
— Витя, — тихо произнесла она, делая шаг к стойке. — А если бы коллекторы пришли к нам домой и сказали, что за долги Олега заберут вот это всё? Твои «Стеллы», твои «Тенрю», твои японские воблеры по три тысячи за штуку? Ты бы отдал? Чтобы спасти брата?
Виктор замер. На его лице отразилось искреннее возмущение, граничащее с испугом. Он даже прижал спиннинг к груди, словно защищая его от невидимой угрозы.
— Ты что несёшь? — рявкнул он. — Причём тут мои снасти? Это коллекция! Я это годами собирал, по крупицам выискивал на аукционах! Это… это другое. Это душа, понимаешь? А машина твоя — это штамповка конвейерная. Железяка на колёсах. Сравнила тоже, жопу с пальцем.
— Значит, моя машина — железяка, а твои удочки — душа? — Татьяна протянула руку и коснулась бархатистой пробки на рукоятке одного из спиннингов.
— Не трогай! — Виктор резко шлёпнул её по руке, да так сильно, что на коже мгновенно вспыхнуло красное пятно. — У тебя руки жирные или в креме каком-нибудь! Пробка впитывает всё, потом не отмоешь. Испортишь вещь! Ты хоть понимаешь, сколько это стоит? Это же «UFM», их уже не выпускают, это раритет!
Татьяна отдернула руку, потирая ушибленное место. Физическая боль была ничем по сравнению с тем омерзением, которое накрыло её с головой. Вот оно. Момент истины. Он ударил её по руке, чтобы защитить кусок пробки. Он продал её средство передвижения, чтобы выкупить свободу игромана, но готов был горло перегрызть за свои цацки.
В этот момент в её голове окончательно сложился пазл. Перед ней стоял не муж, не партнер, не близкий человек. Перед ней стоял эгоистичный чужак, который ценил свои удовольствия выше её базовых потребностей. Для него её комфорт был разменной монетой, а его хобби — неприкосновенной святыней.
— Значит, Олегу ты дашь этот спиннинг… — прошептала она, глядя на стойку каким-то новым, пугающе ясным взглядом. — Чтобы он порадовался. Чтобы позитив получил.
— Да, дам! — с вызовом ответил Виктор, бережно укладывая удилище обратно в чехол. — И не смей меня попрекать. Я мужик, я зарабатываю, я имею право на свои увлечения. И брат у меня один. А жён, если на то пошло, может быть и несколько, если первая начинает мозг чайной ложкой выедать.
Он осёкся, поняв, что, возможно, перегнул палку, но тут же расправил плечи. Пусть знает своё место. Испугается развода — сразу шёлковой станет. Он был уверен, что Татьяна, как обычно, поплачет в ванной, пообижается пару дней, а потом смирится. Куда она денется? Квартира, правда, общая, но кто в доме хозяин?
— Ты прав, Витя, — вдруг спокойно сказала Татьяна. В её голосе исчезли истеричные нотки, появилась какая-то мертвенная, звенящая сухость. — Ты абсолютно прав. Нервы надо беречь. И лишние вещи в доме только мешают. Захламляют пространство.
Она развернулась и пошла к балконной двери.
— Куда ты? Проветрить хочешь? — Виктор расслабился, решив, что буря миновала и его аргумент про «жен может быть несколько» возымел действие. — Ну открой, а то душно стало. Только недолго, а то сыростью тянет.
Он вернулся к столу, взял свою чашку и сделал большой глоток остывшего чая, самодовольно ухмыляясь. Он победил. Он поставил бабу на место. Сейчас он спокойно соберёт снасти, позвонит Олегу, обрадует его насчёт рыбалки. Жизнь налаживалась.
Татьяна тем временем распахнула балконную дверь настежь. В комнату ворвался холодный, влажный осенний ветер, пахнущий мокрым асфальтом и гнилой листвой. Шторы взметнулись, как паруса. Она стояла на пороге, глядя в темноту двора, где девятью этажами ниже в лужах отражались тусклые фонари.
— Витя, — позвала она, не оборачиваясь.
— Чего? — лениво отозвался он.
— А ты знаешь, что углепластик очень хорошо проводит электричество? Говорят, в грозу на него ловить нельзя.
— Ну знаю, и что? Сейчас не гроза, Тань. Закрой балкон, сквозит.
— А ещё я читала, — продолжала она, делая шаг назад, внутрь комнаты, прямо к стойке со спиннингами, — что эти современные материалы очень хрупкие на удар. Боятся точечных нагрузок.
Виктор нахмурился, почувствовав неладное. Что-то в её тоне, в её позе, в этом странном спокойствии заставило волоски на его затылке встать дыбом. Он медленно поставил чашку на стол.
— Тань, ты чего это удумала? Отойди от стойки.
Татьяна улыбнулась. Улыбка вышла кривой и страшной.
— Я просто хочу проверить, насколько они прочные. Ты же сказал, что жизнь человека бесценна, а вещи — это просто мусор. Дело наживное. Вот и проверим твою теорию на практике.
С этими словами она резко, обеими руками схватила охапку дорогих удилищ, прямо в чехлах и без, сгребая их в кучу, как сухой хворост. Блестящие катушки глухо стукнулись друг о друга.
— Стой! — заорал Виктор, вскакивая со стула так резко, что тот опрокинулся. — Ты что творишь, дура?! Положь на место!
Но Татьяна уже шагнула на балкон.
— Стой! Не смей! — заорал Виктор, бросаясь через всю комнату, но было уже поздно.
Татьяна разжала руки. Связка элитных спиннингов, каждый из которых стоил как хороший ноутбук, на секунду зависла в воздухе, подхваченная порывом осеннего ветра, а затем камнем рухнула вниз, в чернильную темноту двора. Послышался глухой, шуршащий звук удара о ветки дерева, растущего под окнами, а затем — чёткий, сухой треск ломающегося карбона где-то на уровне асфальта.
Виктор влетел на балкон, едва не сбив Татьяну с ног, и свесился через перила. Дождь хлестал его по лицу, но он этого не замечал. Внизу, в свете тусклого фонаря, прямо в глубокой грязной луже у подъезда, лежали его сокровища. Чехлы намокли мгновенно, а один из спиннингов, выпавший из упаковки, был переломлен пополам — его вершинка торчала из грязи, как сломанная кость.
— Ты… Ты что наделала?! — Виктор обернулся к жене, его лицо перекосило от ужаса и ярости. Глаза вылезли из орбит, на губах выступила пена. — Это же «UFM»! Это «Graphiteleader»! Там на двести тысяч только в этой пачке! Ты совсем рехнулась, психопатка?!
— Двести тысяч? — холодно переспросила Татьяна, глядя на него пустыми, страшными глазами. — Какая мелочь. Моя машина стоила миллион двести. Так что я ещё даже не начала компенсировать ущерб.
Она резко оттолкнула его, пользуясь тем, что он был в состоянии шока, и снова метнулась в комнату. Её целью стали ящики. Те самые, прозрачные, с множеством отделений, набитые японскими воблерами, блёснами и силиконовыми приманками.
— Нет! Не трогай ящики! — взвизгнул Виктор, пытаясь перехватить её, но Татьяна двигалась с пугающей скоростью и силой, которую дает только запредельная ненависть.
Она схватила самый большой кейс — его гордость, «щучий набор», который он собирал пять лет. Виктор вцепился в другую сторону ящика.
— Отдай! Я тебя ударю! Клянусь, я тебе врежу! — шипел он, пытаясь вырвать пластиковую коробку.
— Бей! — крикнула Татьяна ему в лицо. — Давай! Добавь к статье за кражу ещё и побои! Только учти, Витя, ящики полетят в любом случае!
Она рванула кейс на себя, затем резко толкнула его от себя. Замки, не выдержав напряжения, щёлкнули и открылись. Татьяна, не теряя ни секунды, размахнулась и вытряхнула содержимое прямо на пол балкона и дальше — в открытую дверь, в ночь.
Сотни разноцветных рыбок — кислотно-зелёных, серебристых, золотых, с острейшими тройниками — посыпались вниз, как дорогой, смертоносный дождь. Они стучали по козырьку соседей снизу, звенели, ударяясь о карнизы, и шлепались в жидкую грязь газона.
— Мои «Мегабассы»… Мои «Орбит 110″… — простонал Виктор, глядя, как его коллекционные приманки, каждая из которых стоила по две-три тысячи рублей, исчезают в ночи. — Ты убила их… Ты всё уничтожила!
— Это просто пластик, Витя! — крикнула Татьяна, хватая с полки дорогие безынерционные катушки «Shimano». — Дело наживное! Брат важнее! Помнишь?
Она вышла на балкон и с силой, как гранату, швырнула тяжёлую катушку в темноту. Тяжёлый металлический предмет просвистел в воздухе и гулко ударился о крышу чьей-то припаркованной машины внизу. Взвыла сигнализация.
— Ты чужую машину разбила! — в панике заорал Виктор, хватаясь за голову.
— Плевать! — Татьяна схватила следующую катушку. — Ты мою продал, а я чужую помяла. Равновесие во вселенной! Лети, птичка!
Вторая катушка полетела следом. Виктор смотрел вниз. Он видел, как в грязи валяются обломки его спиннингов, как по луже плывут коробки, как блестят в свете фар проезжающего такси рассыпанные воблеры. И тут до него дошло самое страшное.
— Там же люди ходят! — пробормотал он, а потом его пронзила другая мысль. — Там же бомжи! Собаки! Машины проедут! Они сейчас всё растащат! Раздавят!
Он представил, как колесо соседского внедорожника переезжает его любимый «Twin Power», как какой-то прохожий пинает ногой его эксклюзивные воблеры ручной работы. Эта картина причинила ему физическую боль, гораздо более сильную, чем потеря жены или совести.
— Я сейчас… Я соберу! — забормотал он, мечась по балкону. — Я успею! Пока не растащили! Пока под машины не попало!
Он попытался схватить Татьяну за руки, но она, словно фурия, уже занесла над перилами эхолот с цветным дисплеем.
— Только попробуй! — прошипела она. — Я этот экран сейчас об косяк разобью, если ты не уберёшься отсюда!
Виктор понял, что спасать вещи здесь, в квартире, бесполезно. Она уничтожит всё, до чего дотянется. Единственный шанс спасти хоть что-то — это бежать вниз, в грязь, и собирать обломки своей жизни, пока они окончательно не сгнили в осенней жиже.
— Стерва! Ненормальная! Чтоб ты сдохла со своей машиной! — выплюнул он, разворачиваясь.
Он выбежал из комнаты, спотыкаясь о разбросанные по полу коробки. В прихожей он даже не стал обуваться — сунул ноги в первые попавшиеся кроссовки, не завязывая шнурков, и, забыв накинуть куртку, рванул к входной двери.
— Я сейчас ментов вызову! Ты мне за каждую блесну заплатишь! — орал он уже с лестничной клетки, перепрыгивая через ступеньки.
Татьяна слышала, как грохочут его шаги по бетону, как он несется вниз, гонимый животным ужасом потери материальных ценностей. Для него это была катастрофа. Трагедия. Конец света.
Она медленно опустила эхолот на пол. Адреналин, который кипел в крови, начал отступать, уступая место холодной, опустошающей ясности. Она подошла к перилам и посмотрела вниз.
Виктор выбежал из подъезда. В одной футболке, под проливным дождём, он бросился в грязь, падая на колени. Он ползал по лужам, собирая свои воблеры, прижимая к груди обломки спиннингов, что-то крича в небо. Со стороны это выглядело жалко и гротескно — взрослый мужик, ползающий в слякоти ради кусков пластика и карбона.
— Вот и спасай своего брата этими обломками, — тихо сказала Татьяна в пустоту.
Она вернулась в комнату, где на полу валялись остатки былой роскоши — пустые чехлы, крышки от коробок, какие-то инструкции. Квартира выглядела так, словно здесь прошёл обыск. Но Татьяне было всё равно. Главное действие было совершено. Теперь оставался последний аккорд.
Она прошла в прихожую. Дверь всё ещё была приоткрыта — Виктор в спешке даже не захлопнул её. Татьяна взяла с вешалки его куртку, с полки смахнула его шапку и шарф. Затем она зашла в спальню, вытащила из-под кровати старый дорожный чемодан и начала с методичной жестокостью сгребать туда его вещи.
Трусы, носки, рубашки — всё летело в кучу, вперемешку. Она не складывала их аккуратно, она запихивала их ногами, утрамбовывала, словно мусор. Сверху она кинула его паспорт, который лежал на тумбочке, и зарядку от телефона.
— Всё, Витя. Рыбалка окончена, — произнесла она, застёгивая молнию чемодана, которая жалобно затрещала под напором беспорядочно наваленных вещей.
Она выкатила чемодан на лестничную площадку, поставив его прямо у лифта. Вернулась в квартиру. И, глядя на замок, почувствовала мрачное удовлетворение. Тот самый верхний замок, сложный, сейфового типа, ключ от которого Виктор потерял еще два года назад и всё «собирался сделать дубликат», но так и не сделал.
Татьяна захлопнула тяжелую металлическую дверь. Щёлкнула задвижкой нижнего замка. А затем вставила длинный ключ в верхнюю скважину и сделала четыре полных оборота. Стальные ригели вошли в пазы с тяжелым, глухим звуком, похожим на звук падающей крышки гроба.
Теперь пути назад не было. Она прислонилась спиной к холодной двери и стала ждать. Ждать, когда он вернётся со своими спасёнными, грязными сокровищами.
Прошло минут десять, прежде чем тишину подъезда нарушило натужное гудение лифта. Татьяна стояла в прихожей, прижавшись лбом к холодному металлу двери. Она не плакала, не дрожала. Внутри неё разлилась ледяная пустота, похожая на выжженное поле, где больше никогда ничего не вырастет. Ей было удивительно спокойно, словно она только что закончила тяжелый, изматывающий проект, который тянулся годами.
Двери лифта разъехались с металлическим лязгом. Послышались тяжелые, хлюпающие шаги. Виктор шёл медленно, шаркал ногами, с которых, вероятно, стекала уличная грязь. Слышно было, как он тяжело дышит, всхлипывая носом, и бормочет проклятия.
Звук ключа в замочной скважине раздался резко, как выстрел. Виктор попытался открыть нижний замок. Собачка щелкнула, поддаваясь, но дверь не шелохнулась. Он дернул ручку раз, другой. Дверь стояла насмерть, удерживаемая верхними ригелями.
— Таня! — его голос звучал приглушенно, но в нём слышалась нарастающая паника. — Таня, открой! Заело что ли? Открывай, я замёрз как собака!
Татьяна не шевелилась. Она представила его там, за дверью: мокрого, грязного, прижимающего к груди обломки своих драгоценных «палок» и коробки с перемешанными крючками.
— Таня! — он начал колотить кулаком в дверь. — Ты что, на верхний закрыла? Ты же знаешь, что я ключ потерял! Ты издеваешься? Открывай немедленно! У меня руки окоченели, мне нужно снасти промыть, пока механизмы не закисли!
Вот оно. Даже сейчас, стоя в луже собственной глупости, он думал о механизмах. Не о том, что семья развалилась, не о том, что жена заперлась изнутри. Его волновали подшипники в катушках.
— Снасти можешь помыть у Олега, — громко и четко произнесла Татьяна, глядя в глазок. Видно было только искаженное, перемазанное землёй лицо мужа. — Адрес ты знаешь.
— Чего? Какого Олега? — Виктор на секунду опешил, перестав барабанить. — Тань, хватит концертов. Я серьёзно. Пусти домой. Я промок, заболею сейчас. Мы поговорим, я всё объясню. Ну вспылил, ну с кем не бывает. Ты тоже хороша, на полмиллиона убытков нанесла. Мы квиты. Открывай!
— Мы не квиты, Витя, — ответила она, и её голос был твёрдым, как тот самый запертый замок. — Ты продал мою машину. Ты украл у меня три года жизни. А я просто выкинула мусор. Чемодан твой стоит рядом с лифтом. Я собрала всё, что попалось под руку. Паспорт сверху, в боковом кармане.
По ту сторону двери наступила пауза. Видимо, Виктор только сейчас заметил раздутый, кое-как застегнутый чемодан, сиротливо стоящий у мусоропровода. Послышался шорох, звон пластика — видимо, он положил свои обломки на пол, чтобы проверить вещи.
— Ты… Ты совсем берега попутала? — его голос сорвался на визг. — Ты меня выгоняешь? Из моей квартиры? Да я сейчас МЧС вызову! Я дверь эту болгаркой срежу! Ты не имеешь права! Это совместно нажитое имущество!
— Вызывай, — равнодушно отозвалась Татьяна. — Вызывай МЧС, полицию, кого хочешь. Пусть приезжают. Я им расскажу, как ты у меня машину угнал и документы подделал, чтобы продать. Заявление я ещё не писала, но с удовольствием напишу. Прямо при тебе. Хочешь уголовку? Давай. Тогда и ты сядешь, и братец твой, как соучастник.
За дверью что-то глухо ударилось о стену. Виктор пнул чемодан.
— Сука! — заорал он так, что эхо покатилось по всему подъезду. — Какая уголовку? Я муж тебе! Я для семьи старался! Ты, мелочная тварь, ты за кусок железа готова мужа в тюрьму посадить?
— Ты мне больше не муж, Витя. Ты — «реализованный актив», — она с наслаждением вернула ему его же фразу. — Ты сам сказал: жизнь человека бесценна. Вот и иди, цени жизнь своего брата. Он у тебя один. Пусть он тебя теперь кормит, поит и спать укладывает. Ты его спас, теперь его очередь.
— Тань, ну не дури! — тон Виктора резко сменился с агрессивного на жалобный. Он понял, что угрозы не действуют, а перспектива ночевать на коврике становилась пугающе реальной. — Ну куда я пойду? Ночь на дворе. У Олега однушка, там теща его живёт, там места нет. Ну пусти, Тань. Я всё осознал. Клянусь. Я деньги верну. Заработаю и верну.
Татьяна слушала это жалкое нытьё и чувствовала, как с души падает огромный камень. Последние остатки сомнений растворились. Этот человек не менялся. Он врал, изворачивался, давил на жалость, но в его словах не было ни грамма мужского достоинства.
— Нет, Витя. Лимит доверия исчерпан. Банк закрыт, лицензия отозвана, — отчеканила она. — Твои вещи за дверью. Твоя жизнь теперь — это твои проблемы. Иди к Олегу. Скажи ему, что его долги оплачены моим браком. Пусть он тебе раскладушку на кухне поставит.
— Ты пожалеешь! — снова взвился Виктор, поняв, что дверь не откроется. — Ты приползешь ко мне! Кому ты нужна, разведенка в тридцать лет, без машины и без мужика? Да я на тебе из жалости женился!
— Вот и отлично. Избавься от жалости, Витя. Будь свободным.
Татьяна отвернулась от двери. Она больше не хотела слушать этот поток грязи. Виктор продолжал что-то кричать, пинать дверь, сыпать проклятиями, перемежая их с просьбами пустить хотя бы в туалет. Но для неё эти звуки стали далекими, как шум телевизора у соседей.
Она прошла на кухню, налила в стакан холодной воды и залпом выпила. Руки не дрожали. На столе всё так же лежал недоеденный Виктором бутерброд с маслом, уже заветренный. Она взяла его двумя пальцами, как что-то заразное, и брезгливо бросила в мусорное ведро. Следом полетела его кружка с остатками чая.
Шум в подъезде стих. Слышно было только, как гремят колесики чемодана по кафельной плитке и как кто-то злобно вызывает лифт, вдавливая кнопку с такой силой, что, казалось, пластик треснет.
Татьяна подошла к окну. Через минуту из подъезда вышел Виктор. Он с трудом тащил в одной руке тяжелый чемодан, а в другой прижимал к себе грязный пучок сломанных спиннингов, с которых свисала леска, волочась по асфальту. Он остановился посреди двора, под проливным дождём, и посмотрел на их окна.
Татьяна не спряталась за шторой. Она стояла в полном свете, глядя на него сверху вниз. Маленькая фигурка внизу что-то прокричала, погрозила кулаком, но ветер унёс слова. Виктор сплюнул в лужу, развернулся и побрёл прочь со двора, в темноту, туда, где, по его мнению, начиналась новая, свободная жизнь. Туда, где его ждал «бесценный» брат Олег, чьи долги он так благородно оплатил чужим трудом.
Татьяна задернула плотную штору, отсекая от себя улицу, грязь и прошлое. В квартире стало тихо. Впервые за долгое время эта тишина не давила, а обещала покой. Она знала, что завтра будет тяжело: звонки свекрови, раздел имущества, попытки Виктора вернуться. Но это будет завтра. А сегодня она наконец-то вернула себе главное, что у неё пытались отнять — не машину, а самоуважение.
Она выключила свет на кухне и пошла спать, по пути проверив еще раз, надежно ли закрыт верхний замок. Замок держал крепко…
