— Ты работаешь на своего отца? Опять? Чтобы он контролировал каждый твой шаг и указывал, как нам жить? Я не собираюсь выпрашивать твою зарплату у свекра! Будь мужиком, найди нормальную работу, где нет твоих родственников, я хочу независимости, а не подачек от твоей семейки! — заявила жена, узнав, что муж вернулся в семейный бизнес.
Кристина даже не повернулась к нему. Она стояла у плиты, методично переворачивая на сковороде котлеты из магазинного фарша. Жир шкворчал, стреляя мелкими, злыми брызгами на кафельный фартук, и этот звук казался единственным живым в их тесной кухне. Роман застыл в дверном проеме. В одной руке он держал кожаный портфель, который уже давно просил замены, а в другой — бутылку дорогого коньяка, купленную десять минут назад в элитном алкомаркете. Он чувствовал себя идиотом. Глупая, наивная улыбка, с которой он поднимался на лифте, сползла с лица, оставив ощущение чего-то липкого и неприятного.
— Крис, ты вообще слышишь, что я говорю? — Роман медленно поставил бутылку на стол, отодвинув в сторону сахарницу с отбитым краем. — Это не «работа на папу». Это должность заместителя директора по логистике в холдинге. Это триста тысяч оклада плюс квартальные. Триста тысяч, Кристина. Мы ипотеку закроем за два года, а не за пятнадцать.
Она наконец выключила конфорку и повернулась. В её глазах не было ни радости, ни облегчения. Там был холодный, расчетливый прищур, которым обычно оценивают испорченный товар на рынке. Она вытерла руки о кухонное полотенце, медленно, палец за пальцем, словно готовилась к хирургической операции.
— Я слышу только одно: ты снова лезешь в их карман, — голос её был ровным, без визга, и от этого становилось еще неуютнее. — Твой отец ничего просто так не дает. Ты забыл прошлый раз? Когда он подарил нам путевку, а потом полгода попрекал, что мы не на те экскурсии ездили? Ты хочешь снова стать мальчиком на побегушках?
— Это бизнес, Кристина! — Роман расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, ему вдруг стало душно. — Там штат полторы тысячи человек. Отцу плевать, на какие экскурсии я езжу, ему нужно, чтобы грузы из Китая приходили вовремя. Я единственный, кому он доверяет эту цепочку. Он не просто позвал меня, он просил.
— Ах, он просил! — Кристина хмыкнула и села на табуретку, скрестив ноги. — Король снизошел до челяди. Рома, включи мозги. Как только ты подпишешь договор, мы перестанем быть семьей. Мы станем филиалом его империи. Он будет знать, сколько мы тратим, куда ездим, что едим. Ты принесешь домой эти деньги, а вместе с ними принесешь его мнение о том, какие шторы нам вешать и когда мне рожать детей.
Роман прошелся по кухне. Три шага от окна до холодильника. Линолеум был старым, кое-где протертым до белесой основы. На столешнице громоздилась гора немытой посуды, потому что посудомоечная машина сломалась месяц назад, а мастер заломил такую цену, что они решили мыть руками.
— У нас нет денег на ремонт машины, Крис, — тихо сказал он, глядя в окно на серую панельку напротив. — У меня зимняя резина лысая. Я сегодня ехал и боялся тормозить резко. А отец дает служебный «Ленд Крузер». С полным обслуживанием. Ты понимаешь разницу между тем, чтобы бояться ехать, и тем, чтобы ехать комфортно?
— Я лучше буду ездить на маршрутке, чем слушать на семейных ужинах, как твой папочка облагодетельствовал нас, сирых и убогих, — отрезала она. — Тебе тридцать два года. А ты бежишь под юбку к родителям при первой же возможности. Где твое достоинство?
— Достоинство? — Роман усмехнулся. — Достоинство — это когда жена не считает копейки в «Пятерочке» по акции. Достоинство — это когда я могу отвезти тебя в нормальную клинику, а не в районную поликлинику, где на тебя лают в регистратуре. Я устал, Кристина. Я устал пахать на дядю Ваню в той шараге за восемьдесят тысяч, где из меня выжимают все соки и еще штрафуют за опоздание на минуту. Здесь реальный шанс. Почему ты видишь только плохое?
— Потому что я знаю твою семью, — она встала и подошла к нему вплотную. От неё пахло жареным луком и дешевым дезодорантом. — Они сожрут нас. Они купят тебя с потрохами, а потом выплюнут. Я не хочу быть обязанной. Я не хочу, чтобы твой отец звонил тебе в воскресенье утром и приказывал ехать на дачу копать грядки или обсуждать поставки, пока мы завтракаем. Я хочу жить своей жизнью. Бедной, но своей.
— Ты называешь это жизнью? — он обвел рукой кухню. — Кристина, это выживание. Мы от зарплаты до зарплаты живем. У нас нет подушки безопасности. Если я завтра ногу сломаю, мы пойдем по миру.
— Найди другую работу! — жестко бросила она. — Ты специалист, у тебя опыт. Рынок огромный. Иди к конкурентам, иди в международную компанию. Но не к отцу. Я ставлю условие, Рома. Либо ты отказываешься от этого «щедрого предложения» и ищешь нормальное место сам, как взрослый мужик, либо…
Она замолчала, но взгляд её был красноречивее любых угроз. Это был взгляд человека, который готов сжечь дом, лишь бы не признать, что ему холодно. Роман смотрел на бутылку коньяка. Он так хотел разлить его по бокалам, чокнуться, почувствовать вкус победы, вкус хорошей жизни, которая вот-вот начнется. Но вместо этого он чувствовал вкус прогорклого масла и безысходности.
— Либо что? — спросил он севшим голосом.
— Либо я перестану тебя уважать окончательно, — припечатала Кристина. — Я не ложилась в постель с маменькиным сынком. Я выходила замуж за мужчину. Докажи, что ты он. Позвони отцу и скажи «нет». Прямо сейчас.
Она достала телефон из кармана халата и положила его на стол рядом с бутылкой. Экран загорелся, показывая время: 19:45. Время, когда нормальные семьи ужинают и обсуждают планы на отпуск. У них же начиналась война. Война за власть, замаскированная под борьбу за независимость. Роман смотрел на телефон, как на заряженный пистолет, который ему предлагали приставить к виску собственной карьеры.
Утро началось не с кофе, а с лязганья металла. Это Кристина с нарочитым грохотом швыряла ложки в ящик стола, всем своим видом демонстрируя, что перемирия не будет. Роман сидел за столом, уставившись в тарелку с остывшей овсянкой, которая по консистенции напоминала клейстер. Аппетита не было, как не было и сил бороться. Ночь прошла в тягостном молчании на разных краях кровати, и теперь это молчание переросло в удушливую атмосферу газовой камеры.
— Ты все еще не позвонил? — Кристина не спрашивала, она констатировала факт, проходя мимо него с такой скоростью, что халат взметнулся, как плащ тореадора. — Ждешь, пока папочка пришлет за тобой личный кортеж? Или надеешься, что я передумаю и радостно побегу целовать ему руки за то, что он купит нам новый диван?
— Кристина, прекрати, — Роман потер виски, чувствуя, как начинает пульсировать вена. — Я пытаюсь найти компромисс. Я смотрел вакансии ночью. Рынок мертвый. Сейчас не сезон, везде сокращения. Либо предлагают копейки, либо требуют невозможного. У отца — единственный реальный вариант остаться на плаву и даже вырасти.
— «Остаться на плаву»? — она резко остановилась и уперлась руками в стол, нависая над ним. — Ты называешь это плаванием? Это дрейф на поводке! Я нашла тебе работу. Пока ты спал и видел сны о кожаном кресле в папином кабинете, я мониторила сайты.
Она швырнула перед ним планшет. На экране светился логотип «СпецТрансГрупп». Роман поморщился, словно укусил лимон. Он знал эту контору. Это была мясорубка. Текучка кадров там была такая, что трудовые книжки в отделе кадров не успевали остывать. Директор — самодур с замашками феодала из девяностых, серые зарплаты в конвертах, постоянные штрафы за перерасход топлива, за опоздания, за «не тот» взгляд.
— Ты смеешься? — Роман отодвинул планшет. — Это же галера. Там люди дольше полугода не держатся. Кидают на деньги, соцпакета нет, офис в промзоне на другом конце города. Ты хочешь, чтобы я тратил по три часа на дорогу и работал на психопата?
— Зато это независимость! — глаза Кристины фанатично блеснули. — Там нет твоего отца. Там ты будешь никем, и всего добьешься сам. Да, будет трудно. Да, может быть, денег меньше. Но это будут наши деньги. Я не хочу, чтобы твой отец знал, какого цвета у нас трусы, потому что он их оплатил! Ты мужик или приложение к родительскому капиталу?
— Это не независимость, это идиотизм, Крис! — Роман вскочил, опрокинув стул. — Ты толкаешь меня в яму просто ради своего эго! Тебе плевать на мой комфорт, тебе плевать на мои нервы. Тебе главное — доказать моей матери, что ты здесь хозяйка!
— А кто здесь хозяйка?! — взвизгнула она, но тут же понизила голос до змеиного шипения. — Если ты пойдешь к отцу, я перестану тебя уважать. Я буду видеть в тебе не мужа, а содержанку. Ты будешь приходить домой, а я буду видеть маленького мальчика, которому папа дал конфетку. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я на тебя так смотрела? Или ты хочешь быть главой семьи, который сам принимает решения, пусть и сложные?
Роман смотрел на нее и понимал, что она не блефует. Это был шантаж, чистый и незамутненный. Она методично, кирпичик за кирпичиком, разбирала его самооценку, подменяя понятия. Здравый смысл объявлялся трусостью, а глупость и мазохизм — героизмом. Он представил, как будет каждый вечер возвращаться домой к этой женщине, если примет предложение отца. Это будет ад. Каждый купленный йогурт будет сопровождаться комментарием. Каждый его успех будет обесценен фразой «ну это же папа помог».
Он выдохнул. Воздух вышел из легких вместе с остатками сопротивления. Ему вдруг стало все равно. Хочет «СпецТранс»? Пусть будет «СпецТранс». Пусть будет промзона, грязь и самодур. Главное, чтобы она заткнулась. Чтобы дома была тишина, а не этот бесконечный бубнеж пилы, вгрызающейся в мозг.
— Хорошо, — глухо сказал он. — Я позвоню.
Кристина тут же изменилась в лице. Маска злобной фурии исчезла, сменившись выражением победительницы, которая только что приручила дикого зверя.
— Звони сейчас. При мне. Поставь на громкую.
Роман достал телефон. Пальцы казались деревянными. Он нашел контакт «Отец» и нажал вызов. Гудки шли долго, тягуче, словно давая ему последний шанс одуматься.
— Да, сын! — голос отца был бодрым, полным энергии. — Ну что, я уже готовлю приказ? Кадровики ждут твои документы. В понедельник планерка, хочу тебя представить совету директоров.
Кристина стояла рядом, скрестив руки на груди, и кивнула, беззвучно артикулируя губами: «Давай».
— Пап, привет, — Роман зажмурился. — Я… я не приду.
На том конце повисла пауза. Она была тяжелее, чем любые крики. Отец молчал, переваривая услышанное.
— Не понял, — наконец произнес он, и голос его стал жестче, суше. — Что значит «не приду»? Мы же договорились. Ты дал слово. Я людей подвинул ради тебя.
— Я нашел другое место, — Роман говорил заученными фразами, чувствуя себя предателем. — Я хочу попробовать сам. Без протекции. Мне нужно… мне нужно свое развитие.
— Рома, ты идиот? — прямо спросил отец. — Какое развитие? Ты идешь на понижение? Кто тебе мозги промыл? Кристина твоя? Дай ей трубку.
Кристина отрицательно помотала головой, злорадно улыбаясь. Она не собиралась говорить. Она хотела насладиться тем, как её муж «отшивает» соперника.
— Нет, пап. Это мое решение. Кристина тут ни при чем. Я не буду у тебя работать. Извини.
— Твое решение… — отец хмыкнул, и в этом звуке было столько разочарования, что Роману захотелось провалиться сквозь землю. — Ну смотри, сынок. Самостоятельность — это хорошо. Только когда приползешь зубы на полку класть, не говори, что я не предлагал. Всего хорошего.
Гудки. Короткие, частые, как удары молотка по крышке гроба его карьеры.
Роман опустил руку с телефоном. Внутри было пусто и холодно. Он только что отказался от будущего. Он отказался от уважения отца.
— Вот видишь! — Кристина подошла и обняла его, прижавшись щекой к его плечу. — Ничего страшного не случилось. Зато ты теперь свободен. Я горжусь тобой, милый. Ты поступил как настоящий мужчина. А теперь звони в «СпецТранс», пока вакансию не закрыли.
Роман стоял, ощущая тепло её тела, и ему было противно. Она гордилась не им. Она гордилась собой и тем, как ловко она заставила его плясать под свою дудку, назвав это «свободным танцем». Он был сломлен, но она называла это победой.
— Ты мне тут не умничай, Романов! У нас тут не институт благородных девиц, а транспортная компания! Если я сказал, что водитель должен быть в рейсе, значит, он должен быть в рейсе, а не спать под Самарой! — Борисов, генеральный директор «СпецТрансГрупп», орал так, что слюна летела на заваленный накладными стол.
Роман стоял перед ним, опустив глаза в дешевый ламинат, который вздулся от сырости. В кабинете пахло прокисшим кофе, въедливым табачным дымом и человеческим потом. Это был запах «свободы», которую так хотела Кристина. За этот месяц Роман постарел, кажется, лет на пять. Под глазами залегли темные круги, кожа приобрела землистый оттенок, а спина начала ныть от дешевого офисного кресла, у которого отваливалось колесико.
— Виктор Петрович, у водителя режим труда и отдыха. Тахограф не обманешь. Если его остановят, штраф на юрлицо будет такой, что мы месяц бесплатно работать будем, — попытался возразить Роман, стараясь сохранять остатки профессионального достоинства.
— Мне плевать на тахографы! — рявкнул Борисов, багровея. — Мне нужен груз завтра утром! Не умеешь работать с людьми — иди улицы мети! Лишаю премии. Свободен.
Роман вышел из душного кабинета в общий зал, гудящий как растревоженный улей. Здесь не было кондиционеров, только открытые окна, через которые летела пыль с промзоны. Его стол был завален бумагами. Он делал работу за троих: за логиста, за диспетчера и за уволившегося менеджера по претензиям. И всё это за оклад, который был в три раза меньше обещанного отцом, плюс конверт, который в этом месяце стал подозрительно тонким.
Он вернулся домой в десятом часу вечера. В квартире было тихо, но эта тишина не предвещала ничего хорошего. Она была наэлектризована недовольством. Кристина сидела в гостиной с ноутбуком на коленях. На экране мелькали фотографии бирюзового моря и белого песка.
— Привет, — Роман бросил ключи на тумбочку. Звук получился глухим и усталым. Он мечтал только об одном: горячем душе и тарелке супа.
— Привет, — Кристина даже не подняла головы. — Ты поздно. Опять.
— Борисов совещание устроил. Орал два часа из-за срыва поставок. Я выжат как лимон, Крис. Есть что пожрать?
— В холодильнике остатки плова. Разогрей сам, я занята, — бросила она сухо, продолжая скролить ленту новостей.
Роман прошел на кухню. Открыл холодильник. Плов в пластиковом контейнере выглядел засохшим и неаппетитным. Он достал его, но даже не стал ставить в микроволновку. Просто сел за стол, глядя в темноту окна. Аппетит пропал. Вместо него внутри рос ком обиды и разочарования. Он достал из кармана мятый конверт с остатками зарплаты и положил его на стол.
Кристина вошла на кухню через минуту. Её взгляд тут же упал на деньги. Она подошла, взяла конверт двумя пальцами, словно это была грязная салфетка, и заглянула внутрь.
— Это что? — её брови поползли вверх. — Это аванс? Или шутка?
— Это зарплата, Кристина. Вся. Борисов срезал премию за то, что я отказался нарушать закон и гнать водителей без сна. Плюс штраф за опоздание на прошлой неделе, когда я тебя к врачу возил.
Кристина швырнула конверт обратно на стол. Купюры жалобно шелестнули.
— Ты издеваешься надо мной? — её голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Рома, мы планировали отпуск. Я уже отель присмотрела. Мы хотели в Италию, помнишь? А с этим… С этим мы даже до дачи твоих родителей не доедем, если бензин подорожает.
— Ты сама этого хотела! — Роман ударил ладонью по столу. — Ты хотела независимости! Ты орала, что лучше есть хлеб с водой, но не быть обязанными отцу. Вот он, твой хлеб! Вот она, твоя свобода! Я пашу как проклятый в этой дыре, терплю унижения от быдла, прихожу домой ночью, чтобы ты могла сказать подругам, что твой муж работает «не у папы». А теперь тебе мало денег?
— Не ори на меня! — Кристина скривилась, словно от зубной боли. — Проблема не в том, где ты работаешь, а в том, как ты работаешь. Ты себя не ценишь. Ты позволил этому Борисову сесть тебе на шею. Почему другие находят нормальные места с рыночной зарплатой, а ты нашел помойку?
— Потому что нормальные места заняты! Или там нужны связи! Те самые, от которых ты меня заставила отказаться! — Роман встал, чувствуя, как дрожат руки. — Ты отправила меня в свободное плавание, Крис. Но забыла, что в открытом море штормит. И акулы водятся.
— Ой, хватит драматизировать, — она закатила глаза. — Ты просто неудачник, Рома. Признай это. Твой отец платил тебе не за таланты, а за фамилию. А здесь, в реальном мире, ты стоишь ровно столько, сколько в этом конверте. Пятьдесят тысяч. Вот твоя цена.
Эти слова ударили больнее пощечины. Роман смотрел на жену и не узнавал её. Где была та женщина, которая говорила о гордости и достоинстве? Перед ним стояла капризная потребительница, которая хотела и рыбку съесть, и косточкой не подавиться. Ей не нужна была его независимость. Ей нужен был статус, но без обязательств.
— Значит, пятьдесят тысяч… — медленно произнес он. — А ты сколько стоишь, Кристина? Ты месяц сидишь дома, выбираешь отели, в которые мы не поедем, и пилишь меня. Ты не работаешь. Ты не приносишь ни копейки. Ты только требуешь. Может, проблема не в моей цене, а в твоих запросах?
— Не смей меня попрекать! — взвизгнула она. — Я обеспечиваю твой быт! Я создаю уют! Я, в конце концов, вдохновляю тебя!
— Вдохновляешь? — Роман горько усмехнулся, обводя взглядом грязную посуду в раковине и засохший плов. — На что? На то, чтобы сдохнуть от инфаркта в сорок лет на складе у Борисова? Ты не вдохновляешь, Крис. Ты высасываешь жизнь. Ты заставила меня предать отца, уйти в грязь, а теперь ты же меня в этой грязи и топишь.
— Если ты такой умный, то почему такой бедный? — ядовито бросила она, разворачиваясь к выходу. — Спи на диване. От тебя воняет дешевым табаком и неудачей. И не смей заходить в спальню, пока не придумаешь, где взять деньги на нормальный отпуск. Я не собираюсь гнить в городе всё лето из-за твоей никчемности.
Она ушла, громко шаркая тапками. Роман остался на кухне один. На столе лежал тощий конверт — цена его мужского эго, которое растоптали дважды: сначала на работе, а теперь дома. Он понимал, что это тупик. Ловушка захлопнулась. Он был на дне, и снизу уже даже не стучали — снизу просто поджигали пол.
Роман сидел в своей старой машине, припаркованной у подъезда, и смотрел в экран телефона. Стекло покрылось ледяной коркой, печка едва грела, выплевывая затхлый воздух, но выходить наружу не хотелось. В новостной ленте корпоративного вестника холдинга, на который он так и не подписался официально, но который по инерции читал, красовалось фото. На нем улыбающийся парень, его бывший однокурсник Игорь, пожимал руку отцу Романа. Заголовок кричал: «Новый директор филиала: амбициозные планы и рекордный старт». В тексте мелким шрифтом упоминалось о «приветственном бонусе» и служебной квартире в центре. Игорь сиял. Он выглядел как человек, который выиграл жизнь в лотерею.
Роман перевел взгляд на свое отражение в зеркале заднего вида. Щетина, которую он не брил три дня, потухший взгляд, дешевая куртка, купленная на распродаже пять лет назад. Он чувствовал себя пустым местом. Не мужчиной, не специалистом, а функцией. Функцией по добыче недостаточного количества денег. Он заглушил двигатель, и тишина в салоне показалась оглушительной. Нужно было идти домой. Туда, где его ждали не ужин и уют, а очередной раунд борьбы за выживание.
Он поднялся на этаж, долго возился с ключом — замок заедало, но денег на смену личинки не было. Когда дверь наконец поддалась, его встретил запах пригоревшего молока и стойкое ощущение враждебности. Кристина сидела на кухне. Перед ней лежала квитанция за коммунальные услуги. Розовый листок бумаги, который в их нынешнем положении весил больше, чем могильная плита.
— Ты видел счета? — вместо приветствия спросила она. Голос был сухим, ломким, лишенным каких-либо эмоций, кроме раздражения. — Нам подняли тарифы. За отопление пришло семь тысяч. У меня на карте осталось двести рублей. Ты принес что-нибудь?
Роман молча прошел мимо неё, открыл холодильник, достал бутылку дешевого пива и с громким шипением открыл её. Сделал глоток. Горькая жидкость обожгла горло, но легче не стало.
— Я спрашиваю, ты принес деньги? — Кристина повернулась, и в её глазах вспыхнул злой огонек. — Или ты опять будешь рассказывать про тяжелую судьбу независимого работника?
— Денег нет, — спокойно ответил Роман, глядя ей прямо в переносицу. — Борисов оштрафовал отдел. Очередная недостача на складе. Повесили на всех. Я получу остаток через две недели. Пятнадцать тысяч.
— Пятнадцать тысяч… — она повторила эту цифру, пробуя её на вкус, словно гнилой фрукт. — Ты смеешься? Рома, нам платить за квартиру. Мне нужны сапоги, мои протекают. Ты предлагаешь мне ходить в пакетах? Ты вообще понимаешь, в какой заднице мы находимся?
— Понимаю, — он кивнул и швырнул телефон на стол экраном вверх. Там все еще светилась фотография Игоря. — Посмотри. Это Игорь. Он занял то место, от которого я отказался. Знаешь, какой у него бонус за подписание контракта? Два миллиона рублей. Сразу. И корпоративная квартира. И машина. И никакой ипотеки.
Кристина мельком глянула на экран, и её лицо перекосило. Это была не зависть, это была чистая, концентрированная ненависть.
— И зачем ты мне это показываешь? — прошипела она. — Чтобы потыкать меня носом? Чтобы сказать: «Смотри, какой я был дурак, что послушал жену»?
— Именно, — Роман сделал еще глоток. — Я показываю тебе цену твоей «независимости». Два миллиона, Кристина. Мы могли бы сейчас выбирать мебель в новую квартиру. А вместо этого мы выбираем, что купить: еду или оплатить коммуналку. Ты хотела свободы от моей семьи? Получай. Это она и есть. Свобода от денег, от перспектив, от нормальной жизни. Наслаждайся. Дыши полной грудью.
— Ты жалок, — она встала, опрокинув стул. — Ты винишь меня в своей слабости. Если бы ты был мужиком, ты бы нашел другую работу, не у отца и не на этой помойке! Ты бы прогрыз землю! А ты просто сдался и теперь упиваешься своим горем, делая меня крайней.
— Я не виню тебя, — Роман говорил тихо, но каждое слово падало, как камень. — Я презираю тебя, Кристина. И себя презираю за то, что повелся на твои манипуляции. Тебе не нужна была независимость. Тебе нужна была власть. Ты просто боялась, что с деньгами отца я стану сильнее тебя. Что я перестану быть удобным домашним псом, которым можно помыкать. Ты предпочла утопить нас обоих в дерьме, лишь бы сохранить контроль.
— Да как ты смеешь! — она задохнулась от возмущения, лицо пошло красными пятнами. — Я хотела, чтобы мы были семьей! Сами по себе!
— Мы не семья, — оборвал её Роман. — Семья — это поддержка. А ты — паразит. Ты соседка, которая живет за мой счет и постоянно недовольна качеством обслуживания. Ты кричала о гордости, когда я нес в дом большие деньги. Но как только начались трудности, твоя гордость испарилась. Теперь ты готова сожрать меня за пару тысяч рублей. Где твои принципы, Кристина? Почему ты не идешь работать? Иди, покажи мне мастер-класс по заработку. В «Пятерочку» кассиром, например. Там тоже независимость.
Кристина замерла. Её губы дрожали, но она не плакала. В этом доме слезы давно закончились. Осталась только сухая, растрескавшаяся злоба.
— Я не пойду работать кассиром, — процедила она сквозь зубы. — Я не для этого замуж выходила.
— Вот оно, — Роман усмехнулся, и эта улыбка была страшнее любого крика. — Ты выходила замуж за комфорт. За перспективы. За сына богатого папы. А получила просто Рому. И этот «просто Рома» тебе не нужен. Ты меня не любишь, Крис. Ты любишь тот образ жизни, который я мог тебе дать, но не дал, потому что ты сама запретила. Ирония, правда?
— Заткнись, — прошептала она. — Просто заткнись.
— Я заткнусь. Мне вообще больше не о чем с тобой говорить. С этого дня бюджет раздельный. Я оплачиваю половину квартиры и покупаю себе еду. Свои сапоги, своих косметологов и свои хотелки ты оплачиваешь сама. Ищи работу, занимай у мамы, продавай почки — мне плевать. Добро пожаловать во взрослую жизнь, дорогая. Ту самую, независимую.
Роман встал, забрал пиво и направился в гостиную. Он не хлопнул дверью. Он просто плотно прикрыл её, отрезая себя от женщины, с которой прожил пять лет.
Кристина осталась на кухне одна. Тишина давила на уши. Она смотрела на розовую квитанцию и понимала, что кричать бесполезно. Скандал достиг своего пика и перешел в ту стадию, когда слова уже не нужны, потому что все мосты сожжены дотла. В квартире было холодно. И дело было не в плохом отоплении. Просто в этом доме умерло все, что могло греть. Они остались вдвоем в бетонной коробке — два чужих человека, скованных ипотекой, ненавистью и бессмысленной гордыней, которая стоила им будущего…
