— Да что с этим замком, он словно песком забит, — пробормотала Лера, с силой налегая плечом на обитую дерматином дверь. Ключ проворачивался туго, с противным металлическим скрежетом, которого раньше никогда не было.
Она только что вышла из такси, сжимая в руке выписку из отделения патологии беременности. Две недели капельниц, больничной каши и разговоров шепотом с соседками по палате вымотали её окончательно. Хотелось одного — убедиться, что в квартире, доставшейся от бабушки, всё в порядке, проверить показания счетчиков, забрать деньги у квартирантов — тихой семейной пары аспирантов, и поехать домой спать. Аспиранты были идеальными жильцами: платили день в день, ходили в тапочках и боялись громко чихнуть.
Дверь наконец поддалась и распахнулась, но вместо запаха старого паркета и легкой затхлости нежилого помещения, в лицо Лере ударила густая, теплая волна вони. Пахло так, словно кто-то умер в бочке с дешевым пивом, а потом эту бочку прокурили самым едким табаком.
— Мать честная… — выдохнула Лера, зажимая нос рукавом пуховика.
В прихожей, где раньше стояла аккуратная обувница, валялась гора грязной обуви. Громоздкие ботинки с засохшими комьями грязи, стоптанные кроссовки, какие-то резиновые шлепанцы. На полу темнели липкие разводы, тянущиеся от порога вглубь коридора. Лера, стараясь не наступать на пятна, прошла на кухню.
За столом, застеленным её любимой клеенчатой скатертью с подсолнухами, сидел её муж, Витя. Перед ним стояла батарея пустых бутылок из-под «Жигулевского», а в руках он держал надкушенный кусок какой-то заветренной колбасы. Вид у него был по-домашнему расслабленный, словно он находился не в чужой квартире, сданной в аренду, а у себя на диване перед телевизором.
— О, Леруся! — Витя даже не поперхнулся, увидев жену. Он широко улыбнулся, обнажая зубы с застрявшим куском колбасы. — А ты чего так рано? Врачи же вроде до пятницы грозились держать. Я думал, ты позвонишь, я бы встретил.
— Витя, что здесь происходит? — Лера обвела взглядом кухню. В раковине горой громоздилась посуда, на плите пригорела какая-то каша, а на подоконнике, прямо в горшке с бабушкиным фикусом, торчали окурки, как маленькие надгробные памятники. — Где ребята? Где Саша с Мариной? Почему здесь так воняет?
Витя неспешно дожевал, вытер жирные пальцы о свои спортивные штаны и махнул рукой в сторону гостиной.
— Да съехали твои ботаники. Скучные они, Лер. Душные. Я им сказал, что квартира нужна, они и свалили.
— Как съехали? — Лера почувствовала, как внутри начинает закипать холодная злость. — У нас договор до конца года. Они платили вперед. Ты что, выгнал их?
— Ну зачем сразу «выгнал»? Попросил освободить помещение по семейным обстоятельствам. Ситуация, понимаешь, критическая. Человеку помощь нужна.
Из гостиной донесся утробный, раскатистый храп, от которого, казалось, задребезжали стекла в серванте. Лера, не разуваясь, прошла в комнату.
На старинном, бархатном диване, который бабушка берегла как зеницу ока, накрывшись с головой чьей-то грязной курткой, спало тело. Из-под куртки торчали волосатые ноги в дырявых носках. Рядом на полу стоял таз, содержимое которого лучше было не рассматривать, и валялись коробки из-под пиццы.
— Это что? — тихо спросила Лера, чувствуя, как пульс начинает стучать в висках.
Витя подошел сзади и положил тяжелую руку ей на плечо. От него разило перегаром так сильно, что у Леры закружилась голова.
— Тише ты, не шуми. Колян только уснул, ночь тяжелая была, — зашептал Витя доверительно. — У него, Лер, трагедия. Жена, стерва, выгнала. Просто на улицу, представляешь? Зимой! Человек без крыши над головой остался. Ну я ему и сказал: «Брат, не дрейфь, есть хата, перекантуешься пока».
Лера сбросила его руку с плеча, словно это была ядовитая змея. Она смотрела на мужа и не узнавала его. Этот одутловатый, небритый мужчина с мутными глазами казался ей совершенно чужим.
— Ты выгнал платящих жильцов, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла она, — чтобы поселить здесь Коляна? Этого вечно пьяного паразита, который у тебя на свадьбе скатерть прожег?
— Не называй его так! — Витя нахмурился, в его голосе появились обиженные нотки. — У Коли сложный период. Душевный кризис. Ему поддержка нужна, мужское плечо, а не твои эти мещанские разборки. Деньги — дело наживное, Лер. А дружба — это святое.
— Деньги наживное? — Лера рассмеялась, но смех вышел похожим на кашель. — Витя, мне через четыре месяца рожать. Нам коляску покупать не на что, ты второй месяц работу ищешь, лежа на диване! Эти двадцать тысяч с аренды — единственное, на что мы сейчас живем и откладываем! А ты… ты просто взял и перекрыл нам кислород ради того, чтобы бухать здесь с Коляном?
— Ну, началось, — Витя закатил глаза и потянулся за недопитой бутылкой, стоящей на журнальном столике. — Я же говорю — временно. Встанет он на ноги, устроится куда-нибудь… может быть. Чего ты кипишуешь? Квартира стоит, есть не просит.
Лера смотрела на грязное пятно на обоях над головой спящего Коляна. Смотрела на Витю, который с жадностью присосался к горлышку бутылки. В её голове сложился пазл. Всё это время, пока она лежала под капельницами, борясь за их ребенка, он здесь устраивал притон.
— Ты сдал мою квартиру, которую я получила в наследство от бабушки, своему другу-алкашу за бесплатно, пока я легла в больницу на сохранение! Ты говоришь, что Коляну негде жить, и я должна войти в положение?! А то, что это мой единственный пассивный доход, тебе плевать? Собирай вещи и иди жить к Коляну на коврик, потому что я еду туда с полицией вышвыривать вас обоих!
Витя медленно поставил бутылку на стол. Громкий стук стекла о дерево прозвучал как выстрел. Его лицо из добродушно-расслабленного превратилось в злое и колючее.
— Рот закрой, — процедил он сквозь зубы. — Ты на кого голос повышаешь, истеричка? Я муж, я решил. Коля будет жить здесь столько, сколько надо. А ты поезжай домой, успокойся, попей валерьянки. И не смей мне тут указывать. Квартира общая, мы в браке. Мой друг — значит, и твой гость. Имей уважение.
Лера смотрела на мужа, и ей казалось, что она видит его впервые. Словно спала пелена, сотканная из привычки, страха одиночества и надежды на «стерпится-слюбится». Перед ней сидел не партнер, с которым она собиралась растить ребенка, а наглый, самоуверенный захватчик, искренне уверенный в своей правоте.
— Общая? — переспросила Лера, и её голос упал до опасного, вибрирующего шепота. Она сделала шаг к столу, нависая над Витей. — Ты, кажется, забыл, Витя, что по закону имущество, полученное в наследство, разделу не подлежит. Это мои стены. Мой пол. И этот стол, который ты залил пивом, тоже мой. Ты здесь прописан только по моей доброй воле, чтобы тебе было удобнее работу искать. Которую ты, кстати, так и не нашел.
Витя поморщился, словно от зубной боли, и демонстративно почесал живот под растянутой майкой.
— Ты стала мелочной, Лера. Просто до тошноты меркантильной, — с укоризной произнес он, качая головой. — Я тебе про душу говорю, про человеческое отношение, а ты мне — про законы. Фу, противно слушать. Мы с Коляном с первого класса вместе. Он мне в армии посылки слал, когда мать болела! А ты… ты готова удавиться за эти несчастные копейки, которые тебе студенты платили.
— Эти «копейки» — двадцать тысяч рублей в месяц! — рявкнула Лера, чувствуя, как от возмущения перехватывает дыхание. — Это пачка подгузников, еда, коммуналка! Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты вышвырнул людей, с которыми у нас был договор! Ты хоть понимаешь, что они могут в суд подать? Или ты думаешь, что твоя «мужская дружба» оплатит мне штрафы и неустойку?
Витя фыркнул, отламывая еще кусок колбасы.
— Ой, не нагнетай. Никуда они не подадут, я им сказал, что у нас форс-мажор. Трубу прорвало, крыша поехала — неважно. Ушли тихо, как мыши. А деньги… Лер, ну что ты зациклилась? Деньги — дело наживное. Сегодня нет, завтра — миллион. Колян оклемается, устроится охранником или грузчиком, отдаст он тебе всё. Может быть. Потом. Главное сейчас — человека спасти. Он же на грани, Лер! У него депрессия!
Лера обвела взглядом кухню. В углу, где раньше стояла сушилка для белья, теперь громоздились какие-то баулы, из которых торчало грязное тряпье. На столе, среди бутылок, она заметила вскрытую банку с маринованными огурцами. Теми самыми, которые крутила её бабушка за месяц до смерти. Последние три банки Лера берегла на Новый год, как память.
— Вы сожрали бабушкины огурцы? — тихо спросила она, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— Ну а что, закусывать чем-то надо было, — равнодушно пожал плечами Витя. — Не жмись, Лер. Жратва — она для того, чтобы её есть. Колян голодный пришел, два дня не ел ничего. Мне что, надо было смотреть, как друг загибается, пока у тебя в кладовке запасы гниют? Ты вообще, я смотрю, жадная стала. Не по-христиански это.
— Ты дал ему ключи? — вдруг спросила Лера, заметив на краю стола связку с незнакомым брелоком в виде открывашки.
Витя замер с куском огурца во рту, потом медленно прожевал и отвел взгляд.
— Ну дал. А как иначе? Мне что, швейцаром работать, дверь ему открывать каждый раз, когда он курить ходит? Или когда за добавкой бегает? Человек здесь живет теперь, ему свободный доступ нужен.
Лера почувствовала, как земля уходит из-под ног. Ключи. Он отдал ключи от её квартиры, где лежали её вещи, вещи её покойной бабушки, постороннему, вечно пьяному мужику.
— Ты отдал комплект, который был у квартирантов? — уточнила она ледяным тоном.
— Нет, тот я не нашел, они, походу, с собой утащили, гады, — отмахнулся Витя. — Я ему твои запасные отдал, которые в серванте лежали.
— Ты рылся в моих вещах? — Лера схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Ноги стали ватными. — Ты лазил в бабушкин сервант, куда я просила не лезть? Там же документы, там фотографии…
— Да нужны мне твои фотографии столетней давности! — взорвался Витя, ударив ладонью по столу так, что бутылки звякнули. — Я искал ключи! Потому что я здесь хозяин, такой же, как и ты! И я имею право распоряжаться ресурсами семьи! Если другу нужна помощь, мы помогаем. Всё! Точка! А ты ведешь себя как истеричка. Пришла, воняешь тут, настроение портишь. Лучше бы в магазин сходила, пиво кончилось, а Коляну похмелиться надо будет, как проснется.
Лера смотрела на него и понимала, что пропасть между ними уже не перепрыгнуть. Она видела перед собой не мужа, а паразита, который нашел себе удобного хозяина и теперь подселял к нему своих собратьев. Он не просто пустил друга переночевать. Он создал здесь, в её чистой, уютной квартире, свой маленький филиал ада, где действовали его законы: закон бутылки, закон лени и закон тотального неуважения к чужому труду.
— В магазин? — переспросила она, и на её губах появилась странная, кривая ухмылка. — Ты хочешь, чтобы я, беременная жена, пошла за пивом твоему собутыльнику, который спит на моем диване в грязных штанах?
— Ну а что такого? — искренне удивился Витя. — Тебе всё равно гулять полезно, врачи говорят. А нам мужикам расслабиться надо. Стресс снимаем. Ты же должна понимать. Будь мудрее, Лер. Женская мудрость — она в терпении.
В этот момент из комнаты раздался хриплый кашель, переходящий в стон.
— Ви-и-итя… — донеслось сиплое, прокуренное блеяние. — Витёк… трубы горят… есть чё?
Витя тут же подобрался, лицо его приняло озабоченное выражение.
— Слышишь? Плохо человеку, — он укоризненно посмотрел на Леру. — А ты тут про огурцы свои заладила. Эгоистка.
Лера молча развернулась и пошла в коридор. Но не к выходу. Она направилась к шкафу-купе, где хранились хозяйственные принадлежности. В её движениях больше не было суеты или растерянности. Только холодная, механическая решимость хирурга, который понял, что терапия бесполезна и нужно резать. Резать по живому, без наркоза, чтобы спасти остальной организм.
Звук шаркающих ног по линолеуму был похож на шуршание наждачной бумаги. В дверном проеме кухни возник Колян. Зрелище было поистине жалким и отталкивающим одновременно. Он стоял в одних застиранных, когда-то серых, а теперь неопределенного бурого цвета семейных трусах, которые висели на его тощих бедрах, как флаг на безветрии. Волосатая грудь вздымалась тяжело и со свистом, лицо, опухшее и покрытое красными пятнами, напоминало перезревшую, вот-вот лопнувшую помидорину.
Амбре, исходившее от него, казалось, обрело физическую плотность, вытесняя из кухни остатки кислорода. Это была смесь застарелого пота, перегара и чего-то кислого, немытого.
— Чего разорались-то? — прохрипел он, щурясь от тусклого света кухонной лампы. — Башка раскалывается, как будто по ней кувалдой дали… Витёк, есть поправить здоровье? Трубы горят, спасу нет.
Он, не стесняясь, запустил руку в трусы и с наслаждением почесался, громко шмыгнув носом. Казалось, присутствие посторонней женщины — хозяйки квартиры — его нисколько не смущало. Для него Лера была лишь досадным шумом, мешающим похмельному анабиозу.
— О, Колян, проснулся! — Витя тут же встрепенулся, в его голосе зазвучала заискивающая суетливость. Он подскочил со стула, словно адъютант перед генералом. — Сейчас, брат, сейчас сообразим. Тут вот… Лера приехала. Сюрприз, так сказать.
Колян наконец сфокусировал мутный взгляд на Лере. Его глаза, маленькие и красные, скользнули по ее фигуре, задержавшись на округлившемся животе под пальто. Губы растянулись в сальной, неприятной ухмылке, обнажив желтые прокуренные зубы.
— А-а-а, хозяйка медной горы пожаловала, — протянул он, плюхаясь на единственный свободный стул, который жалобно скрипнул под его весом. — Ну здорово, мать. Чего такая хмурая? Витёк говорил, ты в больничке чалилась. Выпустили? А чё с собой не принесла ничего? Мы тут с братаном бедствуем, гуманитарная помощь не помешала бы.
Лера молчала. Она смотрела на этого человека и чувствовала, как внутри неё умирает последняя капля жалость или сомнения. Это было даже не отвращение, а какая-то брезгливая, ледяная ясность. Будто она смотрела на огромного, жирного таракана, который нагло ползет по обеденному столу.
— Ты кто такой? — тихо спросила она, не глядя на мужа.
— Я-то? Я Николай, друг семьи, так сказать, — он хохотнул и потянулся к пачке сигарет Вити. — А ты, я смотрю, дерзкая. Витёк, твоя баба с характером. Ты бы её воспитал, что ли. А то стоит, смотрит как на врага народа. Налей ей тоже, может, добрее станет. Хотя ей нельзя, она ж пузатая… Гы-гы.
— Коля, ну зачем ты так, — вяло промямлил Витя, но даже не попытался одернуть друга. Вместо этого он виновато посмотрел на жену. — Лер, ну он же шутит. У человека стресс, жена выгнала, жизнь под откос. Ты бы хоть чаю предложила, а не стояла столбом.
Лера медленно перевела взгляд с одного «страдальца» на другого. Перед ней сидели два совершенно одинаковых существа. Витя, её муж, отец её будущего ребенка, сейчас ничем не отличался от этого деградировавшего алкоголика. Он так же сидел в грязи, так же оправдывал скотство «стрессом» и так же ждал, что женщина сейчас метнется обслуживать их прихоти.
Она развернулась и пошла в гостиную. Ей нужно было увидеть масштаб бедствия.
В комнате царил полумрак, шторы были плотно задернуты. Но даже в темноте она увидела то, от чего сердце пропустило удар. Бабушкино кресло. То самое, винтажное, с бархатной обивкой глубокого изумрудного цвета, на котором бабушка любила читать по вечерам. Кресло стояло у окна. На его спинке висели грязные носки, а на сиденье расплылось огромное, жирное пятно, похожее на след от опрокинутой шпротной консервы. Масло впиталось глубоко в ткань, навсегда уничтожив благородный бархат. Рядом на подлокотнике был прилеплен комок жвачки.
Лера подошла ближе и провела пальцем по деревянному подлокотнику. Палец стал липким.
— Вы испоганили кресло, — произнесла она в пустоту. Голос её был абсолютно ровным, лишенным эмоций.
Сзади послышались шаги. Витя вошел в комнату, держа в руках пустую бутылку.
— Да чё ты завелась с этим старьем? — раздраженно бросил он. — Ну пролили немного, подумаешь. Химчистку вызовем, отмоют. Или чехол купим. Колян просто ел, рука дрогнула. Человек расстроен, руки трясутся! Ты вместо того, чтобы вещи жалеть, лучше бы в положение вошла.
— В положение? — Лера обернулась. В полумраке её глаза блестели холодной сталью.
— Ну да! — Витя всплеснул руками. — Другу плохо! Мы тут сидим без копейки, сушняк дикий. Ты бы сгоняла в магазин, а? Возьми пивка, пельменей нормальных, а то мы на этой колбасе уже желудки посадили. И приготовь пожрать. А мы пока с Коляном покурим, перетрем за жизнь. Тебе всё равно полезно двигаться.
Он говорил это абсолютно серьезно. В его картине мира это было нормально: беременная жена, только что из больницы, должна идти обслуживать его пьяного друга, который только что уничтожил её имущество и оскорбил её.
— Значит, пельменей? — переспросила Лера.
— И майонез возьми, Колян с майонезом любит, — добавил Витя, уже разворачиваясь, чтобы уйти обратно на кухню к своему «брату». — Давай, Лерчик, одна нога здесь, другая там. Не будь букой.
Лера осталась одна посреди разгромленной комнаты. Она смотрела на пятно на кресле, и странное спокойствие накрывало её. Больше не было вопросов. Не было сомнений. Не было попыток понять или поговорить. Разговоры закончились в тот момент, когда этот чужой мужик в грязных трусах назвал её «пузатой», а её муж промолчал.
Она вышла в коридор, открыла шкаф-купе и достала с верхней полки упаковку больших, плотных черных мешков для строительного мусора. На 120 литров. Самые прочные.
— Майонез, говоришь? — прошептала она, разрывая упаковку. — Сейчас вам будет полное обслуживание. По высшему разряду.
Она расправила первый мешок. Пластик хищно шуршал в тишине квартиры. Лера направилась в спальню, где, как она знала, лежали вещи Вити. Времени на сентиментальность не осталось. Началась зачистка территории.
Шуршание плотного полиэтилена в тишине спальни звучало зловеще, как звук застегивающегося патологоанатомического мешка. Лера распахнула шкаф, где висели вещи Вити. Она не разбирала, что берет. Рука механически хватала вешалки, срывала с них рубашки, джинсы, свитера и комком трамбовала их в черное нутро пакета.
Любимая толстовка мужа полетела вслед за его парадным костюмом. Туда же отправились носки, найденные под кроватью, и коробка с его игровой приставкой, стоящая в углу. Лера работала быстро, безжалостно, с пугающей эффективностью. В её движениях не было истерики, только холодная, расчётливая брезгливость, с какой хозяйка выметает из углов накопившуюся за годы пыль.
Наполнив первый мешок до отказа, она затянула пластиковые завязки тугим узлом и потащила его в гостиную. Мешок был тяжелым, он глухо ударялся о косяки, но Лера не чувствовала веса. Адреналин бурлил в крови, придавая ей силы, о которых она и не подозревала.
В гостиной она распахнула второй мешок.
— Э, ты чего творишь? — Витя появился в дверях с недоеденным бутербродом в руке. Его глаза округлились, когда он увидел, как Лера сгребает со стола всё подряд: пустые бутылки, пепельницу, полную окурков, и грязные коробки из-под пиццы.
Всё это мусорное ассорти полетело прямо в мешок, где уже лежали зимние ботинки Вити.
— Ты рехнулась?! — заорал он, роняя бутерброд на пол. — Это мои «Тимберленды»! Ты что, смешала их с окурками?! Лера, стой!
Он бросился к ней, пытаясь вырвать мешок, но Лера резко развернулась, выставив перед собой руку. В её руке была тяжелая, увесистая стеклянная пепельница, которую она еще не успела выкинуть.
— Шаг назад, — произнесла она тихо, но в её голосе было столько стали, что Витя невольно отшатнулся. — Если ты сейчас ко мне прикоснешься, я разобью тебе лицо этой пепельницей. Я не шучу, Витя. Я беременная, у меня справка есть, мне за состояние аффекта ничего не будет. А ты будешь ходить со шрамами.
Витя замер, тяжело дыша. Он видел этот взгляд — взгляд загнанного зверя, который перестал бояться и приготовился атаковать.
— Ты больная… — прошептал он, пятясь. — Ты реально больная. Гормоны в башку ударили?
Лера не ответила. Она швырнула пепельницу в мешок — раздался звон разбитого стекла — и продолжила зачистку. Она схватила куртку Коляна, от которой разило потом, и с отвращением запихнула её туда же. Следом полетели его штаны, валявшиеся на полу.
— Эй, хозяйка! — подал голос Колян, который, шатаясь, выполз на шум. Он всё еще был в трусах, держась рукой за косяк. — Там в куртке сиги были! И зажигалка зипповская! Ты чё беспределишь?
— Одевайся, — скомандовала Лера, не глядя на него. — У тебя ровно две минуты, чтобы натянуть свои вонючие штаны и исчезнуть. Иначе пойдешь в трусах. Время пошло.
Она подтащила оба огромных мешка к входной двери. Пластик царапал пол, оставляя следы на пыльном паркете, но Лере было плевать.
— Лера, успокойся, давай поговорим! — Витя попытался сменить тактику, включив голос разума. — Ну погорячилась, ну с кем не бывает. Мы сейчас всё уберем. Колян уйдет… завтра. Ну нельзя же так, на ночь глядя! Это не по-людски!
Лера распахнула входную дверь настежь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в спертую атмосферу квартиры.
— Выход там, — она указала рукой на лестницу. — Сначала летят вещи. Потом летите вы.
Она с силой, на которую только была способна, вытолкнула первый мешок за порог. Он с грохотом покатился по ступеням пролета вниз.
— Мои ботинки! — взвизгнул Витя, глядя, как его имущество кувыркается по бетону. — Ты сука, Лера! Ты конченая сука!
— Второй пошел! — Лера пнула второй мешок, в котором звенели бутылки и хрустела приставка.
Колян, поняв, что шутки кончились и его сейчас реально вышвырнут голым на мороз, судорожно натягивал джинсы, прыгая на одной ноге.
— Витёк, валим! Она бешеная! — сипел он, пытаясь попасть в штанину. — Ментов вызовет, еще закроют!
Витя стоял в прихожей, багровый от ярости. Его кулаки сжимались и разжимались. Ему хотелось ударить, хотелось разнести здесь всё, но страх перед этой новой, незнакомой Лерой был сильнее. Он схватил с вешалки свою куртку, натянул кроссовки, не завязывая шнурков.
— Значит так, да? — прошипел он, брызгая слюной. — Из-за шмоток, из-за бабок ты семью разрушила? Променяла мужа на свои принципы? Да кому ты нужна будешь, с прицепом своим? Думаешь, я вернусь? Думаешь, я прощу это унижение?
— Я не думаю, Витя. Я знаю, — Лера стояла, опираясь спиной о косяк открытой двери. Ей было тяжело, спина ныла, но она не показывала слабости. — Ты не вернешься, потому что у тебя нет ключей. А замки я поменяю через час.
— Да пошла ты! — рявкнул Витя. — Пойдем, Колян. Нечего нам тут делать, в этом гадюшнике. Найдем нормальное место, где мужиков уважают.
Колян, уже одетый, подхватил под мышку какой-то пакет с недопитым пивом, который чудом уцелел, и бочком протиснулся мимо Леры, стараясь её не задеть.
— Стерва, — бросил он ей в лицо, проходя мимо. Перегар ударил в нос в последний раз.
Лера смотрела, как два ссутулившихся силуэта спускаются по лестнице, подбирая свои мешки. Витя что-то орал про суды и раздел имущества, пиная пакет с вещами, Колян поддакивал, прижимая к груди пиво. Они выглядели жалко и нелепо в этом полумраке подъезда — два взрослых неудачника, которые так и не повзрослели.
Лера захлопнула дверь. Лязг замка прозвучал как финальный аккорд. Она дважды повернула щеколду, затем накинула цепочку.
Тишина.
В квартире всё еще воняло прокисшим пивом и чужим потом. На полу валялись ошметки грязи. Но это была её грязь. И её квартира. Лера медленно сползла по двери на пол, но не заплакала. Слез не было. Было только огромное, звенящее чувство облегчения, будто ей только что удалили огромную злокачественную опухоль, которая медленно высасывала из неё жизнь.
Она поднялась, прошла на кухню и распахнула окно настежь. Морозный воздух ворвался внутрь, выметая смрад перегара. Лера глубоко вдохнула. Пахло снегом, зимой и свободой. Внизу, у подъезда, слышался мат Вити и звон разбитой бутылки. Но эти звуки доносились уже из другой, чужой жизни, к которой она больше не имела никакого отношения…
