— Ты сидишь ночами над тетрадками за копейки? Ты мужик или волонтер? Ленкин муж на стройке плитку кладет и получает в три раза больше! Бросай свою школу, иди на стройку, таскай мешки, мне нужны деньги на шубу! — прошипела Наталья, входя на кухню и с грохотом ставя тяжелую сумку на табурет.
Дмитрий даже не вздрогнул. Он привык. Красная ручка замерла над сочинением Петрова из 8 «Б», где тот снова перепутал Куликовскую битву с Ледовым побоищем. Часы над холодильником показывали половину двенадцатого ночи, а стопка непроверенных работ, казалось, только росла, как снежный ком. На кухне пахло остывшим чаем и безысходностью, которая в последнее время стала их постоянным жильцом.
— Наташ, давай не начинай, а? — устало попросил он, не поднимая покрасневших от напряжения глаз. — Конец четверти. Мне оценки выставлять завтра, завуч голову оторвет, если ведомости не сдам вовремя.
— Завуч ему голову оторвет! — передразнила жена, нависая над ним всей своей массой. От неё пахло холодной улицей и чужими дорогими духами — видимо, снова с Ленкой встречалась в кафе. — А то, что жене ходить не в чем, тебе голову не отрывает? Я сегодня с ней виделась. Знаешь, куда они с Витькой на выходные летят? В Эмираты! Потому что Витька — мужик. Он плитку кладет, руками работает, спину гнет за реальные бабки, а не за твое «спасибо» от Министерства образования.
Дмитрий снял очки и потер переносицу. Эти разговоры стали таким же обязательным вечерним ритуалом, как чистка зубов. Только зубы от этого становились чище, а на душе становилось всё гаже.
— Витя твой здоровье там оставит к сорока годам, — тихо, стараясь говорить спокойно, заметил Дмитрий. — А я преподаю историю. Я детям знания даю, учу их думать. Это призвание, Наташа, понимаешь? Не всё деньгами меряется. У меня категория, надбавки скоро будут…
— Надбавки?! — взвизгнула Наталья так, что задребезжала ложка в пустой чашке на столе. — Ты эти жалкие крохи надбавками называешь? Я сегодня сапоги зимние смотрела в витрине. Знаешь сколько стоят? Весь твой аванс! А мы жрем макароны по акции, потому что у тебя, видите ли, «призвание»! Ты в магазин когда последний раз заходил, цены видел?
Она схватила со стола почетную грамоту в дешевой пластиковой рамке, которую Дмитрий принес неделю назад, гордый, как мальчишка. «Учитель года» — гласили золотые буквы. Для него это было признание заслуг, бессонных ночей и нервов, потраченных на чужих оболтусов.
— Вот этим я должна за квартиру платить? Этим? — она потрясла рамкой перед его носом, едва не задев очки. — Или я должна в это завернуться, чтобы не мерзнуть на остановке? Ленкин муж на стройке плитку кладет и получает в три раза больше. Бросай свою школу, иди на стройку, таскай мешки, мне нужны деньги на шубу, а не твоя грамота, Учитель года! — возмущалась жена, распаляясь всё больше.
С этими словами Наталья швырнула грамоту на стол, стекло жалобно хрустнуло, а затем резким движением руки, словно смахивая крошки, она скинула стопку ученических работ со стола. Тетради разлетелись веером по грязному линолеуму, попадая под холодильник и кухонный уголок. Некоторые раскрылись, являя миру красные чернила и детские каракули.
— Наташа, ты что творишь? — Дмитрий вскочил, глядя на результаты своего трехчасового труда, валяющиеся в пыли под ногами.
— Я тебе глаза открываю! — рявкнула она, уперев руки в боки. — Надоело! Я не нанималась жить с нищебродом. Ты здоровый лось, метр восемьдесят, а сидишь, бумажки перекладываешь за три копейки. Стыдно людям в глаза смотреть. Меня спрашивают, кем муж работает, а мне сказать стыдно, что он училка! Училка, Дима! Это бабская профессия, а ты мужик!
Дмитрий присел на корточки, собирая тетради. Руки у него предательски подрагивали, но не от страха, а от глухой, бессильной обиды, которая комом встала в горле.
— Я не могу на стройку, — глухо сказал он снизу вверх, не глядя на жену. — У меня грыжа межпозвоночная, ты же знаешь. Врачи запретили тяжести поднимать больше пяти килограмм.
— Ой, да не смеши меня! Грыжа у него. У всех грыжа! — фыркнула Наталья, брезгливо перешагивая через мужа, чтобы налить себе воды. — У Витьки тоже спина болит, и колени крутит, и ничего, не развалился. Но он терпит. Потому что он семью кормит, он добытчик. А ты себя жалеешь. Нежный какой выискался, интеллигенция вшивая.
Она залпом выпила воду и со стуком поставила стакан на мойку, словно ставя точку в споре.
— Завтра же иди и пиши заявление. Или заявление, или я не знаю что… Но жить я так больше не буду. Мне тридцать лет, Дима! Я хочу жить сейчас, носить шубу сейчас, а не когда ты там на свою пенсию директорскую выйдешь и будешь песок сыпать. Вакансия на складе у Витькиной конторы открыта. Разнорабочий. Платят шестьдесят тысяч на старте плюс переработки. Завтра пойдешь и узнаешь.
— Но я люблю свою работу, — попытался возразить Дмитрий, прижимая к груди спасенные тетради, словно это было самое дорогое, что у него осталось.
— А я люблю хорошо кушать и красиво одеваться. Выбирай, что тебе важнее: чужие спиногрызы или родная жена. И учти, мое терпение лопнуло. Я не шучу.
Дмитрий смотрел на неё и понимал, что она действительно не шутит. В её глазах не было ни капли сочувствия, только холодный расчет и раздражение от того, что он занимает место на кухне и не приносит прибыли.
На следующий день Дмитрий положил заявление на стол директора. Никаких долгих уговоров или сцен прощания не было. В системе образования, как и везде, незаменимых людей нет — есть только неудобные вакансии, которые нужно кем-то закрыть. Директор лишь хмыкнул, подписал бумагу и буркнул что-то про то, что «рыба ищет где глубже», даже не взглянув на своего лучшего историка.
Дмитрий вышел из школы с пустым пакетом, в котором лежала лишь кружка и пара книг. Ему казалось, что он предает не просто профессию, а самого себя, но дома его ждала Наталья, и её ледяной взгляд был страшнее любых мук совести.
Новая жизнь началась не с первого звонка, а с отборного мата прораба Михалыча. Склад стройматериалов встретил Дмитрия холодом, сквозняками и едкой пылью, которая мгновенно забивалась в нос, рот и, казалось, даже в уши. Здесь он больше не был Дмитрием Алексеевичем. Здесь он был просто «эй, ты» или «новенький».
— Чего встал, интеллигент? — орал Михалыч, сплевывая на бетонный пол. — Фура сама себя не разгрузит! Мешки с цементом по пятьдесят кило, давай живее, у нас простой!
Дмитрий сглотнул вязкую слюну и потянулся к первому мешку. Бумажная упаковка была шершавой и ледяной. Когда он поднял тяжесть, в пояснице предупреждающе стрельнуло, но он, стиснув зубы, потащил груз на паллет. К обеду руки тряслись так, что он не мог удержать ложку в столовой, а спина ныла тупой, ноющей болью, которая не отпускала ни на секунду. Вокруг мужики ржали, обсуждали баб и тачки, а он сидел в грязной робе, чувствуя себя чужеродным элементом в этом грубом механизме.
Месяц тянулся бесконечно долго. Каждый вечер он приходил домой, падал на диван и отключался, не в силах даже поговорить. Наталья его не трогала — она ждала. Ждала того единственного дня, ради которого и затеяла весь этот переворот.
День зарплаты наступил. Дмитрий получил на руки конверт — пухлый, тяжелый, совсем не такой, как те жалкие перечисления на карту, что приходили в школе. Шестьдесят пять тысяч. Плюс премия за переработки, которые он брал, чтобы не слышать упреков дома.
Он вошел в квартиру, едва переставляя ноги. От него пахло потом, дешевым табаком (начал курить за компанию с мужиками) и строительной пылью. Наталья встретила его в коридоре. Её глаза хищно блеснули, едва она увидела конверт в его руках.
— Ну? — требовательно спросила она, даже не поздоровавшись.
— Вот, — Дмитрий протянул ей деньги. — Держи. Это всё.
Наталья тут же выхватила конверт, открыла его и принялась пересчитывать купюры прямо в прихожей, слюнявя палец. Её лицо, обычно недовольное, разгладилось, появилось подобие улыбки.
— Семьдесят две? — уточнила она, подняв на него глаза. — Ну вот видишь! Можешь же, когда хочешь быть мужиком, а не размазней! А то заладил: «призвание, дети, школа»… Вот оно, твоё призвание — семью обеспечивать!
— Я устал, Наташ, — глухо сказал Дмитрий, опираясь плечом о стену. Спина горела огнем. — У меня позвоночник рассыпается. Я сегодня чуть не упал с поддоном. Это адский труд, ты не представляешь…
— Ой, не ной, — отмахнулась она, пряча деньги в карман своего домашнего халата. — Все работают, никто не умер. Зато теперь мы можем отложить на шубу. Кстати, я тут прикинула, этих денег маловато будет, если мы хотим в Турцию летом полететь. Ленка говорила, у вас там ночные смены оплачиваются по двойному тарифу.
Дмитрий посмотрел на неё с ужасом.
— Ночные? Наташа, я днем-то еле ноги волочу. Какие ночные? Я сдохну там через неделю.
— Не сдохнешь, — жестко отрезала она, и в голосе её снова зазвенел металл. — Здоровый лоб. Тебе просто лень. Аппетит приходит во время еды, Дима. Раз начал зарабатывать, надо планку повышать, а не останавливаться на достигнутом. Мне не нужен муж, который приносит копейки и ноет. Мне нужен результат.
Она подошла к нему, но не обняла, а лишь брезгливо сморщила нос.
— И иди помойся немедленно. От тебя несет как от бомжа. Всю квартиру мне провонял своей стройкой. Одежду сразу в стирку кидай, не вздумай в комнату в этом заходить.
Дмитрий молча побрел в ванную. Ему хотелось кричать, хотелось швырнуть в неё этим грязным комбинезоном, но сил не было. Он включил воду и посмотрел на себя в зеркало: осунувшееся лицо, серые круги под глазами, въевшаяся в поры цементная пыль. Он превращался в функцию, в банкомат, который должен работать бесперебойно, и никому не было дела до того, что механизм уже начал сбоить. Наталья получила своё, но ей, как и всегда, было мало. Ей нужно было выжать его досуха.
— Ты долго будешь тут валяться и изображать умирающего лебедя? Вставай давай, мне пол помыть надо, разлёгся посреди комнаты, не обойти, не объехать! — голос Натальи ворвался в сознание Дмитрия резким, визгливым скрежетом.
Дмитрий лежал на жестком ковре в гостиной, подтянув колени к животу. Любое, даже микрометровое движение отзывалось в пояснице такой дикой вспышкой боли, будто туда всаживали раскаленный гвоздь и проворачивали его. Это случилось вчера в конце смены. Очередной мешок с цементной смесью, неудачный поворот корпуса, сухой, противный хруст где-то внутри — и ноги просто отказали. Домой его привезли мужики со склада, буквально занесли на этаж, сгрузили в прихожей, как бракованный товар, и уехали.
— Наташа, я не могу встать, — прохрипел он, чувствуя, как на лбу выступает холодная испарина от напряжения. — У меня спину заклинило наглухо. Мне укол нужен, обезболивающее, хоть что-нибудь. Я до туалета ползу пятнадцать минут.
— Ой, да хватит придуриваться! — жена с грохотом отодвинула стул, специально задев его ножку. — Заклинило у него. У всех клинит. Ленкин муж с температурой тридцать девять на объект выходил, когда сроки горели. А ты чуть кольнуло — сразу в лежку. Симулянт несчастный. Лишь бы не работать.
Она прошла мимо, едва не наступив на его руку тапочком. В её поведении не было ни грамма жалости, только раздражение от того, что привычный уклад нарушен. Сломанная вещь в доме всегда бесит: она занимает место, собирает пыль и не выполняет своих функций. Для Натальи муж теперь был именно такой вещью.
— Ты понимаешь, что я не симулирую? — Дмитрий попытался повернуть голову, чтобы видеть её лицо, но спину прострелило так, что он взвыл сквозь зубы. — Я встать не могу физически. Мне, наверное, скорую надо…
— Какую ещё скорую? — взвилась Наталья, замерев с тряпкой в руках. — Чтобы тебя в больничку упекли на месяц? А кто кредит платить будет? Я на шубу уже рассрочку оформила, рассчитывая на твою зарплату! Ты меня в долговую яму решил загнать своей спиной?
Она швырнула тряпку в ведро с грязной водой, брызги полетели на обои.
— На, жри! — Наталья кинула ему блистер с какими-то таблетками. Упаковка ударилась о грудь Дмитрия и соскользнула на пол. — Это ибупрофен, самое лучшее средство. Выпей две штуки и завтра чтобы как штык был на работе. Мне звонил твой Михалыч, спрашивал, где тебя черти носят. Я сказала, что ты приболел немного, но завтра выйдешь. Не смей меня позорить перед людьми.
Дмитрий смотрел на таблетки, лежащие на ворсе ковра, и чувствовал, как внутри что-то умирает окончательно. Не спина, нет. Умирало то последнее, человеческое, что связывало его с этой женщиной.
— Я не выйду завтра, Наташа. Я не могу ходить. Я инвалидом останусь, если сейчас нагрузку дам.
— Инвалидом он останется! — передразнила она, злобно расхаживая по комнате. — А я нищей останусь с таким мужем! Ты о моём будущем подумал? Ты же обещал! «Буду зарабатывать, буду стараться». И что? На месяц тебя хватило? Слабак. Ты просто слабак, Дима. Знала бы я, что ты такой бракованный, в жизни бы за тебя не вышла.
Она подошла к тумбочке, достала листок бумаги и ручку, начала что-то яростно подсчитывать, бубня под нос цифры.
— Квартплата — семь тысяч, кредит — пятнадцать, продукты… Ты понимаешь, что твоих больничных копеек, которые там по белой зарплате начислят, нам даже на еду не хватит? — она ткнула листком в его сторону. — Вот, смотри! Смотри цифры! Это реальность, Дима, а не твои учебники истории. Тут Наполеон не поможет. Тут бабки нужны.
— Продай шубу, — тихо сказал он, закрыв глаза.
В комнате повисла тишина. Не звенящая, не тяжелая, а плотная, ватная тишина перед взрывом.
— Что ты сказал? — переспросила Наталья шепотом, от которого мороз подирал по коже сильнее, чем от сквозняка на складе. — Продать мою шубу? Единственную радость, которую я увидела за годы жизни с тобой? Да ты совсем охренел? Ты хочешь, чтобы я как оборванка ходила, пока ты тут бока отлеживаешь?
Она подлетела к нему и со злостью пнула его в ногу. Больно, обидно, унизительно.
— Чтобы завтра же пошел на работу! Ползком, раком, как хочешь! Не выйдешь — пеняй на себя. Я тебя кормить не нанималась. Лекарства ему дорогие, врачи платные… Перебьешься! Встал и пошел деньги зарабатывать, мужик ты или тряпка половая?
Наталья развернулась и вышла из комнаты, громко топая пятками. Через минуту хлопнула входная дверь — она ушла, оставив его одного в пустой квартире, на полу, без воды и помощи. Дмитрий попытался дотянуться до таблеток, но пальцы не слушались. Он лежал и смотрел в потолок, на трещину в штукатурке, которая с каждым днем становилась всё больше, как и пропасть в его жизни. Он понял, что завтрашний день станет последним. Или для него, или для их брака.
Прошло два дня. Два дня, в течение которых Дмитрий превратился в тень в собственной квартире. Он передвигался по комнате исключительно ползком, стискивая зубы так, что скрипела эмаль. Каждый поход в туалет был спецоперацией, каждая попытка налить воды — подвигом. Наталья эти дни приходила поздно, демонстративно перешагивала через него, брезгливо морщилась и, хлопнув дверью спальни, запиралась там. Она объявила бойкот. Это была её излюбленная тактика — вымораживать противника молчанием, пока тот не приползет (в данном случае буквально) просить прощения.
Но в этот раз что-то сломалось не в позвоночнике, а гораздо глубже. В то утро, когда Наталья ушла на работу, бросив на прощание: «Вечером чтобы денег на кредит нашел, займи у кого хочешь», Дмитрий понял — это конец. Он лежал на пыльном ковре, глядя на солнечный луч, в котором танцевали пылинки, и чувствовал странную, звенящую пустоту. Страха больше не было. Было только четкое, кристально ясное понимание: если он останется здесь, он умрет. Не физически, так морально. Превратится в ветошь, о которую вытирают ноги.
Дмитрий с трудом, подтягиваясь на локтях, дополз до тумбочки, где лежал его телефон. Пальцы дрожали, набирая номер, который он знал наизусть, но боялся набрать последние пять лет.
— Алло, мам? — голос хрипел, связки пересохли. — Мам, мне нужна помощь. Нет, не деньги. Приезжай, пожалуйста. И папу возьми. Мне нужно выбраться отсюда.
Через час в замке заскрежетал ключ — у родителей был свой комплект. Когда мать увидела сына, лежащего на полу в грязной футболке, она не закричала, не заплакала. Она просто побледнела и сжала губы в тонкую линию, сразу став похожей на военачальника перед битвой. Отец, молчаливый и суровый, без лишних слов подошел, подхватил Дмитрия под мышки. Боль пронзила спину, но Дмитрий даже не охнул — ему впервые за долгое время стало легко.
— Собирай вещи, Люба, — коротко бросил отец. — Только самое необходимое. Документы, книги, одежду. Остальное пусть эта… оставляет себе.
Они работали быстро и слаженно. Дмитрий сидел на стуле в прихожей, пока родители упаковывали его прошлую жизнь в пакеты. И именно в этот момент дверь распахнулась. На пороге стояла Наталья. Она вернулась раньше — видимо, забыла что-то или решила проверить, пошел ли муж на работу.
— Это что за балаган? — её голос взвился до ультразвука, когда она увидела свекровь, складывающую рубашки Дмитрия в сумку. — Вы что тут устроили? Дима, ты почему не на складе?
— Он уезжает, — тихо, но твердо сказала мать, застегивая молнию на сумке. — Домой уезжает. Туда, где его за человека считают, а не за тягловую скотину.
— Куда?! — Наталья побагровела, пятна гнева пошли по шее. — Никуда он не поедет! У нас кредит! У нас планы! Дима, скажи им! Ты мужик или кто? Мамочке под юбку спрятаться решил? А кто за шубу платить будет? Кто нас в Турцию повезет?
Дмитрий поднял голову. Он посмотрел на женщину, с которой делил постель и стол последние три года. Красивая, ухоженная, с дорогим маникюром и совершенно пустыми, ледяными глазами. В этих глазах он не видел себя. Там отражались только ценники, лейблы и бесконечное «дай».
— Я подаю на развод, Наташа, — произнес он спокойно. Голос его больше не дрожал. — Кредит на шубу оформлен на тебя. Ты её хотела — ты её и носи. А я возвращаюсь в школу.
— В школу?! — она расхохоталась, зло и истерично. — К своим спиногрызам за копейки? Да ты с голоду сдохнешь без меня! Кому ты нужен, инвалид с книжками? Приползешь ведь через неделю, умолять будешь, чтобы пустила!
— Не приползу, — Дмитрий попытался встать, опираясь на руку отца. — Лучше быть бедным учителем, чем богатым рабом. Прощай.
Наталья кричала им вслед, швыряла вещи в коридор, проклинала его, его родителей и всю систему образования. Но Дмитрий уже не слушал. Дверь подъезда захлопнулась, отсекая визгливый голос жены вместе с запахом затхлости и безнадеги. Свежий осенний воздух ударил в лицо, пахло мокрыми листьями и свободой.
Прошло полгода.
В учительской было тихо, только тикали старые часы на стене. Дмитрий Алексеевич сидел за своим столом, проверяя контрольные 9 «А». Спина все еще давала о себе знать к вечеру, но лечебная гимнастика и спокойствие делали свое дело…
