— Ты снова летишь в командировку?! С этим своим молодым помощником? Я тебя никуда не пущу! Ты мать и жена, твоё место дома! Звони и отменяй поездку, скажи, что заболела! Мне плевать на твои переговоры, ты никуда не поедешь! — голос Вадима звучал не просто громко, он вибрировал от сдерживаемой ярости, отражаясь от стен спальни гулким, неприятным басом.
Инна даже не обернулась. Она стояла у раскрытого на кровати чемодана, методично укладывая вещи. Её движения были отточенными, почти хирургическими: рукав к рукаву, воротничок расправлен, складки разглажены ладонью. На дне уже лежал серый шерстяной костюм, поверх него — две белые блузки в прозрачных пакетах из химчистки. Чемодан был её островком порядка в океане хаоса, который последние месяцы устраивал муж. Она чувствовала его взгляд спиной — тяжелый, липкий, прожигающий ткань домашней футболки.
— Я тебе говорю, ты глухая? — Вадим сделал шаг вперед, и половица под его весом жалобно скрипнула. — Опять с этим щенком летишь? Как его там, Артем? Или уже новый появился?
— Его зовут Алексей, и он мой ассистент, Вадим, — спокойно ответила Инна, не прерывая занятия. Она взяла с полки пару бежевых туфель-лодочек и начала заворачивать каждую в специальный тканевый мешочек. — И да, он летит, потому что он ведет протокол встреч. Это его работа. А моя работа — заключить контракт с поставщиками, чтобы мы могли закрыть платеж по ипотеке в следующем месяце.
Она говорила ровно, без эмоций, как говорят с капризным ребенком или душевнобольным, стараясь не спровоцировать приступ. Но именно этот спокойный тон действовал на Вадима как бензин, плеснутый в костер. Он ненавидел её выдержку. Ненавидел её деловую хватку. Ненавидел этот чертов чемодан на колесиках, который символизировал её свободу и значимость, в то время как он сам застрял на должности менеджера среднего звена без перспектив роста.
Вадим обошел кровать и встал прямо перед ней, загораживая свет от люстры. Его тень упала на аккуратно сложенные вещи, словно грязное пятно.
— Я сказал, что я тебя никуда не пущу. Ты мать и жена, твоё место дома. Звони и отменяй поездку, скажи, что заболела. Мне плевать на твои переговоры, ты никуда не поедешь, — заявил муж жене, чеканя каждое слово, будто вбивал гвозди в крышку гроба.
Инна на секунду замерла с флаконом духов в руке. Стекло было холодным, грани врезались в пальцы. Она медленно подняла глаза. Вадим выглядел неопрятно: растянутые на коленях треники, несвежая футболка, щетина, которая из легкой небрежности давно превратилась в признак запущенности. От него пахло пережаренным луком — он готовил себе пельмени — и кислым запахом застарелого пота.
— Вадим, отойди, ты мешаешь мне собираться, — произнесла она, стараясь вернуть туфлю в чемодан. — Вылет завтра в семь утра. Такси приедет в пять. Я не буду ничего отменять. Неустойка по контракту — три миллиона. У нас нет таких денег, и ты это прекрасно знаешь.
— Деньги… У тебя в башке одни деньги! — рявкнул он, резко взмахнув рукой, так что поток воздуха коснулся её лица. — А о семье ты думаешь? О том, как я себя чувствую, когда моя жена шляется по отелям с каким-то малолеткой? Ты думаешь, я идиот? Думаешь, я не понимаю, зачем эти ассистенты нужны?
— Прекрати нести чушь, — Инна с силой вдавила туфли в угол чемодана, освобождая место для несессера. — Твоя ревность — это твоя проблема. Я еду работать. Если ты не способен справиться со своими комплексами, запишись к психологу. Деньги на карте есть.
Это было ошибкой. Упоминание о том, что деньги на карте — её деньги, стало последней каплей для его уязвленного самолюбия. Лицо Вадима пошло красными пятнами. Жены, которые зарабатывают больше мужей, часто становятся мишенью для самой черной, самой липкой домашней ненависти, но Инна до последнего надеялась, что их это обойдет стороной. Ошиблась.
— К психологу? — переспросил он тихо, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — То есть я теперь псих? Я, который ждет тебя дома, пока ты строишь из себя бизнес-леди?
Он схватил с кровати стопку её нижнего белья — кружевного, дорогого, которое она купила специально для себя, чтобы чувствовать уверенность под строгим костюмом. В его грубых пальцах тонкая ткань казалась чем-то инородным и грязным.
— Куда ты это набрала? — он тряхнул кружевом перед её лицом. — Для переговоров? Перед партнерами трусами светить? Или для Лешеньки своего?
— Положи на место, — голос Инны стал твердым, как сталь. — Немедленно.
— А то что? — он ухмыльнулся, но ухмылка вышла кривой и злобной. — Что ты мне сделаешь? Уволишь меня? Лишишь премии? Ты здесь никто, Инна. Ты моя жена. И ты будешь делать то, что я сказал.
Он сжал белье в кулаке, комкая тонкое кружево, превращая его в бесформенную тряпку. Инна смотрела на его руки. Раньше эти руки её обнимали. Раньше они строили планы на будущее, клеили обои в этой самой спальне. Теперь эти руки сжимали её вещи с желанием уничтожить. Она видела, как вздулись вены на его предплечьях, как напряглись мышцы шеи. Это был не просто спор. Это была борьба за власть, где логика и здравый смысл давно покинули помещение, уступив место животным инстинктам.
— Я не отменю поездку, Вадим, — повторила она, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде не было страха, только бесконечная усталость и решимость. — Это моя карьера. Это моя жизнь. И если тебе это не нравится, мы обсудим это, когда я вернусь. А сейчас отойди от чемодана.
Вадим не отошел. Наоборот, он придвинулся вплотную, прижимая её бедрами к краю кровати. Чемодан оказался между ними, как баррикада. Открытый, уязвимый, наполненный её личными вещами, он словно приглашал к насилию.
— Ты не поняла, — прошипел он, брызгая слюной. — Разговоры кончились. Ты никуда не летишь. Я сказал — точка.
Его взгляд упал на аккуратные стопки одежды внутри чемодана. В глазах Вадима вспыхнул недобрый, безумный огонек. Он увидел способ сделать ей больно. Не физически — пока нет, — а ударить туда, где она была наиболее уязвима: по её порядку, по её контролю, по её безупречности.
Вадим резко наклонился, и его рука, словно клешня экскаватора, вонзилась в идеальную стопку одежды. Он схватил шелковые блузки — те самые, которые Инна отпаривала сегодня утром, боясь оставить хоть одну складку, — и рывком выдернул их из чемодана. Ткань жалобно зашуршала, вешалки-плечики, которые он не удосужился вынуть, сцепились друг с другом, создавая уродливый ком.
— Тебе это не понадобится! — рявкнул он и с силой швырнул вещи на пол.
Белый шелк упал на ламинат, собирая пыль. Инна ахнула, инстинктивно дернувшись вперед, чтобы поднять блузки, спасти свой труд и свой имидж, но Вадим грубо оттолкнул её бедром. Она пошатнулась, ударившись плечом о дверцу шкафа, но боли не почувствовала — адреналин уже затопил кровь, сужая зрение до одной точки: его рук, разрушающих её мир.
— Ты что творишь, идиот?! — вскрикнула она, забыв о спокойствии. Это были не просто тряпки. Это была её броня. В этих блузках она должна была сидеть напротив генерального директора крупной сети и убеждать его в надежности их компании. Как она будет выглядеть теперь?
— Я навожу порядок! — Вадим вошел в раж. Его глаза лихорадочно блестели, движения стали дергаными, хаотичными. Он упивался своей безнаказанностью, чувствуя себя вершителем правосудия в отдельно взятой спальне.
Следующими полетели брюки. Он вытряхнул их, как пыльный мешок, и они бесформенной кучей осли на блузках. Затем он схватил тяжелый несессер с косметикой. Инна попыталась перехватить его руку, вцепившись в предплечье ногтями.
— Не трогай! Там стекло!
Вадим лишь оскалился и с размаху ударил несессером об пол. Раздался тошный хруст, за которым последовал звон разбитого флакона. По комнате мгновенно пополз тяжелый, удушливый запах дорогих духов, смешавшийся с запахом мицеллярной воды. Густая лужица тонального крема начала медленно выползать из-под молнии, пачкая ворс прикроватного коврика и растекаясь к манжету белой блузки.
— Вот так! — тяжело дыша, прохрипел Вадим. — Вот так тебе! Красивой захотела быть? Для кого марафет наводишь? Для Леши своего? Пусть он теперь на тебя такую любуется!
Инна смотрела на этот разгром с ужасом, который сменялся ледяной ненавистью. Чемодан, еще минуту назад бывший образцом эргономики и порядка, теперь зиял пустотой, как выпотрошенная туша. На полу валялись перемешанные в кучу трусы, носки, деловые костюмы, зарядные устройства, всё в пятнах косметики и пыли. Это было унизительно. Он не просто портил вещи — он втаптывал в грязь её профессионализм, её старания, её право быть кем-то большим, чем просто кухаркой на его кухне.
— Ты больной, — прошептала она, глядя на пятно тонального крема, которое неумолимо впитывалось в ткань её любимого жакета. — Ты просто жалкий, больной неудачник.
Вадим замер. Слово «неудачник» хлестнуло его сильнее пощечины. Он медленно повернул голову к чемодану. На самом дне, под подкладкой, которую он сдернул в порыве ярости, лежала прозрачная пластиковая папка. В ней синел уголок загранпаспорта и белели распечатанные на всякий случай электронные билеты.
Инна проследила за его взглядом и всё поняла. Внутри у неё всё оборвалось. Вещи можно купить новые. Косметику можно смыть. Блузки — отстирать или выкинуть. Но документы… Документы были ключом к двери, которую он пытался заколотить.
— Нет, — выдохнула она, делая шаг вперед. — Вадим, не смей.
Он действовал быстрее. Резким, хищным движением он выхватил папку из чемодана.
— А это у нас что? — его голос стал обманчиво ласковым, тягучим, от чего у Инны мороз прошел по коже. Он поднял папку на уровень глаз, демонстративно помахав ею. — Пропуск в красивую жизнь? Билетики в бизнес-класс? Отель «пять звезд» с видом на море и на постель ассистента?
— Отдай, — Инна бросилась к нему, пытаясь вырвать папку. — Это собственность компании! Ты не имеешь права!
— Я твой муж! Я имею право на всё! — заорал он, отшатываясь назад и прижимая документы к груди.
Она вцепилась в его футболку, пытаясь дотянуться до заветного пластика. Вадим, не ожидавший такого напора, попятился. Они сцепились в нелепой, уродливой потасовке прямо посреди разбросанных вещей. Инна царапала его руки, не заботясь о том, что делает ему больно. Ей нужно было только одно — спасти поездку. Спасти себя.
— Ты никуда не полетишь! — рычал Вадим, выкручиваясь. — Я сказал — дома сидеть!
Он с силой пихнул её в грудь. Инна не удержалась на ногах — каблук домашней тапочки зацепился за брошенный на пол ремень, и она рухнула спиной на кровать, больно ударившись локтем о матрас. Пружины скрипнули, принимая её вес.
Вадим воспользовался заминкой. Он уже стоял в дверях спальни, сжимая папку так, что костяшки пальцев побелели. Его лицо было красным, искаженным торжеством победителя, который наконец-то нашел способ поставить «зарвавшуюся бабу» на место.
— Сиди здесь, — бросил он, разворачиваясь в сторону коридора. — Сейчас мы устроим твоей карьере теплое прощание.
— Стой! — закричала Инна, вскакивая с кровати. Локоть пульсировал тупой болью, но она не обратила на это внимания.
Она слышала его быстрые, тяжелые шаги по коридору. Слышала, как он задел плечом вешалку в прихожей. Он шел на кухню. Инна знала, зачем. Панический страх, холодный и липкий, захлестнул её. Он не посмеет. Это же уголовное преступление, это восстановление документов, это срыв контракта, это конец всему.
Но звук, который она услышала следующим, развеял все иллюзии. Это был характерный, сухой щелчок пьезоподжига газовой плиты. Щелк-щелк-щелк. И затем — тихий гул вспыхнувшего пламени.
Инна влетела на кухню, когда судьба её поездки уже висела буквально на волоске — точнее, на кончике синего газового языка. В кухне было сумрачно, горела лишь подсветка вытяжки, и в этом мертвенном, холодном свете фигура Вадима казалась огромной и зловещей. Он стоял у плиты, спиной к ней, но, услышав её шаги, медленно обернулся. В его руке, занесенной над огнем, дрожал заграничный паспорт.
— Не надо! — крик вырвался из её горла хриплым, сорванным звуком. Она бросилась к нему, пытаясь перехватить руку, но Вадим был готов.
Он резко выставил локоть, встречая её жестким блоком. Инна налетела на него, как птица на стекло, и отшатнулась, хватая ртом воздух. Вадим не ударил её, нет. Он просто не дал ей приблизиться к священнодействию, которое он тут устроил. Его лицо было спокойным, пугающе сосредоточенным, словно он не документы сжигал, а переворачивал стейк на гриле.
— Стой там, — приказал он. Голос был ровным, без той истеричной визгливости, что была в спальне. Теперь он чувствовал абсолютную власть. — Ты должна это видеть. Ты должна запомнить, как сгорает твоя блажь.
— Вадим, это уголовщина! Это мои документы! — Инна вцепилась руками в край столешницы так, что побелели костяшки. Ей казалось, что это дурной сон. Не может человек, с которым она жила десять лет, вот так стоять и методично уничтожать её жизнь. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты не поездку срываешь, ты нас уничтожаешь!
— Я нас спасаю, — веско ответил он и опустил руку ниже.
Глянцевая страница паспорта коснулась пламени. Сначала ничего не происходило, лишь пластик ламинации пошел пузырями, искажая фотографию Инны. Её лицо на снимке поплыло, рот растянулся в беззвучном крике, глаза превратились в черные дыры. А потом вспыхнул огонь. Яркий, жадный, неестественно быстрый.
— Смотри! — рявкнул Вадим, когда Инна попыталась отвернуться. — Смотри, как горит твой «успех»!
Запахло паленой бумагой и едкой химической гарью плавящегося пластика. Дым тонкой струйкой потянулся к вытяжке. Вадим держал паспорт за самый край обложки, наблюдая, как огонь пожирает визы, штампы пограничного контроля, печати — всю географию её карьерного роста. Страницы чернели, сворачивались в трубочки, рассыпаясь серыми хлопьями прямо на эмалированную решетку плиты.
Инна замерла. Она больше не пыталась вырвать паспорт. Это было бессмысленно. Она просто смотрела, как огонь добирается до переплета. В этом зрелище было что-то гипнотическое и ужасное. Вместе с этой красной книжицей сгорали не только завтрашний вылет и контракт. Сгорало уважение. Сгорало доверие. Сгорало всё то, что еще хоть как-то скрепляло их брак. Она физически ощущала, как внутри неё образуется выжженная пустота, точная копия той, что сейчас творилась на плите.
Когда огонь подобрался к пальцам Вадима, он небрежно бросил горящие останки в металлическую раковину. Следом полетели распечатанные на принтере билеты и бронь отеля. Обычная офисная бумага вспыхнула мгновенно, ярким желтым факелом, осветив кухню на несколько секунд.
— Вот и всё, — сказал он, глядя на пляшущие в раковине языки пламени. — Никакого Парижа, никакого Артема или Леши. Никаких конференций.
Он открыл кран. Вода с шипением ударила в раскаленный пепел. Вверх взвилось облако пара, смешанного с сажей. Черная, маслянистая жижа закружилась в водовороте, устремляясь в сливное отверстие. Остатки паспорта — обугленная, мокрая корка — жалко прилипли к нержавейке.
Вадим выключил воду и повернулся к Инне. Он вытер руки о свои треники, словно только что закончил грязную, но необходимую работу. На его лице играла довольная, сытая улыбка человека, который наконец-то вернул контроль над ситуацией.
— Ну вот, — он развел руками, изображая притворное сочувствие. — Теперь ты точно никуда не полетишь. Проблема решена. Ты остаешься дома, под моим присмотром, как и должна нормальная жена. И не надо мне спасибо говорить, я знаю, что потом ты поймешь: это всё ради твоего же блага.
Инна молчала. Она стояла неподвижно, глядя на грязные разводы сажи в раковине. Её грудь больше не вздымалась от рыданий, дыхание выровнялось, став поверхностным и холодным. Шок прошел. На смену ему пришла ясность — кристальная, острая, как лезвие скальпеля.
Вадим, не дождавшись от неё истерики или мольбы, нахмурился. Он ожидал слез, криков, может быть, даже драки, в которой он мог бы её утешить и проявить великодушие победителя. Но это молчание ему не нравилось. Оно было плотным, тяжелым, осязаемым.
— Чего молчишь? — буркнул он, подходя к столу и беря свой ноутбук. Ему вдруг стало неуютно под её пустым взглядом. — Иди умойся, на тебе лица нет. И убери в спальне этот бардак, а то ходить невозможно. Я пока новости почитаю.
Он сел за стол, демонстративно открывая крышку ноутбука, всем своим видом показывая, что инцидент исчерпан и жизнь возвращается в привычное русло. Он действительно верил, что победил. Верил, что сжег её сопротивление вместе с бумагой.
Инна медленно перевела взгляд с раковины на мужа. В её глазах, обычно теплых, карих, сейчас стоял лед. Она увидела перед собой не мужа, не мужчину, а врага. И этот враг только что совершил роковую ошибку: он решил, что лишил её оружия. Но он забыл, что самое страшное оружие — это женщина, которой больше нечего терять.
Она сделала шаг к плите. Но не для того, чтобы готовить ужин. Её рука потянулась к массивной чугунной сковороде, стоявшей на соседней конфорке. Тяжесть холодного металла в ладони придала ей уверенности.
— Ты прав, Вадим, — тихо произнесла она. Голос прозвучал пугающе спокойно в тишине кухни. — Я никуда не полечу. Но и ты больше ничего читать не будешь.
Вадим даже не успел среагировать. Он всё еще пребывал в той сладкой иллюзии всемогущества, уверенный, что женщина, стоящая за его спиной, сломлена и подавлена. Он ждал звука льющейся воды, шума открываемого крана, но вместо этого воздух рассек резкий, свистящий звук.
— ХРЯСЬ!
Удар чугунной сковороды о крышку открытого ноутбука прозвучал как выстрел. Пластик жалобно хрустнул, экран мгновенно покрылся паутиной трещин, и изображение исказилось, рассыпаясь на цветные пиксели, прежде чем окончательно погаснуть. Клавиатура прогнулась внутрь, выбросив веер пластиковых кнопок, которые с сухим цоканьем разлетелись по всей кухне.
Вадим подскочил на стуле, словно его ударило током. Он отшатнулся, опрокидывая табуретку, и с ужасом уставился на груду искореженного железа и пластика, в которую превратился его компьютер.
— Ты… Ты что наделала?! — его голос сорвался на фальцет. Глаза полезли на лоб, руки затряслись, не зная, за что хвататься — то ли за голову, то ли за останки техники. — Там же всё! Там архивы! Там фотографии за пять лет! Там работа!
Инна стояла напротив него, опустив сковороду. Её рука не дрожала. Дыхание было ровным. В этот момент она напоминала статую правосудия, только вместо весов у неё было кухонное оружие, а вместо повязки на глазах — ледяное прозрение.
— Архивы? — переспросила она пугающе спокойным тоном. — А у меня в раковине — карьера за десять лет. Мы квиты, Вадим. Хотя нет… — она окинула взглядом разбитый ноутбук. — Этот кусок пластика стоит сто тысяч. Мой контракт стоил три миллиона. Ты всё еще в долгу.
— Ты сумасшедшая! — заорал он, делая шаг к ней и сжимая кулаки. Его лицо побагровело, вены на шее вздулись канатами. — Ты ненормальная истеричка! Я тебя сейчас…
Инна резко вскинула сковороду, выставляя её перед собой как щит и как угрозу. В её позе не было страха, только холодная готовность бить на поражение.
— Только попробуй, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Только тронь меня, Вадим. Я тебе не паспорт, я сдачи дам так, что не встанешь.
Муж замер. Он привык видеть её мягкой, уступчивой, ищущей компромиссы. Он привык, что скандалы заканчивались её слезами и его снисходительным прощением. Но сейчас перед ним стоял чужой человек. В её глазах он видел не обиду, а пустоту. Страшную, бездонную пустоту, в которой утонули все годы их брака.
— За что? — выдохнул он, опуская руки, словно из него выпустили воздух. — Я же о нас заботился. Я хотел, чтобы ты была дома…
— О нас? — Инна горько усмехнулась. — О ком «о нас», Вадим? Этот ноутбук, который ты оплакиваешь, куплен с моей прошлой премии. Эта кухня, на которой ты сжег мои документы, оплачена моей кредиткой. Ипотека, которую мы платим, висит на мне. Ты не семью спасал. Ты спасал свое уязвленное эго. Тебе было плевать, чем мы будем платить банку в следующем месяце. Главное — показать, кто в доме хозяин. Ну как, показал? Доволен?
Она обошла стол, стараясь не наступать на разлетевшиеся клавиши. Вадим следил за ней затравленным взглядом. Инна подошла к тумбочке в прихожей, где лежала ключница. Одним движением она сгребла его связку — ключи от квартиры, от гаража, от его любимой старенькой иномарки, в которую он вкладывал больше души, чем в отношения с женой.
— Положи на место, — прохрипел он, понимая, что происходит что-то необратимое.
Инна вернулась на кухню. Она подошла к раковине, где в грязной луже плавали черные ошметки её паспорта, и разжала кулак. Ключи с громким звоном упали в мокрое месиво из пепла и воды. Брелок сигнализации жалобно пискнул и замолчал, погружаясь в серую жижу.
— Хотел, чтобы я никуда не летела? — спросила она, вытирая руку бумажным полотенцем. — Я остаюсь. Но и ты теперь никуда не едешь. Ты хотел сидеть дома? Мы будем сидеть дома. Вместе. В этой квартире, за которую мне теперь нечем платить.
— Ты тварь, — прошептал Вадим. Он смотрел в раковину, боясь опустить туда руки, словно там была кислота.
— Нет, милый. Я просто жена, которая послушалась своего мужа, — Инна бросила скомканное полотенце на пол, прямо под ноги Вадиму. — Ты хотел контроля? Получай. Теперь мы в одной лодке. Без денег, без работы, без документов и без связи. Наслаждайся.
Она села на единственный уцелевший стул и отвернулась к темному окну. В стекле отражалась кухня: разгромленный стол, залитая водой столешница, сгорбленная фигура мужа, пытающегося выудить ключи из грязи, и она сама — неподвижная, чужая.
В квартире повисла тишина. Это была не та звенящая тишина, что бывает перед грозой, и не та тяжелая пауза, которую можно заполнить извинениями. Это была мертвая тишина пепелища. Вадим наконец достал ключи, отряхивая их от мокрого пепла, но даже не посмотрел в сторону жены. Он понимал, что любой звук сейчас будет лишним.
Они остались вдвоем в замкнутом пространстве бетонной коробки. Между ними не было ни юристов, ни полиции, ни родственников. Только запах гари, разбитая техника и осознание того, что сегодняшний вечер стал точкой невозврата. Они не развелись, они не разъехались. Они сделали нечто худшее — они остались вместе, чтобы каждый день смотреть друг другу в глаза и видеть там отражение собственной ненависти.
— Чайник поставь, — безжизненно бросила Инна, не поворачивая головы.
Вадим, дернувшись от звука её голоса, на секунду замер, а затем, шаркая ногами как глубокий старик, побрел набирать воду. Война закончилась. Победителей не было. Вокруг были только руины…
