— Сухая. Опять пересушила, Алин. Ну сколько можно? Продукты только переводишь.
Виктор брезгливо ткнул вилкой в кусок утиной грудки, словно проверял на прочность кусок старой резины, а не мясо, которое мариновалось в апельсиновом соке почти сутки. Металл звякнул о тарелку, и этот звук в вязкой тишине кухни прозвучал как выстрел стартового пистолета перед забегом на выживание.
Алина медленно выдохнула, стараясь, чтобы этот вздох не выглядел как раздражение. Она сидела напротив, прямая, как струна, и смотрела на свое отражение в темном окне. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начал сжиматься тугой, холодный комок. Она знала этот сценарий. Она знала каждую реплику в этом спектакле, который Виктор разыгрывал с завидной регулярностью, особенно по пятницам, когда усталость за неделю требовала выхода, а лучшей мишенью была жена.
— Я готовила строго по таймеру, Вить, — её голос прозвучал ровно, безэмоционально. Это была броня. — Духовка новая, конвекция работает идеально. Соус должен был пропитать волокна, если дать мясу «отдохнуть». Я дала.
— Таймер, конвекция… — передразнил он, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. Его лицо выражало смесь скуки и разочарования, будто ему подсунули фальшивую купюру. — У тебя всё как в аптеке, Алина. Скучно. Без души. Знаешь, в чём была фишка Марины? Она никогда не смотрела на часы. Она чувствовала еду. Интуиция, понимаешь? Она кидала специи на глаз, просто горстью, и получался шедевр. Мясо таяло во рту, а не застревало в зубах, как эта твоя… подмётка.
Алина опустила глаза в свою тарелку. Утка была идеальной. Розовой внутри, с хрустящей корочкой, ароматной. Но от слов мужа кусок, который она только что прожевала, вдруг стал на вкус как картон, пропитанный желчью. Марина. Опять Марина. Мифическая богиня кулинарии, которая, по рассказам Виктора, могла из топора сварить амброзию. Правда, он забывал упомянуть, что Марина выгнала его через полгода за то, что он пропил её накопления на отпуск, но в его памяти она осталась святой мученицей с поварешкой.
— Ешь гарнир, если мясо не нравится, — тихо сказала Алина, подцепляя вилкой ломтик карамелизированного яблока.
— Гарнир… — Виктор усмехнулся и потянулся к бокалу с вином. Он сделал глоток, поморщился, покатал жидкость во рту и демонстративно поставил бокал обратно. — Теплое. Градуса двадцать четыре, не меньше. Кто так подает рислинг? Света всегда держала бутылку в ведерке со льдом. У неё была культура пития. Эстетика. А у нас — как в столовке. На, жри, что дали.
Алина почувствовала, как кровь приливает к щекам. Не от стыда, нет. От унижения, которое он втирал в неё методично, слой за слоем, как крем. Света — еще один призрак в их квартире. Высокая блондинка, которая, по версии Виктора, была эталоном стиля и грации.
— Витя, мы дома, а не в ресторане со звездами Мишлен, — Алина наконец посмотрела ему в глаза. Взгляд у него был колючий, цепкий, ищущий слабину. — Я пришла с работы в семь. Два часа стояла у плиты, чтобы тебя порадовать. Может, ты просто скажешь «спасибо» и перестанешь сравнивать меня с женщинами, которых в твоей жизни нет уже десять лет?
— О, началось, — Виктор закатил глаза, словно общаясь с неразумным ребенком. — Я же не со зла, дурочка. Я хочу тебя мотивировать. Ты же застряла, Алин. Посмотри на себя.
Он обвел её фигуру пальцем, не касаясь, но этот жест был физически ощутим, как пощечина. Алина инстинктивно поправила воротник своей домашней велюровой кофты. Темно-синий, мягкий костюм, который она купила неделю назад, казался ей уютным и красивым. До этой секунды.
— Что не так? — спросила она, чувствуя, как голос предательски дрогнул.
— Всё не так, — жестко отрезал Виктор. — Ты выглядишь как плюшевый медведь. Бесформенная, уютная… клуша. Женщина дома должна возбуждать, а не усыплять. Помнишь, я тебе рассказывал про Оксану? Ту, с которой мы в Питере жили? Она даже мусор выносить ходила в таком виде, что соседи шеи сворачивали. Шелковые халатики, кружево, всегда причесана. А ты? Гульку на голове накрутила, в пижаму влезла и думаешь, что королева?
— Мне так удобно, — процедила Алина сквозь зубы. Её пальцы побелели, сжимая край столешницы. — И, кстати, Оксана ушла от тебя к владельцу автосалона, потому что ты ей новые сапоги купить не мог. Ты забыл?
Лицо Виктора пошло красными пятнами. Удар попал в цель, но вместо того чтобы замолчать, он перешел в контратаку. Его эго было задето, а раненое эго нарцисса требовало крови.
— Она ушла, потому что искала спонсора, шкура продажная, — выплюнул он, наклоняясь через стол. От него пахло дорогим одеколоном, который подарила ему Алина, и перегаром. — Но у неё хотя бы было, что продавать! У Оксаны талия была — двумя ладонями обхватить можно. А у тебя там что под этой кофтой? Спасательный круг? Ты же расплылась, Алина. Ешь эту свою утку, а она тебе прямо в бока идет.
— Я вешу пятьдесят пять килограммов, Виктор. Столько же, сколько в день нашей свадьбы, — четко произнесла она, стараясь сохранять остатки самообладания.
— Вес — это просто цифра для весов, — парировал он с гадкой ухмылкой. — Важно качество тела. Упругость. Тонус. Вот у Жанны, с которой я встречался до тебя… она была фитнес-инструктором. Там мышцы были как сталь, орех, а не задница. А у тебя — желе. Ты рыхлая, Алина. Скинни-фэт, знаешь такое понятие? Вроде худая, а потрогаешь — тесто.
Он снова ткнул вилкой в сторону её талии, и этот жест был настолько унизительным, настолько оценивающим, будто он выбирал кусок свинины на рынке, что у Алины перехватило дыхание. Воздух в кухне стал густым и липким. Казалось, даже стены впитывают эти ядовитые слова.
— Хватит, — тихо сказала она. — Прекрати меня препарировать. Я живой человек, твоя жена, а не экспонат на выставке достижений народного хозяйства.
— Я говорю правду, потому что мне не всё равно! — вдруг повысил голос Виктор, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула солонка. — Кто тебе еще скажет? Мама твоя? Подружки твои страшные, которым лишь бы торт сожрать? Я хочу, чтобы ты тянулась вверх, а не деградировала. Мне иногда перед пацанами стыдно. У всех жены — картинки, куколки, а у меня… просто нормальная. «Нормальная» — это приговор, Алина.
Он отодвинул тарелку с почти нетронутой едой, показывая, что разговор окончен, а ужин испорчен. Но в его глазах зажегся тот самый огонек, который Алина боялась больше всего. Огонек охотника, который загнал жертву в угол и собирается насладиться моментом добивания. Он полез в карман домашних брюк.
— Я тебе сейчас покажу, о чем говорю. Наглядно. Чтобы ты не думала, что я придираюсь. Вчера в облаке на старые фотки наткнулся…
Алина замерла. Она знала, что сейчас будет. Это было хуже криков, хуже битья посуды. Это была пытка сравнением, цифровая экзекуция, против которой у неё не было защиты.
Экран смартфона вспыхнул ядовито-ярким светом, разрезая уютный полумрак кухни. Виктор провел пальцем по стеклу — резкий, властный жест, словно он перелистывал страницы невидимого каталога, выбирая товар. Этот звук, сухой шорох подушечки пальца о защитную пленку, в наступившей тишине казался громче, чем бой курантов.
— Вот, нашел, — голос Виктора стал масляным, довольным. — Смотри сюда. Нет, ты не отворачивайся, ты смотри. Это мы с Кристиной на Пхукете. Восемь лет назад.
Он протянул руку через стол, едва не макнув дорогой гаджет в остывающий соус. Алина инстинктивно отпрянула, вжавшись лопатками в жесткую спинку стула. Ей не нужно было смотреть на экран, чтобы знать, что там. Она видела эти фото сотни раз. Это была его любимая пытка — «Галерея бывших», которую он открывал каждый раз, когда хотел почувствовать свое превосходство.
На дисплее, в высоком разрешении, улыбалась загорелая блондинка в микроскопическом бикини. Она стояла в полоборота, картинно выгнув спину, чтобы подчеркнуть идеально плоский живот и длинные, бесконечные ноги, уходящие, казалось, прямо в небо.
— Видишь? — Виктор постучал ногтем по экрану, увеличивая изображение бедер девушки. — Это называется генетика, Алин. Порода. Смотри, какая линия бедра. Ни грамма лишнего, кожа как натянутый барабан. Она тогда, кстати, только после самолета была, уставшая, а выглядит на миллион. А ты у меня с утра встаешь — и уже уставшая. Как так?
Алина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Ужин, который еще пять минут назад казался вкусным, теперь лежал в желудке тяжелым, холодным камнем.
— Убери телефон, — тихо попросила она, глядя в сторону, на магнитную доску с рецептами, лишь бы не встречаться глазами с этой цифровой идеальной женщиной. — Я не хочу это обсуждать. Мне неприятно.
— Неприятно ей… — фыркнул Виктор, но телефон не убрал. Наоборот, он встал из-за стола, обошел его и присел на корточки рядом с её стулом, вторгаясь в её личное пространство. От него пахло дорогим парфюмом, смешанным с запахом пережаренного лука и вина. — Правда всегда горькая, Алина. Я же не говорю, что ты урод. Ты… симпатичная. По-своему. Но тебе не хватает лоска. Посмотри на Кристину. Она даже на пляже — королева. А ты у меня — простушка. Уютная, домашняя, но… не зажигает.
Он снова сунул телефон ей под нос. Теперь на экране была другая фотография. Девушка в вечернем платье, с бокалом шампанского.
— А это Марина. Помнишь, я рассказывал? Та, у которой свой салон был. Смотри, какая осанка. Шея лебединая. Она всегда голову держала так, будто на ней корона. А ты вечно в пол смотришь, плечи ссутулила, как будто мешок с картошкой несешь. Я тебе сколько раз говорил: расправь плечи! А ты?
Алина попыталась встать, но Виктор положил тяжелую ладонь ей на колено, удерживая на месте. Это не было насилием в прямом смысле, он не делал больно, но этот жест был демонстрацией власти. «Сиди и слушай».
— Пусти меня, — процедила она, чувствуя, как внутри натягивается тонкая, звенящая струна терпения.
— Да куда ты пойдешь? Посуду кто мыть будет? Пушкин? — Виктор усмехнулся, глядя на неё снизу вверх с издевательским прищуром. — Сиди, учись. Я тебе мастер-класс провожу бесплатно. Вот, глянь на ноги. Специально для тебя нашел.
Он снова свайпнул по экрану.
— Видишь разницу? У Марины ноги от ушей. Реально, я замерял как-то ради прикола. Пропорции идеальные. А у тебя, Алин, ну давай честно… корма тяжеловата. Ты приземистая. Как пони рядом с арабским скакуном.
— Я среднего роста, Виктор! — выкрикнула она, и голос её сорвался. — Сто шестьдесят пять сантиметров! Это нормальный рост!
— Нормальный для табуретки, — хохотнул он, наслаждаясь её реакцией. Ему нравилось, когда она злилась. Это означало, что он задел живое, что он всё еще контролирует её эмоции. — Ты не обижайся, зай. Я же любя. Просто хочу, чтобы ты понимала свое место. Ты не Марина, не Света и уж точно не Кристина. Ты — мой компромисс. Удобный, теплый компромисс. Но иногда, глядя на тебя в этих трениках… мне хочется выть.
Он поднялся, пошатываясь, и снова навис над ней, блокируя выход из кухни своим телом. В его глазах не было любви, не было даже жалость. Там была пустота человека, который самоутверждается, ломая другого.
— Знаешь, что самое смешное? — продолжил он, листая галерею дальше. — Марина меня бросила, да. Но она была личностью. А ты… ты терпишь. И будешь терпеть, потому что кому ты еще нужна такая? С коротенькими ножками и вечно кислым лицом.
Алина смотрела на его палец, который бегал по экрану, меняя лица, тела, улыбки чужих женщин. Каждая из них была призраком, которого он вызывал, чтобы ударить её побольнее. Он не просто сравнивал. Он методично стирал её личность, заменяя её пиксельными фантазиями о прошлом, которого, возможно, никогда и не было таким идеальным, как он расписывал.
— Еще раз, — сказала она очень тихо, и в её голосе появился металлический скрежет. — Еще раз ты покажешь мне хоть одну фотографию…
— И что? — перебил Виктор, нагло ухмыляясь. Он чувствовал себя абсолютно безнаказанным. — Что ты сделаешь, кнопка? Заплачешь? Маме пожалуешься? Смотри сюда, говорю! Вот это — эталон!
Он ткнул телефоном ей почти в лицо, так близко, что экран расплылся перед глазами Алины в цветное пятно.
— Смотри на эти щиколотки! Учись женственности, пока я добрый! Она была идеалом! Так почему же ты…
Слова повисли в воздухе. Время замедлилось. Алина видела каждую пору на его лице, видела самодовольство, застывшее в уголках губ. Она больше не слышала шума холодильника, не чувствовала запаха утки. В ушах стоял только гул нарастающей лавины.
Она медленно перевела взгляд с экрана на его глаза. В них читалось искреннее недоумение: почему она не восхищается? Почему не просит прощения за свое несовершенство?
Рука Алины сама собой сжалась в кулак. Костяшки побелели. Она поняла, что этот вечер не закончится просто так. Лимит исчерпан. Чаша переполнилась, и последняя капля была не просто горькой — она была ядовитой.
— Ты хочешь, чтобы я посмотрела? — переспросила она, поднимаясь со стула. Теперь она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде было что-то такое, от чего улыбка Виктора на секунду дрогнула. — Хорошо. Я посмотрю.
Она протянула руку, словно собираясь взять телефон. Виктор, ничего не подозревая, расслабил хватку, готовый передать ей гаджет для более детального изучения «идеала». Это была его фатальная ошибка.
Виктор даже не успел понять, что произошло. В одну секунду он, вальяжный и самодовольный, тыкал пальцем в экран, рассуждая о длине голеней своей бывшей пассии, а в следующую — его рука схватила пустоту. Алина двигалась с пугающей, змеиной скоростью, которой он в ней никогда не замечал.
Она вырвала смартфон из его расслабленных пальцев рывком, от которого у него хрустнул сустав. Виктор моргнул, открыл рот, чтобы возмутиться такой дерзости, но звук застрял у него в горле. Он увидел её лицо. Это было не лицо его «уютной» жены, терпящей и молчаливой. Это была маска чистой, дистиллированной ярости. Её глаза, обычно мягкого серого цвета, сейчас казались двумя черными дырами, засасывающими весь свет в комнате.
— Ты хочешь поговорить о её ногах? — голос Алины был тихим, но от этого шепота у Виктора по спине пробежал холодный пот. — О её талии? О том, как она держала бокал?
— Алина, ты чего, отдай телефо… — начал было он, привставая.
Но договорить он не успел. Алина размахнулась. Это был не женский, слабый замах, а удар человека, который вкладывает в движение всю боль последних пяти лет. Смартфон, последняя модель, которой Виктор так гордился, пулей вылетел из её руки и с тошнотворным хрустом врезался в стену прямо над головой мужа. Посыпались осколки стекла, черный корпус отскочил и, жалобно звякнув, упал прямо в миску с брусничным соусом.
На стене, на светло-бежевых обоях, осталась глубокая вмятина, осыпающаяся штукатуркой.
— Ты с ума сошла?! — взвизгнул Виктор, вскакивая со стула и отшатываясь. — Ты что натворила, дура?! Он сто тысяч стоит!
Но Алина уже не слышала. В её ушах стоял гул, похожий на шум прибоя во время шторма. Тормоза отказали. Предохранители сгорели. Она набрала в грудь воздуха, и этот воздух обжег легкие.
— Ты снова показываешь мне фото своей бывшей и говоришь, что у неё ноги длиннее, а я коротышка?! Ты советуешь мне поучиться у неё женственности?! Она была идеалом? Так почему же ты живешь со мной?! Хватит! Вон из моей жизни!
С этими словами она схватила край тяжелой дубовой столешницы обеими руками. Виктор увидел, как вздулись вены на её предплечьях.
— Алина, стой! — крикнул он, выставляя руки вперед, но было поздно.
Она рванула стол на себя и вверх с нечеловеческой силой. Вся сервировка — идеальная утка, над которой она корпела три часа, хрустальные бокалы, бутылка дорогого рислинга, тарелки с гарниром — всё это взмыло в воздух в замедленной съемке. Грохот был оглушительным. Столешница накренилась, и лавина еды и посуды обрушилась на пол и на ноги Виктора.
Бутылка вина разбилась о кафель с пушечным выстрелом, брызги разлетелись веером, заливая дорогие домашние брюки Виктора и кухонные фасады. Утка, жирная и скользкая, проехала по полу, оставляя за собой маслянистый след, и уткнулась в ножку холодильника. Осколки тарелок разлетелись шрапнелью по всей кухне.
Виктор стоял посреди этого хаоса, забрызганный соусом и вином, с куском запеченного яблока, прилипшим к рубашке. Он выглядел жалким. Его рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.
— Ты… ты ненормальная… — просипел он, пятясь к выходу. — Истеричка! Психопатка! Я вызову врачей!
— Врачей? — Алина перешагнула через лужу вина, смешанного с соусом, и двинулась на него. Под её ногами хрустел фарфор. Хрусть. Хрусть. Хрусть. — Тебе понадобятся врачи, если ты сейчас же не исчезнешь.
Она подошла к рабочей поверхности, где стояла сушилка для посуды. Одним размашистым движением она смела всё, что там было, на пол. Кружки, стаканы, его любимая пивная кружка — всё полетело вниз, взрываясь звоном, от которого, казалось, лопнут перепонки.
— Женственности тебе не хватает? — кричала она, хватая с плиты сковороду с остатками гарнира. — Лоска тебе мало? Получи лоск!
Она швырнула сковороду в сторону раковины. Чугун с грохотом ударился о нержавейку, оставив вмятину, и, громыхая, свалился на пол. Жир брызнул во все стороны, попадая на шторы, на стены, на лицо оцепеневшего Виктора.
Это был не просто скандал. Это было уничтожение декораций. Алина крушила клетку, в которую сама себя загнала. Она схватила банку с сыпучим кофе и с силой запустила её в кухонный шкаф. Банка лопнула, коричневый порошок облаком осел на липких пятнах соуса, создавая сюрреалистичную картину грязи и разрухи.
— Алина, успокойся! — Виктор наконец обрел голос, но в нем уже не было ни капли прежнего высокомерия. В нем был животный страх. Он прижался спиной к двери, глядя на жену как на чудовище Франкенштейна, которое вырвалось на свободу. — Мы поговорим! Я всё понял! Только не ломай кофемашину!
Алина остановилась, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, волосы выбились из аккуратного пучка и прядями падали на лицо. Она посмотрела на кофемашину — хромированную, блестящую, символ его утреннего комфорта. Потом перевела взгляд на мужа.
— Кофемашину? — переспросила она с жуткой, кривой улыбкой. — Ты беспокоишься о кофемашине, пока я рушу нашу жизнь?
Она подошла к аппарату, дернула шнур из розетки. Виктор дернулся, будто ударили его самого. Алина подняла тяжелый агрегат над головой. Вода из резервуара потекла по её рукам, капая на пол.
— Нет! Не смей! — заорал Виктор, закрывая голову руками.
С глухим, тяжелым звуком кофемашина рухнула на пол, прямо в центр винной лужи. Пластик треснул, отлетели какие-то детали. Брызги грязной жижи долетели до потолка.
В кухне на секунду повисла звенящая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Алины и звуком капающей воды. Она стояла посреди руин, с грязными руками, в своей велюровой пижаме, и в этот момент она была страшнее и величественнее любой его бывшей.
— А теперь, — тихо сказала она, и этот тон был страшнее крика. Она медленно повернула голову к Виктору. — А теперь ты выметаешься отсюда. Прямо сейчас. В том, в чем стоишь.
Виктор посмотрел на свои брюки, пропитанные вином, на босые ноги, вокруг которых валялись осколки.
— Куда я пойду? Ночь на дворе! У меня там вещи, телефон… — он кивнул на останки гаджета в миске с соусом.
— Мне плевать, — отчеканила Алина. Она сделала шаг к нему. — У тебя есть ровно минута, прежде чем я возьму в руки что-нибудь потяжелее сковороды. Считаю до трех. Раз.
Она наклонилась и подняла с пола тяжелую деревянную скалку, которая выкатилась из перевернутого ящика.
— Алина, не дури… — Виктор попятился в коридор, его глаза бегали, ища пути к отступлению.
— Два, — произнесла она, делая еще шаг. В её глазах не было ни сомнения, ни жалости. Только холодный расчет палача.
Виктор понял: она не шутит. Эта женщина, которую он годами лепил под себя, унижал и ломал, исчезла. Перед ним стоял враг. И этот враг был готов убивать.
Виктор попятился. В его глазах, обычно холодных и оценивающих, сейчас плескался первобытный ужас. Он впервые видел свою жену такой — не удобной функцией, подающей ужин и стирающей рубашки, а стихией, которую невозможно остановить. Скалка в её руке не дрожала. Алина наступала на него молча, тяжело ступая босыми ногами по липкому от разлитого вина и соуса полу, и этот звук — шлеп, шлеп, шлеп — был страшнее любой ругани.
— Алина, подожди! — взвизгнул он, ударившись спиной о косяк двери в прихожую. — Давай обсудим! Ты не можешь меня выгнать, это и мой дом тоже! На улице ноябрь, я же раздет!
— Три, — выдохнула она.
Это было не слово, а приговор. Алина сделала резкий выпад вперед. Виктор, инстинктивно закрываясь руками, отпрыгнул в коридор, поскользнувшись на ламинате в своих дорогих носках. Он выглядел гротескно: лицо перепачкано жиром, на животе расплывается бордовое пятно от рислинга, брюки прилипли к ногам. Весь его лоск, которым он так кичился, вся его напускная «порода», о которой он твердил часами, смылась одним ведром помоев, в которое превратился их ужин.
— Ключи! Дай мне хотя бы ключи от машины и куртку! — он попытался метнуться к вешалке, где висело его кашемировое пальто.
— Нет, — Алина перехватила скалку удобнее и с размаху ударила по висящей одежде, преграждая путь. Дерево глухо стукнуло о стену в сантиметре от его пальцев. — Ты уйдешь так. Как есть. Чтобы все видели, какое ты ничтожество.
— Ты пожалеешь! — заорал Виктор, понимая, что переговоры окончены. Его лицо перекосило от злобы. Страх уходил, уступая место ярости загнанной крысы. — Ты приползешь ко мне, слышишь? Кому ты нужна, жирная корова? Кто на тебя посмотрит? Ты сгниешь здесь одна в своей убогой квартирке!
Алина не ответила. Она просто шла на него, тесня к входной двери. В ней не осталось ни капли жалости. Ни капли любви. Только холодное, кристально чистое желание очистить своё пространство от грязи. Она чувствовала себя хирургом, ампутирующим гангренозную конечность.
Виктор уперся лопатками в металлическую дверь. Ему некуда было бежать.
— Открывай, — скомандовала она.
— Я не пойду! — он вцепился руками в ручку двери, пытаясь забаррикадироваться. — Ты не имеешь права! Я вызову полицию! Я тебя в психушку сдам!
Алина шагнула вплотную. От неё пахло гневом и духами, которые он когда-то называл «дешевыми». Она посмотрела ему прямо в глаза, и Виктор увидел там такую пустоту, что его руки сами разжались.
— Открой дверь, Витя. Или я открою тебе голову, — прошептала она. И он поверил. В эту секунду он поверил, что она способна на всё.
Дрожащими пальцами он повернул замок. Щелчок показался оглушительным. Алина толкнула тяжелую дверь ногой, и в квартиру ворвался холодный сквозняк подъезда, пахнущий сыростью и чужим табаком.
— Вон, — она ткнула его скалкой в грудь. Жестко. Больно.
Виктор вывалился на лестничную клетку. Он едва удержал равновесие. Холодный бетон обжег ступни через тонкую ткань носков. Он обернулся, его лицо исказила гримаса ненависти. Он хотел что-то крикнуть, ударить её словом напоследок, плюнуть ядом, но Алина не дала ему этого шанса.
— Иди к Марине, — спокойно сказала она. — Или к Свете. Или к Кристине. Пусть они оценят твои пропорции. А с меня хватит.
Она с силой захлопнула дверь перед его носом. Грохот металла о металл эхом разнесся по всему подъезду, ставя жирную, окончательную точку.
Алина тут же повернула задвижку. Один оборот. Второй. Третий. Затем защелкнула верхний замок. Лязг засовов звучал как музыка. Как гимн освобождения.
С той стороны сразу же раздались удары. Виктор колотил в дверь кулаками, ногами.
— Открой, сука! Открой немедленно! Я замерзну! Отдай телефон! — его голос срывался на фальцет, в нем слышались слезы бессилия. — Алина! Ты не можешь так поступить!
Она прислонилась лбом к холодной поверхности двери и закрыла глаза. Она слушала эти вопли, и они больше не трогали её. Это был просто шум. Как шум мусоровоза за окном. Грязный, неприятный, но необходимый процесс очистки.
Через минуту удары прекратились. Послышалась отборная брань, шаркающие шаги вниз по лестнице и хлопок подъездной двери. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина.
Алина медленно сползла по двери на пол, но тут же встала. Нет. Она не будет сидеть в коридоре. Она вернулась в кухню.
Здесь царил апокалипсис. Разгром был тотальным. Перевернутый стол, лужи вина, осколки тарелок, куски утки, разбросанные по всему полу, словно останки на поле битвы. Разбитая кофемашина лежала на боку, как поверженный робот, истекая водой.
Алина перешагнула через кучу битого стекла. Её взгляд упал на миску с соусом, где всё еще лежал, утопая в брусничной жиже, черный корпус смартфона. «Галерея бывших» была уничтожена. Больше никто не будет сравнивать её с картинками. Больше никто не будет измерять её талию взглядом мясника.
Она подошла к уцелевшему шкафчику, достала бутылку коньяка, которую Виктор хранил для «особых случаев», и простой граненый стакан. Плеснула щедро, не жалея, почти до краев.
Алина села прямо на пол, прислонившись спиной к разбитому кухонному гарнитуру, не обращая внимания на то, что велюровые брюки тут же впитали влагу с пола. Она сделала глоток. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, вытесняя холодный ком в груди.
Она обвела взглядом руины своей семейной жизни. Штора, сорванная с карниза, валялась на подоконнике. На стене зияла вмятина от телефона. Всё было разрушено. И это было прекрасно.
Впервые за пять лет Алина чувствовала себя не коротышкой, не толстушкой, не «удобным вариантом». Она чувствовала себя огромной, сильной и живой. Она посмотрела на свои руки — на пальцах остались следы соуса и пыли.
— Идеальная бывшая, — усмехнулась она в тишину, поднимая стакан в своеобразном тосте сама себе. — Теперь я тоже твоя идеальная бывшая, Витя. Попробуй, найди лучше.
Она допила коньяк залпом, чувствуя, как по венам разливается горячее, злое торжество. Завтра будет новый день. Завтра она вызовет клининг, выкинет осколки и сменит замки. Но это будет завтра. А сегодня она просто сидела среди хаоса, королева на пепелище, и наслаждалась тем, как сладко и терпко пахнет её свобода — смесью дорогого коньяка, утиного жира и разбитых иллюзий…
