— Ну куда, Ксюша, куда ты это напялила? Ну посмотри на себя, ну смешно же, честное слово.
Вадим сидел в глубоком кресле, закинув ногу на ногу, и лениво наблюдал за тем, как Ксения пытается застегнуть молнию на спине. В его голосе не было злости, только усталая, липкая снисходительность, от которой у Ксении сводило скулы. Он уже был полностью готов: идеально отглаженная рубашка, запонки, блестящие в свете люстры, легкий запах дорогого парфюма с нотками табака и кожи. Он выглядел как картинка из журнала, и прекрасно это осознавал.
Ксения замерла, не дотянув собачку молнии до верха буквально пару сантиметров. Платье, темно-синее, футлярное, которое она купила специально для сегодняшнего вечера, вдруг показалось ей тесным, душным и совершенно неуместным. Хотя еще пять минут назад, в примерочной магазина, оно сидело идеально.
— Нормальное платье, Вадим, — сухо ответила она, глядя на мужа через отражение в трюмо. — Классика. Нам просто в театр, а не на прием к английской королеве.
— Классика? — Вадим усмехнулся и покачал головой, словно разговаривал с неразумным ребенком. — Классика, дорогая моя, это когда вещь подчеркивает достоинства. А это… это чехол для танка. Ты в нем квадратная. У тебя бедра и так, мягко скажем, не модельные, а эта тряпка делает из тебя тумбочку.
Ксения опустила руки. Пальцы мелко дрожали, но она сцепила их в замок, чтобы скрыть это. В груди начал разгораться привычный тяжелый ком, смесь обиды и глухого раздражения.
— Я похудела на три килограмма, Вадим. Ты прекрасно это знаешь.
— Три килограмма… — протянул он, поднимаясь с кресла и подходя к ней. Он встал за её спиной, но не обнял, а лишь брезгливо потянул ткань на её талии, демонстрируя несуществующую складку. — Ленка, между прочим, даже после новогодних праздников в свои джинсы влезала со свистом. У неё порода была, Ксюш. Кость тонкая. Она умела носить вещи, а не просто прикрывать ими наготу. На неё надень мешок из-под картошки — она королевой выглядела. А ты… ну старайся хоть немного.
Имя «Ленка» прозвучало в спальне как выстрел стартового пистолета. Этот призрак бывшей девушки жил с ними в одной квартире уже четыре года. Лена была мифическим существом, сотканным из света, стиля и остроумия. Лена лучше готовила, Лена лучше шутила, Лена лучше знала, какое вино выбрать к рыбе. Лена была идеалом, до которого Ксения, по мнению мужа, не дотягивала даже в прыжке.
— Мы идем в театр, Вадим, — процедила Ксения, стараясь не смотреть ему в глаза через зеркало. — Мы опаздываем. Хватит меня рассматривать под микроскопом.
— Я не рассматриваю, я пытаюсь спасти нас от позора, — он отошел и снова окинул её критическим взглядом. — Туфли эти сними. Они сюда вообще не идут. Каблук слишком толстый, выглядит грубо. Ленка всегда шпильки носила, даже в гололед. У неё икра красивая была, точеная. А у тебя ноги тяжелые, тебе нельзя такое носить. Ты сейчас похожа на… ну, не обижайся только, ладно? На заведующую сельским клубом, которая в город выбралась.
Ксения почувствовала, как кровь отливает от лица. Она медленно повернулась к мужу. Внутри что-то щелкнуло. Негромко, как ломается сухая ветка под ногой, но окончательно. Это был не звук разбитого сердца, нет. Это был звук сломавшегося механизма долготерпения. Она смотрела на своего мужа — красивого, ухоженного, уверенного в своем праве судить и миловать — и вдруг увидела его совершенно иначе. Не как авторитета, чье мнение закон, а как мелкого, злобного человека, который питается её неуверенностью.
— Колхозница, говоришь? — переспросила она тихо. Голос был ровным, пугающе спокойным.
— Ну а кто? — Вадим развел руками, не замечая перемены в её взгляде. Он поправил манжет рубашки, любуясь собой. — Вкус, Ксюша, это либо дано, либо нет. Вот Ленка умела одеться так, что все мужики шеи сворачивали. А ты вечно выбираешь что-то среднее, серое. Я же для тебя стараюсь, дурочка. Хочу, чтобы ты соответствовала. Чтобы мне не стыдно было с тобой выйти. А ты стоишь, губы поджала… Иди переоденься. В то черное, с декольте. Может, хоть грудью отвлечешь внимание от остального.
Он снисходительно похлопал её по плечу, словно поощряя послушную собаку, и потянулся к столику за ключами от машины.
— Давай быстрее, звонок уже скоро. Не хватало еще в буфет не успеть, я с работы голодный.
Ксения стояла неподвижно. В ушах шумело. «Ленка, Ленка, Ленка…». Это имя въелось в обои, пропитало шторы, оно звучало даже в скрипе паркета. Четыре года она пыталась стать лучшей версией себя, чтобы заслужить скупую похвалу, а получала только новые сравнения с призраком.
Она посмотрела на свои руки. Потом на Вадима, который уже проверял сообщения в телефоне, полностью потеряв к ней интерес. Вся эта сцена, этот душный вечер, этот предстоящий театр, где он будет сидеть с кислым лицом и критиковать игру актеров, — всё это вдруг показалось ей невыносимо фальшивым. Бессмысленным.
Ксения сделала глубокий вдох. Воздух в квартире казался спертым, пропитанным его дорогим одеколоном, который теперь вызывал тошноту.
— Вадим, — позвала она.
— Ну что еще? Ты переодеваешься или мы никуда не идем? — он даже не поднял головы от экрана.
Ксения шагнула к нему. Её движения были четкими, лишенными суеты. Она больше не пыталась втянуть живот или выпрямить спину так, как ему нравилось.
— Ты снова ставишь мне в пример свою бывшую Ленку? Так и живи с Ленкой! Хватит меня переделывать и унижать! Вали отсюда, раз тебе всё не так! С меня этого хватит! Развод!
Вадим моргнул. Усмешка, застывшая на его губах, на долю секунды дрогнула, но тут же вернулась на место, только стала еще более кривой и неприятной. Он явно не воспринял её слова всерьез. Для него это был всего лишь очередной «женский бзик», гормональный всплеск, нелепая попытка привлечь к себе внимание, когда аргументы закончились. Он даже не изменил позы, продолжая опираться бедром о комод и вертеть в руках телефон.
— Развод? — переспросил он с наигранным удивлением, растягивая гласные. — Ого. Сильное заявление. И куда ты пойдешь, позволь узнать? К маме в хрущевку, тараканов кормить? Или снимешь койко-место в общежитии? Ксюша, прекрати этот цирк. У тебя тушь потекла, ты выглядишь жалко. Иди умойся, выпей валерьянки, и поехали. Мы и так уже первое действие пропустили.
Ксения молчала. Впервые за годы брака его слова не вызывали желания оправдываться или плакать. Внутри неё разливалась ледяная пустота, вымораживающая все эмоции, оставляя только холодную, кристально чистую ярость. Она смотрела на него и видела не мужа, а чужого, неприятного человека, который занял слишком много места в её жизни.
Она медленно прошла мимо него. Не в ванную, как он велел, и не к двери. Она направилась к стеллажу в гостиной, где Вадим хранил свою «гордость» — коллекцию элитного алкоголя и виниловых пластинок. Он сдувал с них пылинки, запрещая ей даже прикасаться к полкам во время уборки, утверждая, что у неё «руки не из того места растут».
— Ты чего затихла? — Вадим шагнул за ней, чувствуя неладное. Его голос потерял вальяжность, в нем проскользнула настороженность. — Ксюша, я с тобой разговариваю.
Ксения подошла к бару. Её движения были плавными, почти механическими. Она взяла тяжелую, пузатую бутылку коллекционного коньяка, который Вадим привез из Франции и берег для «особого случая».
— Поставь на место, — рявкнул Вадим, делая шаг вперед. — Это стоит как вся твоя зарплата за полгода. Не трогай!
Ксения повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было страха. Она спокойно открутила пробку. Звук открываемой бутылки в тишине комнаты прозвучал оглушительно громко.
— Особый случай настал, Вадик, — сказала она тихо.
И перевернула бутылку.
Густая янтарная жидкость полилась не в бокалы. Она хлынула прямо на стопку его любимых виниловых пластинок, лежащих на нижней полке в дорогих картонных конвертах. Коньяк заливал коллекционные издания, впитывался в бумагу, растекался липкими лужами по лакированному дереву полки.
— Ты что творишь?! — Вадим взвизгнул фальцетом, мгновенно растеряв весь свой лоск. Он бросился к ней, но поскользнулся на гладком паркете и едва удержал равновесие. — Ты больная?! Это же первый пресс! Это же «Пинк Флойд»! Сука!
Ксения не остановилась. Пока он, матерясь, пытался спасти свои сокровища, выхватывая мокрые конверты, она подошла к открытому шкафу в прихожей. Там висели его костюмы. Идеально отпаренные, в чехлах, готовые к выходу в свет.
Вадим, осознав смену дислокации, замер с мокрой пластинкой в руках. Его лицо пошло красными пятнами.
— Не смей, — прошипел он. — Даже не думай. Ленка никогда бы…
— Ленка, — кивнула Ксения, словно соглашаясь. — Ленка была умная. Она сбежала от тебя раньше, чем ей захотелось сделать вот это.
Она схватила флакон его любимого одеколона — тяжелый, стеклянный куб, стоявший на трюмо. Резкий запах мускуса ударил в нос еще до того, как она сняла крышку. Одним резким движением она выплеснула содержимое прямо в недра шкафа. Жидкость попала на светлый кашемировый пиджак, на шелковые галстуки, оставив темные, маслянистые пятна, которые уже никогда не вывести. Запах в квартире стал невыносимо концентрированным, удушающим.
— Ты уничтожила Армани! — взревел Вадим. Он швырнул пластинку на пол и бросился к шкафу, пытаясь закрыть его своим телом, как амбразуру. Его глаза вытаращились, на лбу вздулась вена. — Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?! Ты, нищебродка, тебе жизни не хватит расплатиться! Я тебя засужу! Я тебя в психушку сдам!
Ксения отшвырнула пустой флакон. Он с глухим стуком ударился о стену и откатился в угол. Ей было плевать на его угрозы. Ей было плевать на бренды. Она уничтожала не вещи. Она уничтожала его власть над ней. Каждый испорченный предмет делал её легче, словно с плеч падали кирпичи.
— Кричи громче, — сказала она с пугающим равнодушием. — Может, Ленка услышит и придет тебя пожалеть.
Вадим трясущимися руками ощупывал мокрый лацкан пиджака, бормоча проклятия. Он выглядел жалким. Куда делся тот вальяжный господин в кресле? Перед ней был истеричный скряга, трясущийся над тряпками.
Но Ксения еще не закончила. Её взгляд упал на письменный стол. Святая святых. Там стоял его навороченный ноутбук — центр его вселенной, его «окно в мир», где он проводил вечера, играя в танки и переписываясь на форумах, пока она драила кухню. Там же лежали его игровые наушники и новый планшет.
Вадим проследил за её взглядом. Он понял всё мгновенно. Ужас на его лице сменился животным страхом.
— Нет, — прохрипел он, выставляя руки вперед. — Ксюша, нет. Там работа. Там проекты. Там все пароли. Не смей. Слышишь? Я тебя убью, если ты тронешь ноут.
Ксения усмехнулась. Впервые за вечер на её лице появилась улыбка — злая, хищная.
— А ты попробуй меня остановить, — сказала она и сделала шаг к столу.
Она взяла ноутбук. Он был теплым — Вадим не выключал его, просто захлопнул крышку. Тонкий алюминиевый корпус приятно холодил пальцы.
— Положи на место! — заорал Вадим, срываясь с места. — Ты, психопатка деревенская! Положи!!!
Ксения подняла ноутбук над головой. Она чувствовала его вес, его ценность, его значимость для этого человека. И с силой, вложив в это движение всю свою боль за четыре года унижений, обрушила его ребром на угол дубового стола.
Раздался отвратительный хруст ломающегося экрана и пластика.
Звук умирающей техники потонул в диком, зверином рыке Вадима. Он бросился на Ксению не как мужчина на женщину, а как вратарь на мяч в решающую секунду матча — всем телом, пытаясь закрыть собой остатки своего цифрового мирка. Его плечо врезалось ей в грудь, выбивая воздух, но боли она не почувствовала. Адреналин, бурлящий в крови, превратил тело в натянутую пружину, невосприимчивую к ударам.
Вадим схватил её за запястья. Его пальцы, обычно такие холеные, с аккуратным маникюром, теперь впивались в её кожу, как стальные клещи. Он тряс её, и голова Ксении моталась из стороны в сторону, а перед глазами плыли цветные круги.
— Ты сдохнешь за это! — орал он ей прямо в лицо, брызгая слюной. Его искаженная физиономия была в сантиметре от её лица. — Ты хоть понимаешь, тварь, что там было? Там вся моя жизнь! Там архивы за десять лет! Я тебя уничтожу! Я тебя по миру пущу!
— Отпусти, — прохрипела Ксения. Голос был чужим, низким и скрипучим.
— Нет уж! — он выкрутил ей руки так, что в плече что-то хрустнуло. — Теперь ты будешь слушать! Ты — ноль. Ты — пустое место, которое я подобрал, отмыл и пытался сделать человеком. Ленка была права, когда смеялась над твоими фотками! Она говорила, что у тебя глаза коровы — пустые и грустные! А я, идиот, защищал тебя!
Это было ошибкой. Упоминание Лены в этот момент стало не солью на рану, а бензином в костёр. Ксения не стала вырываться назад. Наоборот, она подалась вперед, навстречу боли, и со всей силы впилась зубами в мякоть его ладони, сжимавшей её левую руку.
Вадим взвыл. Это был визг подбитой собаки. Он рефлекторно разжал пальцы, отшатнулся, тряся укушенной рукой. На коже остался четкий, багровый след зубов, быстро наливающийся кровью.
— Ты укусила меня?! — он смотрел на руку с суеверным ужасом. — Ты бешеная! Тебе уколы надо делать!
Ксения, получив свободу, отступила на шаг. Она тяжело дышала, грудная клетка ходила ходуном, платье сбилось, прическа превратилась в воронье гнездо, но в глазах горел холодный, торжествующий огонь. Она чувствовала себя не жертвой, а охотником, загнавшим зверя в угол.
— Да, я бешеная, — выдохнула она, потирая ноющее запястье. — Я бешеная, потому что терпела тебя четыре года. Терпела твои придирки, твое нытье, твою жадность. Ты же не мужик, Вадик. Ты — капризная принцесса в брюках.
— Заткнись! — он попытался сделать шаг к ней, но споткнулся о шнур от разбитого ноутбука. — Ты просто завидуешь. Завидуешь Лене, завидуешь мне, потому что сама — серая мышь!
Ксения рассмеялась. Смех был коротким и злым, как лай.
— Завидую? Чему? — она обвела рукой разгромленную комнату. — Этому склепу? Твоим понтам? А знаешь, почему твоя драгоценная Ленка ушла? Не потому, что она была «слишком хороша» для брака. А потому что ты — душный. Ты задушил её своим контролем, своими советами, как ей одеваться и как дышать. Я нашла её переписку с подругой на твоем старом планшете год назад. Знаешь, как она тебя называла? «Чемодан без ручки». Тяжело нести, а бросить жалко, пока денег не накопила. Она тебя использовала, Вадик. А ты молишься на неё, как на икону.
Лицо Вадима стало пепельно-серым. Удар попал точно в цель, пробив броню его самовлюбленности.
— Врешь, — прошептал он, но в голосе не было уверенности. — Ты всё врешь, чтобы сделать мне больно.
— Правда глаза режет? — Ксения увидела на краю тумбочки его смартфон. Последний оплот его связи с миром, где он мог жаловаться маме или строчить гневные посты в соцсетях. Рядом стоял графин с водой и полупустой стакан.
Она схватила телефон раньше, чем он успел среагировать. Экран загорелся, высвечивая уведомление о такси, которое уже ожидало их у подъезда.
— Не надо, — Вадим выставил руку, в его глазах появилась настоящая паника. — Ксюша, пожалуйста. Это айфон, он в кредите.
— Кредит — это твоя проблема, — отрезала она.
И с мстительным наслаждением опустила гаджет в графин с водой. Телефон булькнул, пошел ко дну, экран мигнул последний раз и погас. Ксения для верности постучала графином об стол, наблюдая, как пузырьки воздуха покидают корпус.
— Ты… ты… — Вадим задохнулся. Он смотрел на утопленный телефон, как на труп родственника. Потом поднял на неё взгляд, полный чистой, незамутненной ненависти. — Ты — колхозное быдло. Ты никогда не станешь такой, как она. Ты сгниешь в своей нищете, одна, никому не нужная. Посмотри на себя! Растрепанная, потная, страшная!
Он шагнул к ней, занося руку, чтобы схватить её за волосы, чтобы снова подчинить, сломать, заставить ползать в ногах. На его лице играла ухмылка садиста, предвкушающего расправу над беззащитным.
Но Ксения больше не была беззащитной. Она перехватила его движение не блоком, не уклонением. Она просто вложила весь свой вес, всю обиду за каждое слово «толстая», за каждый взгляд на другую женщину, за каждую минуту, когда она чувствовала себя ничтожеством, в одно движение правой руки.
Звонкая, увесистая пощечина прозвучала как выстрел хлыста.
Голова Вадима мотнулась так резко, что он едва устоял на ногах. Удар был настолько сильным, что его щека мгновенно вспыхнула пунцовым, а на глазах выступили слезы боли. Он застыл, прижав ладонь к лицу, и уставился на жену с выражением абсолютного, парализующего шока. В комнате повисла тишина, нарушаемая только их тяжелым, прерывистым дыханием. Идолы были повержены. Король оказался голым, и к тому же — битым.
Вадим медленно отнял ладонь от лица. На его щеке наливался багровый, пугающе отчетливый отпечаток пятерни. Но страшнее было не это, а выражение его глаз. В них плескалась не боль, а животная, первобытная ненависть, смешанная с недоумением ребенка, у которого отняли любимую игрушку. Он привык, что мир крутится вокруг него, что Ксения — это удобный, мягкий фон для его блистательной персоны. И вдруг фон ожил, отрастил зубы и больно укусил.
Ксения не стала ждать ответного удара. Она перешагнула через шнур убитого ноутбука и направилась в прихожую. Ноги больше не дрожали. Наоборот, каждый шаг отдавался в теле звенящей легкостью. Словно она сбросила невидимый, но стопудовый рюкзак, который тащила в гору четыре года.
— Ты думаешь, это конец? — прошипел Вадим ей в спину. Он не побежал за ней, опасаясь снова получить по лицу, но его голос, пропитанный ядом, догонял её в коридоре. — Ты думаешь, ты вот так просто уйдешь? Да кому ты нужна? Посмотри на себя в зеркало! Ты же стареющая, никому не интересная баба с прицепом комплексов!
Ксения молча сняла с вешалки свое пальто. Она не стала искать чемодан, не стала метаться по квартире, собирая косметику или белье. Все эти вещи вдруг обесценились, стали мусором, якорями, удерживающими её в этом болоте. Она взяла только свою сумочку, проверила наличие паспорта и банковской карты. Этого было достаточно, чтобы начать дышать.
Вадим, видя её сборы, прислонился к косяку двери в гостиную. Он пытался вернуть себе прежний, вальяжный вид, но в мокрой от пота рубашке, с горящей щекой и на фоне разгромленной комнаты выглядел как побитый клоун.
— Ну и вали! — крикнул он, срываясь на визг. — Катись к черту! Я завтра же позвоню Ленке. Да она прибежит по первому щелчку! Она знает мне цену! А ты приползешь через неделю, будешь в ногах валяться, умолять, чтобы пустил обратно. Только я не пущу, слышишь? Ты сдохнешь под забором!
Ксения застегнула пальто. Она посмотрела на тумбочку в прихожей. Там лежали два билета в театр — те самые, ради которых она надела ненавистное платье, ради которых терпела унижения весь вечер. Красивые, глянцевые бумажки с золотым тиснением. Пропуск в «высшее общество», куда так стремился Вадим.
— Ленке позвонишь? — спокойно переспросила она. — Позвони. Только звонить тебе не с чего. Твой телефон в графине, а номер ты наизусть вряд ли помнишь. У тебя же память только на обиды хорошая.
Она взяла билеты. Вадим дернулся, думая, что она заберет их с собой назло ему. Но Ксения медленно, с наслаждением разорвала их пополам. Плотный картон хрустнул сухо и коротко. Обрывки она бросила не на пол, а аккуратным движением отправила в пепельницу, полную окурков, стоящую на тумбочке.
— Вот и сходила в театр, — сказала она, глядя на кучку мусора. — Драма окончена, Вадик. Занавес.
— Ты пожалеешь, — прохрипел он. В его голосе появился страх. Настоящий, липкий страх одиночества, который он маскировал агрессией. — Ты же ноль без палочки. Ты жила за мой счет! Кто тебя содержать будет?
Ксения подошла к входной двери. Она взяла с крючницы ключи от машины. Не от его дорогого седана, а от своего старенького хэтчбека, который он презирал и называл «корытом», но на котором исправно ездил, когда его машина была в сервисе.
— Я сама себя содержала, Вадим. Просто ты этого не замечал, потому что был слишком занят самолюбованием, — она сжала ключи в кулаке до боли. — И знаешь что? Ленка не вернется. Никто к тебе не вернется. Потому что с тобой невозможно жить. Ты высасываешь жизнь, как клещ.
Она повернула замок. Щелчок показался ей самым красивым звуком на свете. Вадим сделал шаг вперед, пытаясь преградить ей путь, но остановился, наткнувшись на её взгляд. В нем было столько холода, что он невольно поежился.
— Ключи от квартиры оставь, — буркнул он угрюмо.
Ксения достала связку из кармана. Подержала на ладони, чувствуя тяжесть металла.
— Лови, — она небрежно кинула связку через плечо, вглубь коридора. Ключи звякнули, ударившись о паркет, и скользнули куда-то под обувную полку.
Вадим дернулся на звук, как дрессированная собака.
— И последнее, — Ксения открыла дверь. — Я не буду закрывать её за собой.
— В смысле? — не понял он.
— В прямом. Я оставлю её открытой. Настежь. Пусть все соседи видят, как живет «идеальный» Вадим. Пусть слышат запах твоего парфюма и видят этот погром. А главное — пусть выветрится этот дух. Дух твоей Ленки, твоего эгоизма и твоей гнилой натуры.
Она толкнула тяжелую металлическую дверь, распахивая её до упора. С лестничной клетки потянуло холодом, запахом жареной картошки и чужой, нормальной жизнью.
Вадим стоял посреди коридора, освещенный тусклым светом лампочки, жалкий, помятый, с красной щекой. Он хотел что-то крикнуть, оскорбить, ударить словом напоследок, но слова застряли в горле. Он вдруг осознал масштаб катастрофы. Разбитая техника, испорченные вещи, утопленный телефон — это было полбеды. Главное — она уходила. Та, кого он считал своей собственностью, уходила с гордо поднятой головой, оставляя его одного в руинах его собственного царства.
Ксения переступила порог. Она не обернулась. Стук её каблуков по бетонным ступеням подъезда звучал ритмично и уверенно. Вниз, прочь, на улицу, в холодную ночь, где не было ни Вадима, ни призрака Ленки, ни бесконечных сравнений.
В квартире остался сквозняк. Он шевелил полы мокрого от одеколона пиджака, валяющегося в прихожей, и гнал по полу обрывки театральных билетов. Вадим остался стоять в дверном проеме, под прицелом любопытных глаз соседки с верхнего этажа, которая уже свесилась через перила, жадно впитывая подробности чужого краха…
