— Поставь это на пол. Медленно. Не касаясь стены патроном.
Голос Артема прозвучал не громко, но в нем было столько сдерживаемой, концентрированной угрозы, что воздух в просторной гостиной моментально стал плотным и вязким. Вероника замерла. В правой руке она сжимала тяжелую аккумуляторную дрель, левая касалась прохладной, серой поверхности стены. Острие победитового сверла застыло в миллиметре от идеальной, фактурной глади. Она не успела нажать на курок. Она даже не успела толком прицелиться, наметив точку карандашом. Артем возник в дверном проеме бесшумно, как тень, словно датчики движения в его голове сработали на нарушение священного периметра.
— Я просто хотела повесить картину, — сказала Вероника, не опуская инструмент. Вес дрели оттягивал тонкое запястье, рука начинала предательски подрагивать от напряжения, но она держала её, как оружие самообороны. — Ту самую, с абстракцией, которую закончила вчера. Она идеально подходит по цветовой гамме к дивану и шторам. Я купила специальные дюбели, они держат вес до десяти килограммов…
— Картину? — переспросил Артем, делая медленный шаг в комнату. Он двигался с пугающей осторожностью, обходя журнальный столик из закаленного стекла по широкой дуге, чтобы, не дай бог, не задеть острым углом мягкую ткань своих домашних брюк. — Ты хотела просверлить дыру в венецианской штукатурке «Oikos», которую наносил мастер, выписанный из Санкт-Петербурга, по специальному заказу? Ты хотела вогнать кусок дешевого грошового пластика в покрытие, квадратный метр которого стоит дороже, чем всё содержимое твоей косметички?
Он подошел ближе и протянул руку ладонью вверх. Жест был властным, не терпящим возражений, как у полицейского, требующего сдать табельное оружие. Вероника посмотрела на его ладонь — ухоженную, с идеальным маникюром, на безымянном пальце которой не было кольца, потому что Артем считал, что золото царапает руль автомобиля. Потом перевела взгляд на стену. Стена действительно была красивой: сложный дымчатый оттенок, имитация среза натурального камня, легкий перламутровый отблеск, играющий под холодным светом дорогих трековых светильников. Но сейчас эта красота казалась ей ледяной тюремной оградой.
— Артем, это просто стена, — произнесла она, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать холодное раздражение. — Это бетон, грунтовка и краска. Мы живем здесь уже два года, и стены абсолютно, стерильно пустые. Как в операционной перед сложной хирургией. Я хочу добавить немного жизни. Один гвоздь. Одна картина. Никто не умрет от этого, и дом не рухнет.
— Умрет целостность композиции, — отрезал он, не сводя глаз с дрели. — Отдай инструмент. У тебя руки дрожат, ты сейчас соскользнешь и поцарапаешь лак на плинтусе или уронишь сверло на паркет. Ты хоть понимаешь, сколько стоит циклевка дубового массива?
Вероника медленно опустила руку. Она не передала ему инструмент, а с глухим, тяжелым стуком поставила его на пол. Артем болезненно поморщился, дернув щекой, словно этот звук ударил его по оголенным нервам. Он тут же присел на корточки, хищно склонившись над полом. Его палец скользнул по дереву рядом с пластиковым корпусом аккумулятора дрели, проверяя, не осталась ли микроскопическая вмятина. Убедившись, что паркет цел, он с видимым облегчением выдохнул, поднял инструмент, аккуратно вынул батарею и положил всё это на широкий каменный подоконник — подальше от зоны возможного поражения.
— Ты не понимаешь базовых вещей, Вероника, и это удручает, — заговорил он, выпрямляясь и отряхивая колени, хотя пол был стерильно чистым — робот-пылесос проходил здесь дважды в день. — Эта квартира — это не просто место для ночлега. Это актив. Ликвидный, высокомаржинальный актив. Каждое твое импульсивное «хочу уюта» — это минус к рыночной стоимости объекта. Дырка в стене — это дефект. Техническое повреждение. Знаешь, как реставрируется это покрытие? Никак. Его нельзя «подмазать». Нужно снимать слой со всей стены, грунтовать и наносить заново, чтобы не было видно переходов. Из-за одного твоего каприза мне пришлось бы вызывать бригаду, платить им сто тысяч и неделю дышать строительной пылью. Ты готова оплатить этот банкет из своего кармана?
— Я готова жить в квартире, которая похожа на дом, а не на выставочный зал элитной мебельной фабрики! — Вероника скрестила руки на груди, чувствуя, как её начинает трясти. — Ты ведешь себя так, будто мы здесь экспонаты, а не жильцы. «Не сиди на подлокотнике», «не ставь кружку на стол без костера», «не ходи босиком, остаются жирные следы». Теперь еще и стены неприкосновенны? Может, мне научиться левитировать, чтобы не изнашивать твой драгоценный паркет своими пятками?
Артем посмотрел на неё с тем непередаваемым выражением усталого превосходства, с которым профессор смотрит на безнадежно тупого студента, в очередной раз завалившего сессию. Он поправил идеально выглаженную футболку.
— Не утрируй и не истери. Я прошу лишь об уважении к чужому труду и колоссальным деньгам. Ты пришла в готовое пространство. Ты не видела, как здесь заливали стяжку, как выравнивали углы под девяносто градусов лазерным уровнем. Ты видишь только поверхность и хочешь лепить на неё свои картинки, нарушая геометрию пространства.
— Это не просто картинка, — голос Вероники стал жестче, в нем прорезались металлические нотки. — Это моя работа. Я художник, Артем. Если ты забыл. И мне важно видеть свои работы в пространстве, где я живу. Это часть меня.
— Ты — декоратор, — поправил он холодно, словно ставя диагноз. — А это разные вещи. И твои работы, возможно, уместны в каких-нибудь лофтах с кирпичными стенами, где грязь, торчащие провода и хаос — часть стиля. Здесь — минимализм. Чистота линий. Отсутствие визуального шума. Твоя картина здесь — это как наклейка с Микки Маусом на капоте нового «Бентли». Пошло и неуместно.
Вероника посмотрела на свою картину, прислоненную к ножке кресла. Абстрактные, теплые мазки охры, бежевого и глубокого серого. Она писала её специально под этот интерьер, подбирая оттенки неделю, смешивая краски, чтобы попасть в тон. Она хотела, чтобы эта комната перестала быть мертвой, чтобы в ней появилось хоть что-то живое, созданное руками, а не станками.
— Значит, моя работа — это наклейка с Микки Маусом? — тихо спросила она, чувствуя, как внутри что-то надломилось. — А я тогда кто? Пассажир на заднем сиденье твоего «Бентли», которому запрещено трогать кнопки стеклоподъемников, чтобы не оставить отпечатков?
Артем подошел к стене, которую она пять минут назад собиралась сверлить, и любовно, почти интимно провел ладонью по прохладной поверхности, стирая невидимую пылинку. Он любил эту стену. Казалось, он любил её больше, чем женщину, стоящую за его спиной.
— Ты — моя жена, Вероника. И от тебя требуется только поддерживать то состояние порядка, которое я создал и оплатил. Не улучшать. Не декорировать. Просто не портить. Это так сложно? Неужели твое эго настолько раздуто, что ты обязана метить территорию гвоздями, как дворовый пес метит углы?
Он повернулся к ней, и в его глазах не было ни капли тепла, ни грамма сочувствия. Только холодный, циничный расчет оценщика недвижимости, который обнаружил в помещении потенциально опасный фактор — собственную жену. Вероника вдруг отчетливо поняла, что тяжелая дрель была не самым опасным предметом в этой комнате. Самым опасным был человек, для которого гладкая, дорогая стена была важнее, чем чувства и желания близкого человека. Она стояла посреди идеального ремонта, чувствуя себя грязным пятном, которое хочется поскорее оттереть.
Вероника молча вышла из гостиной, чувствуя спиной тяжелый, оценивающий взгляд мужа. Ей казалось, что он сканирует её силуэт на предмет несоответствия интерьеру, словно она была неудачно подобранной вазой, портящей вид на панорамное окно. Она направилась на кухню — хотя назвать это пространство кухней язык не поворачивался. Это был пищеблок будущего, стерильная лаборатория из черного стекла и матового металла, где даже запах свежего кофе казался нарушением санитарных норм.
Она подошла к острову, выполненному из цельного куска кварцита, и бессильно оперлась на него ладонями. Камень холодил кожу, вытягивая остатки тепла.
— Не сутулься, — голос Артема настиг её и здесь. Он вошел следом, двигаясь неслышно в своих мягких лоферах. — И убери локти со столешницы. Кожный жир оставляет пятна, которые видны под определенным углом. Я устал напоминать домработнице, чтобы она проходилась здесь специальным обезжиривателем.
Вероника резко выпрямилась, словно её ударили током. Она посмотрела на свои руки, потом на мужа. Артем стоял у входа в кухонную зону, прислонившись плечом к косяку, но даже в этой расслабленной позе читалось напряжение надзирателя.
— Артем, скажи честно, — тихо начала она, глядя ему прямо в глаза. — Мы вообще люди? Или мы обслуживающий персонал для твоего ремонта?
Артем усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз. Он прошел к высокому барному стулу, проверил, нет ли на сиденье пыли, и только потом сел, аккуратно расправив складки на брюках.
— Мы — разумные существа, Вероника. Которые понимают цену вещам. Ты всё никак не можешь усвоить простую истину: эта квартира — не просто бетонная коробка. Это инвестиционный проект. Капитализация этого объекта растет каждый год, если, конечно, поддерживать его в состоянии «mint condition» — как с завода.
Он обвел рукой пространство, указывая на фасады без ручек, на идеально ровный потолок, на сложные системы освещения.
— Ты знаешь, сколько сейчас стоит квадратный метр в этом районе? — продолжил он менторским тоном. — А с учетом дизайнерского ремонта, публикаций в журналах и установленной системы «умный дом» цена вырастает еще на тридцать процентов. Но любой скол, любая дырка, любая царапина отбрасывают нас назад. Ты мыслишь категориями «нравится — не нравится», а я мыслю категориями ликвидности.
Вероника слушала его и чувствовала, как реальность вокруг начинает трещать по швам. Ей вдруг стало физически душно в этом огромном, кондиционируемом пространстве. Воздух здесь был слишком очищенным, слишком мертвым.
— Ликвидности? — переспросила она. — Мы живем здесь, Артем. Сейчас. Не продаем, не сдаем, а живем. Я хочу приходить домой и расслабляться, а не чувствовать себя сапером на минном поле. Я боюсь поставить кружку мимо костера. Я боюсь уронить вилку. Я боюсь дышать в сторону твоих глянцевых фасадов.
— Дисциплина — основа успеха, — парировал Артем, барабаня пальцами по столешнице. — Твоя проблема в том, что ты хаотична. Ты называешь это творчеством, уютом, жизнью, но на самом деле это просто энтропия. Хаос. Ты разрушаешь структуру. Вот эта твоя идея с картиной… Ты хоть на секунду задумалась, что отверстие диаметром шесть миллиметров — это навсегда? Это шрам на лице квартиры.
Внутри Вероники что-то оборвалось. Последняя нить терпения, натянутая до предела, лопнула с оглушительным звоном. Она смотрела на этого красивого, ухоженного мужчину и видела перед собой чужака. Робота, запрограммированного на сохранение материи.
— Ты снова запретил мне вешать картину, потому что «дырки в стенах портят твою инвестицию»? Мы живем в музее имени тебя, Артём! Я устала ходить на цыпочках и бояться лишний раз вздохнуть! Живи со своим евроремонтом один, а я хочу жить в доме, где мне рады!
Слова повисли в воздухе. Артем замер. Его брови слегка приподнялись — не от обиды, не от шока, а от удивления, что механизм, который исправно работал два года, вдруг дал сбой.
— Где тебе рады? — переспросил он с ядовитой иронией. — Ты имеешь в виду, где тебе позволят разводить грязь и портить имущество? Вероника, давай будем взрослыми. Дом — это там, где безопасно и чисто. Я создал для тебя идеальные условия. Ты живешь в интерьере, который получил премию «Золотое сечение». А ты хочешь превратить его в цыганский табор с тряпками, картинками и сувенирами?
— Я хочу превратить его в жилье! — выкрикнула она, и звук её голоса гулко отразился от стеклянных поверхностей. — В место, где есть запах пирогов, а не полироли! Где на диване можно лежать, свернувшись калачиком, а не сидеть по стойке смирно, чтобы не замять подушки!
Артем медленно встал со стула. Его лицо окаменело. Он подошел к ней вплотную, нарушая её личное пространство, и наклонился так, что она почувствовала запах его дорогого, холодного парфюма.
— Ты ведешь себя как неблагодарный гость, — прошипел он. — Я вложил в эти стены больше денег, чем ты заработаешь за всю жизнь. Каждая плитка здесь, каждый выключатель — это результат моего труда. А ты — фактор риска. Ты как плесень, Вероника. Ты пытаешься прорасти там, где должна быть стерильность.
Вероника отшатнулась от него, ударившись бедром о каменный край острова. Боль была острой, но она её почти не заметила. Слова мужа ранили сильнее.
— Значит, я плесень? — прошептала она. — Фактор риска?
— Именно, — кивнул Артем, возвращаясь к своему обычному, ледяному тону. — И если ты не можешь соответствовать уровню этого места, если тебе тесно в рамках цивилизации и хочется в пещеру, где можно рисовать на стенах углем, — я тебя не держу. Но пока ты здесь, ты будешь соблюдать регламент. Никаких картин. Никаких перестановок. И, ради бога, убери руки со столешницы, я вижу отсюда отпечатки твоих пальцев.
Он демонстративно достал из ящика салфетку из микрофибры и бросил её перед ней. Мягкая серая ткань упала на камень с тихим шелестом, как перчатка, брошенная перед дуэлью.
— Протри за собой, — скомандовал он. — И иди подумай над своим поведением. У тебя истерика на пустом месте. Видимо, творческий кризис.
Вероника смотрела на тряпку. Потом перевела взгляд на мужа, который уже отвернулся и проверял что-то в своем смартфоне, считая инцидент исчерпанным. Он был уверен в своей правоте. Он был уверен в своей власти. Он был королем в своем идеально выверенном королевстве, где подданные должны быть либо невидимыми, либо полезными.
Она не взяла тряпку. Вместо этого она медленно отступила назад, к выходу из кухни. В её голове прояснилось. Туман обиды рассеялся, уступив место кристально четкому пониманию: это не ссора. Это не кризис. Это конец. Она действительно была здесь лишней деталью, бракованным элементом, который нужно утилизировать. И она знала, что должна сделать.
Вероника вошла в спальню, и это ощущение снова накрыло её — чувство, будто она пробралась в номер дорогого отеля, который ей не по карману. Идеально заправленная кровать, на которой не было ни одной складочки, симметрично расставленные лампы, воздух, увлажненный до положенных сорока пяти процентов. Она достала из глубины гардеробной свой старый чемодан. Он выглядел здесь чужеродно: потертый, с царапинами от багажных лент аэропортов, свидетель тех времен, когда жизнь была проще и ярче.
Звук молнии, расстегивающейся на всю длину чемодана, прозвучал как треск рвущейся ткани. Вероника откинула крышку и начала методично, охапками, перекладывать вещи с полок внутрь. Свитера, джинсы, футболки — она не складывала их аккуратными стопками, как требовал Артем, а просто бросала, создавая внутри чемодана тот самый хаос, который он так презирал.
— Не царапай полками боковины шкафа, там шпон редкой породы дерева, — раздался голос от двери.
Артем стоял, скрестив руки на груди. Он не пытался её остановить. В его позе не было ни сожаления, ни желания поговорить. Он стоял как начальник склада, наблюдающий за уволенным сотрудником, чтобы тот не вынес казенное имущество.
— Я забираю только свое, — сказала Вероника, не оборачиваясь. Она сгребла с полки белье. — Не переживай, твои драгоценные инвестиции останутся при тебе.
— Вешалки оставь, — холодно произнес он, когда она потянулась за платьем. — Это бархатные плечики, они шли в комплекте с гардеробной системой. Один такой комплект стоит как весь твой гардероб. Снимай вещи и клади в чемодан так.
Вероника замерла. Её пальцы сжали мягкую ткань платья. Она медленно повернулась к мужу. В его глазах не было ни тени шутки. Он был абсолютно серьезен. Для него эти бархатные плечики были важнее, чем то, что его жена прямо сейчас собирает вещи, чтобы уйти навсегда.
— Ты серьезно? — спросила она тихо. — Мы прожили два года, а ты считаешь вешалки?
— Я считаю активы, — спокойно ответил Артем. — Ты уходишь — это твой выбор. Но разукомплектовывать квартиру я не позволю. Это принцип. Порядок должен быть во всем. Ты забираешь свои тряпки, я оставляю свою инфраструктуру. Это честно.
Вероника резким движением сдернула платье с вешалки, так что ткань жалобно затрещала. Она швырнула пустые плечики на кровать. Черный бархат лег на белоснежное покрывало, как грязное пятно. Артем поморщился, его взгляд метнулся к покрывалу, проверяя чистоту.
— Ты мелочный, пустой человек, Артем, — сказала она, продолжая набивать чемодан. — Ты так боишься за свои вещи, что совсем забыл, как быть живым. Помнишь, когда я заболела гриппом полгода назад? Ты не принес мне чай. Ты первым делом отселил меня в гостевую комнату и вызвал клининг дезинфицировать спальню, потому что боялся, что бактерии осядут на твоих шелковых обоях.
— И я был прав, — парировал он, наблюдая, как она пытается закрыть переполненный чемодан. — Я не заболел, и мы сохранили продуктивность. Эмоции — это неэффективно, Вероника. Ты сейчас действуешь на эмоциях. Ты бежишь от комфорта в неизвестность, просто потому что тебе не дали просверлить дырку в стене. Это инфантилизм.
— Я бегу не от комфорта, — Вероника навалилась всем весом на крышку чемодана, застегивая молнию. — Я бегу из склепа. Здесь всё мертвое. Даже ты. Ты превратился в функцию по обслуживанию квадратных метров. Ты охранник в собственном доме.
Она поставила чемодан на пол. Колесики глухо ударились о паркет. Артем напрягся, сделав шаг вперед, словно готовый броситься на перехват, если пластик колеса хоть на микрон повредит лаковое покрытие.
— Аккуратнее! — рявкнул он. — Не волочи его! Подними и неси! Колеса грязные, они могут оставить борозды. Ты хоть представляешь, сколько стоит восстановление паркетной доски из канадского дуба?
Вероника выпрямилась и посмотрела на него с такой жалостью, что Артем на секунду осекся. Это был не взгляд жертвы, это был взгляд взрослого на капризного, избалованного ребенка, который плачет над сломанной игрушкой, не замечая пожара в доме.
— Знаешь, что самое страшное? — спросила она. — Ты даже сейчас не спросил, куда я пойду. Тебе всё равно, есть ли у меня деньги, где я буду ночевать. Тебя волнует только паркет. Ты любишь этот дуб больше, чем меня.
— Этот дуб никогда меня не подводил, — жестко ответил Артем. — Он не устраивает истерик, не требует внимания и выглядит безупречно, если за ним ухаживать. В отличие от тебя. Ты — хаос, Вероника. Ты вносишь энтропию в упорядоченную систему. Может, оно и к лучшему, что ты уходишь. Квартира наконец-то выдохнет.
— О да, она выдохнет, — усмехнулась Вероника. — И ты останешься здесь один, в своей идеальной тишине, полировать ручки и сдувать пылинки. Будешь стареть среди вещей, которые тебя переживут и которым на тебя плевать.
Она взялась за ручку чемодана. Артем заступил ей дорогу, но не полностью, оставляя узкий проход, достаточный для человека, но рискованный для багажа.
— Халат, — вдруг сказал он. — Ты положила махровый халат. Он с логотипом отеля, из которого мы его привезли. Технически, это тоже часть домашнего инвентаря.
Вероника рассмеялась. Это был короткий, сухой смешок, лишенный веселья. Она открыла боковой карман чемодана, достала белый пояс от халата и бросила его под ноги мужу.
— Халат мой, я его покупала в спа-салоне того отеля. А пояс — забирай. Можешь повеситься на нем от тоски, когда поймешь, что твои стены не умеют разговаривать.
Артем брезгливо отступил от белой змейки ткани на полу.
— Ты вульгарна, — процедил он. — Уходи. И смотри под ноги. Если ты заденешь косяк двери чемоданом, я вычту стоимость ремонта из твоих алиментов, если ты вдруг решишь на них подать.
— Не волнуйся, — Вероника подняла чемодан за ручку, хотя он был тяжелым. Она не хотела давать ему повода для очередной лекции о паркете. — Я ничего не возьму от тебя. Даже воспоминаний. Я хочу забыть эти два года как страшный, стерильный сон.
Она прошла мимо него, стараясь не задеть его даже плечом, словно он был заразным. Артем проводил её взглядом, тут же повернувшись к гардеробной, чтобы проверить, ровно ли висят оставшиеся вещи и не сбилась ли симметрия в его идеальном мире. Он начал поправлять плечики на штанге еще до того, как она вышла из комнаты. Для него инвентаризация была важнее прощания.
Вероника стояла в прихожей, застегивая пальто. Её движения были спокойными, почти механическими, словно она собиралась не навсегда покинуть свой дом, а просто выйти за хлебом. Артем стоял в паре метров от неё, бдительно наблюдая за тем, как металлические набойки её сапог касаются керамогранита. Он уже мысленно подсчитывал, сколько времени займет влажная уборка после её ухода, чтобы стереть последние следы её присутствия.
— Ключи положи на консоль, — произнес он ровным тоном, указывая на изящный столик у зеркала. — Только аккуратно, не бросай. Там глянцевый лак, он царапается даже от воздуха. И карту доступа от паркинга тоже. Тебе она больше не понадобится.
Вероника достала связку ключей. Брелок в виде смешного пушистого зайца, который она повесила туда год назад, выглядел сейчас как маленькое, жалкое напоминание о том, что она когда-то пыталась быть здесь счастливой. Она мягко положила ключи на столик. Ни звука. Ни царапины. Идеальное исполнение последнего приказа.
— Я вызвал такси, оно ждет у подъезда, — сообщил Артем, проверяя экран своего телефона. — Я не хочу, чтобы ты задерживалась в холле внизу. Консьерж может задавать лишние вопросы, а мне не нужны сплетни среди соседей. Мы расстаемся цивилизованно.
— Цивилизованно… — эхом повторила Вероника. Она поправила шарф и посмотрела на мужа. Он выглядел безупречно. Ни одной растрепанной волосинки, ни одной лишней складки на одежде. Он уже пережил этот разрыв. Для него она уже была прошлым, строкой в расходах, которую успешно закрыли.
Внезапно она почувствовала, что не может уйти просто так. Эта идеальная, глянцевая тишина, которая останется после неё, казалась ей невыносимой. Артем победил. Он отстоял свои стены, свой паркет, свой музейный порядок. Он вытеснил живого человека, чтобы остаться наедине с мертвой материей. И он был счастлив.
— Что-то забыла? — насторожился Артем, заметив, что она не тянется к дверной ручке, а медленно разворачивается обратно в сторону гостиной. — Вероника, не начинай. У тебя все вещи в чемодане. Выходи.
— Я забыла попрощаться, — сказала она странным, звонким голосом. — Попрощаться с твоей любимой.
Она прошла мимо него, не снимая сапог. Артем дернулся, словно хотел преградить ей путь, но побоялся испачкать руки о её уличное пальто.
— Стой! Куда ты пошла в обуви?! — его голос сорвался на фальцет. — Там дубовый паркет! Ты с ума сошла?
Вероника не слушала. Она вошла в гостиную. Туда, где на подоконнике всё еще лежала забытая дрель. Но ей не нужна была дрель. Она сунула руку в глубокий карман пальто и нащупала там то, что всегда носила с собой как профессиональный инструмент — широкий, промышленный перманентный маркер с плоским пером. Черный. Несмываемый. Тот, которым подписывают коробки при переезде или делают наброски на холсте.
Она подошла к той самой стене. К венецианской штукатурке «Oikos», дымчатой, перламутровой, стоившей целое состояние. К стене, ради которой её унижали, отчитывали и выставляли вон.
— Вероника, не смей! — Артем влетел в комнату, но застыл в трех шагах, парализованный ужасом. Он увидел маркер в её руке. Он понял всё мгновенно.
Щелчок колпачка прозвучал в тишине как выстрел. Резкий запах спиртового растворителя ударил в нос, перебивая аромат дорогого диффузора. Вероника подняла руку. Она не дрожала. Она посмотрела на мужа с ледяной улыбкой.
— Ты говорил, что дырка в стене — это дефект? — спросила она тихо. — Ты говорил, что это нельзя отреставрировать? Что нужно переделывать всю стену?
— Не делай этого, — прошептал Артем, побелев как полотно. — Это вандализм. Я засужу тебя. Это стоит тысячи евро…
— Нет, Артем. Теперь это стоит миллионы. Теперь это арт-объект.
С широким, хрустящим звуком перо маркера коснулось фактурной поверхности. Вероника провела линию. Жирную, черную, уродливую черту прямо по центру идеальной дымчатой глади. Она вела руку с наслаждением, чувствуя, как шершавая штукатурка сопротивляется, как краска впитывается в поры бетона, навсегда меняя его структуру.
Артем издал сдавленный звук, похожий на стон раненого зверя, но не сдвинулся с места. Он смотрел на происходящее как на казнь. Он не мог броситься на неё, не мог вырвать маркер — любой физический контакт мог привести к драке, к падению, к еще большим разрушениям. Он был заложником своих вещей.
Вероника не остановилась на одной линии. Она размашисто, быстро, как в лихорадке, написала прямо на стене, буквами высотой в полметра:
«ЗДЕСЬ ЖИВУТ НЕ ЛЮДИ. ЗДЕСЬ ЖИВЕТ РЕМОНТ».
Черная краска текла по желобкам декоративного камня, въедаясь намертво. Надпись кричала. Она уничтожала гармонию, ломала геометрию, убивала «воздух» и «чистоту линий». Это было грубо, грязно и необратимо.
Закончив, Вероника с громким щелчком закрыла маркер и бросила его на пол. Он прокатился по паркету и ударился о плинтус. Артем даже не посмотрел на пол. Он смотрел на стену. Его глаза были широко раскрыты, в них плескалась настоящая, неподдельная боль. Больше, чем если бы она ударила его самого.
— Вот теперь здесь есть душа, — сказала Вероника, отряхивая руки. — Немного черная, но какая есть. Живи с этим. Попробуй это оттереть. Или продай как концептуальное искусство. Говорят, истории страданий нынче хорошо продаются.
Она развернулась и пошла к выходу. Стука её каблуков больше не было слышно — его заглушал звон в ушах Артема. Он стоял посреди своей разрушенной святыни, глядя на черные буквы, которые перечеркнули не просто стену, а весь его идеально выстроенный мирок.
Вероника вышла в прихожую, взяла чемодан и открыла входную дверь. Она не оглянулась. Она не хлопнула дверью. Она закрыла её мягко, до едва слышного щелчка замка.
Артем остался один. В абсолютной тишине. В музее имени себя, который только что получил свой самый главный, самый дорогой и самый жестокий экспонат. Он медленно подошел к стене и протянул дрожащую руку к черной букве «Р», но не коснулся её. Он знал: это не смывается. Это навсегда. Как и его одиночество…
