— Ты можешь хотя бы ноги со стола убрать? Я его только протёрла.
Голос Вероники был ровным, безэмоциональным, но в нём чувствовался холод металла. Кирилл, развалившийся на её диване, лениво опустил ноги в новых, кричаще-белых кроссовках на пол. Он не извинился. Лишь усмехнулся, не отрывая взгляда от экрана смартфона. Третья неделя его пребывания в её однокомнатной квартире превратила воздух в густой, вязкий кисель из невысказанного раздражения. Он вёл себя не как временный гость, попавший в беду, а как полноправный хозяин, которому все должны.
— Расслабься, сестрёнка. Что ты такая напряжённая?
Она проигнорировала его вопрос, убирая со стола его же кружку с недопитым кофе. Каждый его предмет в её идеально организованном пространстве выглядел как сорняк на ухоженной клумбе. Разбросанные носки, зарядка от телефона, вечно тянущаяся через всю комнату, запах его парфюма, слишком резкий и дешёвый для её квартиры. Она приютила его из чувства долга, когда мать позвонила и сказала, что выгнала его. Причину она объяснила сбивчиво: «Надоел, совсем от рук отбился, ни копейки в дом не приносит». Вероника тогда подумала, что это очередной их бытовой скандал, который рассосётся через пару дней. Но дни шли, а Кирилл, казалось, и не думал возвращаться.
В кармане её джинсов завибрировал телефон. На экране высветилось «Мама». Вероника вздохнула и приняла вызов, отойдя к окну. Кирилл даже не поднял головы.
— Да, мам, привет.
— Ника, здравствуй, — голос матери в трубке был тусклым и каким-то надломленным. — Как вы там? Он… он у тебя?
— У меня, где ж ему быть, — Вероника посмотрела на брата. Он увлечённо переписывался с кем-то, на его лице играла самодовольная улыбка. — Всё как обычно. Ест за троих, спит до полудня. Что-то случилось?
Пауза на том конце провода затянулась. Вероника слышала только прерывистое дыхание матери.
— Мам?
— Я не знаю, как сказать… У меня пропали вещи, Ника. Из моей шкатулки. Серьги с сапфирами, бабушкины… И цепочка золотая, которую отец мне дарил. Я всё обыскала. Их просто нет.
Вероника почувствовала, как внутри всё похолодело. Она медленно повернулась и посмотрела на брата. На его запястье поблёскивали часы, которых она раньше не видела. Массивные, с большим циферблатом. Такие стоят не меньше его месячной зарплаты грузчика, которой у него и так давно не было.
— Ты думаешь… — начала она, но не смогла закончить фразу.
— Я ничего не хочу думать, — быстро перебила мать. — Я просто… я не знаю, что мне делать. Может, я их куда-то переложила и забыла. Наверное, так и есть.
Но в её голосе не было ни капли уверенности. Только страх и отчаянное желание обмануть саму себя. Вероника закончила разговор, пообещав перезвонить. Она положила телефон на подоконник. Её взгляд был прикован к брату. К его новым часам. К новым кроссовкам. К тому, как он вчера вечером, не стесняясь, заказывал себе и своей девице дорогую пиццу, расплачиваясь наличными.
— Что, мамка жаловалась на жизнь? — лениво поинтересовался Кирилл, наконец оторвавшись от телефона.
— Она сказала, у неё пропали украшения, — ровно произнесла Вероника, наблюдая за его реакцией.
Он нахмурился, но всего на долю секунды. На его лице тут же появилось выражение сочувствующего недоумения.
— Да ладно? Серьёзно? Может, потеряла где? Старая уже, память не та.
— Серьги с сапфирами и золотую цепочку. Бабушкино наследство, — уточнила она, не сводя с него глаз.
— Ну, жаль, конечно. Ценные, наверное, — он пожал плечами с таким безразличием, будто речь шла о потерянной пуговице. — Ладно, я в душ.
Он встал и направился в ванную. А Вероника смотрела ему в спину, и холодное, липкое осознание расползалось по её венам. Он лгал. Она видела это по его бегающим глазам, по тому, как он слишком быстро сменил тему. И она поняла, что мать не ошиблась. Просто ей было страшно признать правду. Но Веронике было не страшно. Ей было омерзительно.
— Ну что, легче стало?
Кирилл вышел из ванной, обмотанный полотенцем вокруг бёдер, и замер на полпути к своей спортивной сумке. Вероника сидела на диване, в той же позе, в какой он её оставил — прямая спина, сложенные на коленях руки. Только теперь в одной руке она держала свой телефон, экран которого был повёрнут к нему. Она не смотрела на него. Она смотрела на стену перед собой, но всё её существо было нацелено на него, как ствол снайперской винтовки.
— В каком смысле? — он попытался изобразить безразличие, вытирая волосы другим полотенцем.
— Вода смывает грязь с тела. А с души? С души смывает? — она медленно повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни капли тепла, ни намёка на родство. Так смотрят на насекомое, которое ползёт по белому кафелю.
Она ничего больше не сказала. Просто подняла телефон чуть выше. Кирилл подошёл ближе, всё ещё пытаясь сохранять нагловатую невозмутимость. На экране была открыта страница в социальной сети. Фото какой-то девицы с надутыми губами и вызывающим взглядом. Она делала селфи в зеркале, и в её ушах, сверкая холодным синим огнём, висели мамины серьги. Те самые. Старинные, с крупными тёмными сапфирами в обрамлении мелких бриллиантов. Кирилл помнил их с детства. Под фотографией стояла подпись: «Мой мужчина знает, как баловать свою королеву».
Воздух в комнате загустел. Улыбка медленно сползла с лица Кирилла, уступая место растерянности, которая быстро сменилась злобой.
— Что это? Ты копалась в моих вещах?
— Твоя королева очень любит хвастаться. Страница открыта для всех, — холодно отчеканила Вероника, не убирая телефон. — Я просто ввела её имя. Кристина, кажется? Очень предсказуемо.
Он сделал шаг вперёд, но остановился. Понял, что любое движение сейчас будет выглядеть как признание. Он попытался пойти в атаку.
— И что? Может, я ей купил похожие! Тебе какое дело?
Вероника усмехнулась. Это был короткий, лишённый веселья звук.
— Похожие? Ты? На свою зарплату грузчика, которую не получал полгода? Кирилл, не смеши меня. Эти царапины на застёжке я узнаю из тысячи. Мама уронила их в прошлом году, помнишь? Я сама смотрела.
Он молчал. Все его заготовленные линии обороны рассыпались в прах. Он стоял перед ней почти голый, и это полотенце на бёдрах вдруг перестало быть просто куском ткани, а стало символом его уязвимости и позора.
— Я собирался вернуть, — наконец выдавил он, глядя в пол. — Я бы отдал, когда деньги появятся. Взял на время.
Эти слова стали детонатором. Спокойствие Вероники треснуло, и из-под него хлынула ледяная, концентрированная ярость. Она встала, и теперь они были на одном уровне.
— Ты совсем ненормальный?! Ты обворовываешь родную мать, чтобы покупать своей бабе подарки?! Я от тебя такого не ожидала, братец! А теперь, если не хочешь остаться бездомным, возвращай ей всё, что своровал!
Она приблизилась к нему ещё ближе.
— Мама тебя вырастила, кормила, в твою пустую голову хоть что-то вложить пыталась, а ты её обчистил, как последний вор, и прибежал ко мне пересидеть. Думал, я не узнаю? Думал, всё сойдёт с рук?
Она говорила негромко, но каждое её слово било, как удар кнута.
— Я хотел как лучше… Она бы меня бросила…
— Мне плевать, что ты хотел! — отрезала она. —Мне не нужен в доме крысёныш, который тащит у своих.
Она сделала шаг к нему, и он инстинктивно отступил.
— Но у меня их нет… Кристина…
— Это твои проблемы, — её голос стал абсолютно бесцветным. — Я не знаю, что ты будешь делать. Продашь свои новые часы. Пойдёшь к своей королеве на поклон и заберёшь. Ограбишь кого-то ещё, мне всё равно. До завтрашнего утра. Чтобы серьги и цепь были у меня на столе. Или твои вещи окажутся на лестничной клетке. И можешь идти жить к маме. Если она тебя после такого примет.
Она развернулась, прошла на кухню и начала демонстративно греметь посудой, моя свою чашку. Она больше не смотрела на него, показывая, что разговор окончен. Ультиматум был поставлен. Для неё он перестал быть братом. Он стал проблемой, которую нужно было решить. Быстро и без сантиментов.
Утро не принесло облегчения. Оно принесло лишь серый, безжалостный свет, который проникал в квартиру и делал пылинки в воздухе видимыми, подчёркивая застывшее, гнетущее напряжение. Кирилл не спал всю ночь. Он просидел на кухне до рассвета, чувствуя во рту привкус вчерашнего дешёвого чая и собственного бессилия. Он обзванивал свою Кристину, пока телефон почти не сел. Сначала она не брала трубку, потом ответила, и по её раздражённому, сонному голосу он понял, что разговор будет бесполезным. Она не собиралась ничего возвращать. «Ты мне их подарил! — шипела она в трубку. — Какие ещё проблемы с матерью? Сам разбирайся, не втягивай меня в свои семейные дрязги».
Когда Вероника вышла из комнаты, уже одетая для работы — строгая блузка, идеально выглаженные брюки, — он вскочил ей навстречу. Его лицо было серым, с припухшими веками и щетиной, которая казалась не небрежной, а именно жалкой.
— Ника, слушай… Я всё решу. Мне нужен ещё один день, всего один. Она сейчас не в городе, вернётся завтра, и я сразу…
Вероника прошла мимо него, словно он был предметом мебели. Она молча налила себе кофе, её движения были выверенными и спокойными. Эта её непробиваемая холодность пугала его гораздо больше, чем вчерашний гнев.
— Время вышло, Кирилл, — сказала она, не поворачиваясь.
Он поплёлся за ней, его голос приобрёл ноющие, канючащие нотки, которые он сам в себе ненавидел, но ничего не мог с ними поделать.
— Ну сестрёнка, ну войди в положение! Я же не со зла! Я всё верну, клянусь! Просто дай мне немного времени, я найду деньги, выкуплю у неё, если понадобится…
Он говорил это в пустоту. Вероника сделала глоток кофе, поставила чашку на стол и направилась обратно в комнату. Она подошла к тумбочке у дивана, где на зарядке лежал его смартфон. Она молча взяла его в руки. Кирилл осекся на полуслове, глядя, как её пальцы скользят по гладкой поверхности.
— Что ты делаешь? Эй, это моё!
— Помогаю тебе вернуть долг, — ответила она, проводя пальцем по экрану для разблокировки. Пароль она знала — дата его рождения. Примитивно, как и всё, что он делал. Её пальцы быстро забегали по меню, открывая галерею. Ей даже не пришлось долго искать. Вот он, целый фотоальбом под названием «Моя малышка». И среди десятков однотипных снимков — надутые губы, томные взгляды, демонстрация одежды — она нашла то, что искала. И даже больше. Фотографии Кристины были откровенными. Слишком откровенными. Снимки, которые не предназначались для чужих глаз, которые делаются в пылу страсти и хранятся как тайный трофей. Вероника не выказала ни удивления, ни отвращения. Её лицо оставалось бесстрастным, как у хирурга, изучающего карту предстоящей операции.
— Ты… ты что задумала? — пролепетал Кирилл, делая шаг вперёд. Он хотел вырвать телефон, но какая-то неведомая сила, исходящая от её ледяного спокойствия, парализовала его.
Она молча выбрала три самые компрометирующие фотографии и открыла диалог с Кристиной. Её пальцы с выверенной скоростью набрали сообщение. Оно было коротким и убийственно точным. Без эмоций, без угроз, просто констатация факта. «Кристина, доброе утро. У вас есть один час, чтобы вернуть серьги и цепочку по адресу моей сестры. Адрес: улица Лесная, дом 8, квартира 23. В противном случае эти фотографии увидят ваш муж, а также все ваши подписчики». И следом, не дожидаясь ответа, отправила выбранные снимки.
Кирилл смотрел на экран через её плечо, и его лицо исказилось от ужаса. Он увидел, как под отправленными фотографиями появились две синие галочки — сообщение прочитано. Он перевёл взгляд на Веронику.
— Ты… ты что творишь? Она же… она меня убьёт!
Вероника медленно повернула к нему голову. В её глазах не было ни злости, ни торжества. Только холодная, усталая целесообразность.
— Я решаю твою проблему, Кирилл. Самым быстрым и эффективным способом. Потому что ты, как обычно, не можешь. А я — могу. Ты создал этот бардак, ты втянул в него семью, ты украл у матери. А расхлёбывать, оказывается, должна я. Но я буду делать это своими методами.
Она положила его телефон на тумбочку экраном вниз. Звук, с которым пластик коснулся дерева, прозвучал в тишине как выстрел.
— Ждём. Думаю, такси она вызовет быстро. У тебя есть около сорока минут, чтобы одеться и встретить её внизу у подъезда. Я не хочу видеть эту особу в своей квартире.
Она развернулась и пошла обратно на кухню. Кирилл остался стоять посреди комнаты, совершенно раздавленный. Он был больше не участником событий, а лишь жалким зрителем собственного унижения. Его сестра, которую он всегда считал правильной и скучной занудой, только что несколькими нажатиями на экран разрушила его мир и, возможно, чужой брак, чтобы вернуть то, что он так глупо и подло украл.
— А теперь я спокойно выпью кофе, — донеслось с кухни. И в этом спокойствии была вся глубина его падения.
Сорок минут растянулись в холодную, вязкую вечность. Кирилл сидел на краю дивана, сгорбившись, и слушал тишину. Это была не просто тишина, а оглушительное отсутствие звука, в котором каждый шорох казался событием. Он слышал, как Вероника на кухне поставила чашку в раковину, как щёлкнул замок на её сумке, как она прошлась по коридору, проверяя, всё ли выключила перед уходом. Она не торопилась. Она давала ему эти минуты, и это было хуже любой спешки. В её невозмутимости он видел не просто решение проблемы, а приговор себе — инфантильному, слабому, ни на что не способному мужчине, чьи проблемы за него решает младшая сестра.
Когда на его телефоне, лежащем на тумбочке, коротко звякнуло уведомление, он вздрогнул. Вероника, проходившая мимо, даже не повернула головы.
— Она внизу. Иди, — бросила она так же ровно, как до этого просила передать соль.
Он накинул куртку, чувствуя себя марионеткой. Спускаясь в лифте, он смотрел на своё отражение в тусклом зеркале и не узнавал себя. Там был какой-то помятый, испуганный человек с бегающими глазами. У подъезда стояло такси с зажжёнными огнями. Кристина выскочила из машины, как только он вышел на улицу. Лицо, которое он ещё вчера целовал, было искажено гримасой брезгливой ярости. Она не сказала ни слова. Просто подошла вплотную и с силой ткнула ему в грудь маленькую бархатную коробочку.
— Подавись, ублюдок, — прошипела она так тихо, что расслышать мог только он. И сразу после этого звонкая пощёчина обожгла ему щеку.
Она развернулась и, не оглядываясь, села обратно в машину. Такси сорвалось с места, оставив Кирилла одного на холодном утреннем ветру, с горящей щекой и маленьким гробиком его последней любви в руке. Поднимался он по лестнице пешком, не вызывая лифт, оттягивая неизбежное. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом подъезде и в его собственной голове.
Вероника ждала его в прихожей, уже в пальто, с сумкой на плече. Она посмотрела на коробочку в его руке, потом перевела взгляд на его красную щеку. В её глазах не было ни злорадства, ни сочувствия. Лишь бесконечная, смертельная усталость.
— Вот, — выдавил он из себя, протягивая ей коробочку.
Она взяла её, не открывая. Просто повертела в руках и положила в карман пальто.
— Я так и думала, — тихо сказала она. Он стоял перед ней, опустив голову, не в силах посмотреть ей в глаза. Впервые в жизни ему было по-настоящему стыдно. Не страшно, что накажут, а именно стыдно — до тошноты, до дрожи в коленях.
— Прости… — прошептал он.
Вероника вздохнула. Это был не вздох облегчения, а вздох человека, который только что проделал тяжёлую и грязную работу. — Не мне говори это, Кирилл. Маме. Если сможешь. А теперь мне пора на работу. Когда я вернусь вечером, я хочу, чтобы твоих вещей здесь не было. Она не повышала голоса, не упрекала. Она просто констатировала факт.
— Тебе пора становиться взрослым. Где-нибудь в другом месте.
Она открыла дверь и вышла, оставив его одного в квартире, которая вдруг стала чужой и холодной. Он медленно прошёл на кухню и сел на тот же стул, на котором провёл ночь. Солнечный свет стал ярче, но уже не казался безжалостным. Он был просто светом. В его лучах Кирилл впервые за долгие годы увидел себя без прикрас, без оправданий, без привычной бравады. И то, что он увидел, ему совсем не понравилось. Впереди была неизвестность, но одно он знал точно: игра в лёгкую жизнь для него закончилась. Порядок был восстановлен. Но что-то важное, хрупкое, как тонкая золотая цепочка, порвалось между ними навсегда…
