— Дай цитрамон, башка сейчас лопнет. И воды. Холодной, желательно с лимоном, — прохрипел Вадим, не разлепляя глаз. Он стоял в дверном проеме кухни, опираясь плечом о косяк, в одних растянутых семейных трусах, и лениво почесывал волосатый живот. От него густо разило перегаром, несвежим потом и тем кислым запахом, который бывает в мужских раздевалках после напряженной тренировки.
Юля стояла спиной к мужу. Она не шелохнулась. Её взгляд был прикован к кухонному столу, который еще вчера вечером сиял хирургической чистотой. Сейчас эта поверхность напоминала поле битвы, где армия варваров одержала победу над здравым смыслом.
— Ты оглохла? — Вадим отлип от косяка и, шлепая босыми пятками по липкому полу, поплелся к холодильнику. — Воды, говорю. Сушняк дикий. Мы вчера с пацанами знатно посидели, Андрюха, зараза, притащил какое-то крафтовое, крепкое как ерш.
Он дернул дверцу холодильника, звякнув бутылками, стоящими на полках. Достал минералку, жадно припал к горлышку, кадык заходил ходуном. Напившись, он громко рыгнул и наконец-то сфокусировал мутный взгляд на жене.
— Чего застыла как соляной столб? — буркнул он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ну бардак немного, да. Уберешь потом. Пацаны просто расслабились, футбол смотрели. Не душни с утра пораньше.
Юля медленно повернулась. В её руках была зажата лопатка для выравнивания крема — профессиональный инструмент из японской стали, который она берегла как зеницу ока. Сейчас лопатка была покрыта засохшей коричневой коркой и пеплом.
— Вадим, — её голос был тихим, сухим, лишенным всяких интонаций. — Посмотри на стол.
— Ну смотрю, — он равнодушно скользнул взглядом по натюрморту. — Бутылки выкину. Рыбу доем потом, там еще хвосты остались. В чем проблема?
Проблема возвышалась посреди стола, словно руины античного храма. Точнее, то, что от неё осталось.
Это должен был быть свадебный торт. Трехъярусный гигант весом в восемь килограммов. Нижний ярус — «Красный бархат» с вишневым конфи, средний — фисташка-малина, верхний — экзотик с манго и маракуйей. Юля потратила на него двое суток. Она выпекала бисквиты, настаивала сливки на стручках мадагаскарской ванили, темперировала бельгийский шоколад для декора. Вчера до трех ночи она лепила цветы из сахарной пасты и устанавливала хрупкие паруса из изомальта. Торт стоил тридцать пять тысяч рублей. Заказчица, нервная невеста, скинула предоплату и сто раз уточнила, точно ли цвет покрытия будет «пыльная роза».
Теперь «пыльная роза» была размазана по столу. Верхний ярус исчез целиком. От среднего остался жалкий огрызок, из которого торчала деревянная шпажка, словно копье в теле убитого зверя. Нижний ярус был грубо расковырян ложками, прямо до подложки, являя миру красное нутро бисквита, похожее на сырое мясо. Рядом, прямо в луже дорогого ганаша, валялись крышки от пивных бутылок и… рыбьи кости.
— Вы ели торт ложками? — спросила Юля, чувствуя, как внутри неё что-то обрывается, словно перетянутая струна. — Прямо с подложки? Вместе с воблой?
— Ну а че? — Вадим пожал плечами, совершенно не чувствуя угрозы. — Мы когда пиво допили, жрать захотелось неимоверно. Я в холодильник сунулся — там пусто. Ни колбасы, ни пельменей. Одни твои коробки да сливки эти жидкие. Говорю пацанам: у Юльки там торт стоит, вроде вкусный. Ну мы и решили попробовать. Чего ему стоять? Тем более, он какой-то слишком сладкий был, приторный. Мы его рыбой заедали, чтобы вкус сбить. Нормально зашло.
Он подошел к столу, отломил пальцами кусок уцелевшего бисквита, который валялся рядом с банкой из-под шпрот, и закинул в рот.
— Вот этот красный ниче так, сочный. А вот зеленый — фигня, травой отдает. Ты в следующий раз сахара поменьше клади.
Юля смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял не муж, с которым она прожила пять лет, а какое-то инородное существо, биомасса, способная только потреблять и переваривать. Он не просто уничтожил еду. Он уничтожил искусство. Он уничтожил её труд, её бессонные ночи, её больную спину, её профессиональную гордость.
— Вадим, — сказала она, и воздух в кухне стал плотным, как застывающая карамель. — Это заказ. Заказ на свадьбу. Свадьба сегодня в двенадцать. Курьер приедет через час.
Вадим замер с набитым ртом. На секунду в его глазах мелькнуло понимание, но тут же сменилось привычной беспечностью.
— Да ладно тебе нагнетать, — он махнул рукой. — Ну, неудобно вышло, согласен. Но не смертельно же. У тебя там в морозилке куча заготовок. Сваргань по-быстрому новый. Че там делать-то? Намазала, слепила. Час работы. Скажешь, что свежий, прямо из печи.
— Сваргань? — переспросила Юля. — Ты думаешь, это яичница? Вадим, бисквит должен отлежаться шесть часов. Начинка должна стабилизироваться в холоде минимум восемь часов, иначе торт поплывет и развалится при транспортировке. Декор из изомальта я делала четыре часа. У меня нет ни продуктов, ни времени. Сливки кончились, шоколад кончился, сыр кончился. Вы сожрали продуктов на десять тысяч.
— Ой, ну началось, — Вадим закатил глаза, раздражаясь от того, что его похмельное утро портят какими-то цифрами. — «Стабилизироваться», «изомальт». Слов-то умных нахваталась. Юль, будь проще. Это просто булка с кремом. Купи в магазине коржи готовые, сгущенкой промажь. Они там на свадьбе все равно пьяные будут, им пофигу, что жрать. Никто и не заметит разницы.
Он искренне верил в то, что говорил. Для него торт был просто закуской. Функцией. Топливом. Он не видел разницы между её работой и магазинной вафлей.
— Ты сожрал вместе с друзьями трехъярусный свадебный торт, который я делала двое суток для заказчика, потому что у вас случился жор под пиво? Ты съел мою репутацию и месячную зарплату!
— Да хватит ныть! — рявкнул Вадим, ударив ладонью по столу так, что пустые бутылки подпрыгнули. — Месячную зарплату! Подумаешь, великие деньги. Я тебе с аванса отдам твои три копейки, купишь себе новые продукты. Развела трагедию на ровном месте. Лучше бы завтрак приготовила, раз уж на кухне торчишь. Яичницу с беконом сделай. И кофе покрепче.
Он развернулся и пошел прочь из кухни, на ходу почесывая задницу.
— И приберись тут, — бросил он через плечо. — Срач такой, что противно находиться. Хозяйка, блин.
Юля осталась стоять среди руин. Взгляд её упал на уцелевший цветок из сахарной мастики — нежную, почти живую орхидею, которая теперь лежала в лужице прокисшего пива. Лепесток медленно размокал, теряя форму и превращаясь в грязную слизь.
Телефон в руке казался раскаленным кирпичом, хотя экран оставался темным. Юля смотрела на свое отражение в черном стекле — бледное лицо, ввалившиеся глаза, слипшиеся пряди волос. Внутри все сжалось в тугой, пульсирующий ком, подкатывающий к горлу тошнотворной волной. Ей предстояло совершить звонок, который для любого кондитера страшнее ночного кошмара. Это был не просто возврат денег. Это было признание собственной некомпетентности, крах, после которого «сарафанное радио», кормившее её последние два года, замолчит навсегда.
За стенкой, в гостиной, бубнил телевизор. Вадим переключал каналы, громко комментируя новости, словно ничего не произошло. Его голос — хриплый, самоуверенный, сытый — действовал на нервы как скрежет металла по стеклу.
Юля глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах, и нажала на вызов. «Алина Невеста». Гудки. Длинные, тягучие, как пытка.
— Алло! Юлечка, доброе утро! — голос заказчицы звенел от счастья и предсвадебного мандража. На фоне слышался гул фена, смех подружек и звон бокалов. — А мы уже почти готовы! Вы же успеваете? Курьера можно ориентировать на одиннадцать тридцать?
Юля закрыла глаза. Ей захотелось провалиться сквозь пол, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но она стояла посреди загаженной кухни, вдыхая запах прокисшего пива.
— Алина… — голос Юли предательски дрогнул, сорвавшись на сиплый шепот. Она прокашлялась. — Алина, простите меня, пожалуйста. Я… у меня плохие новости. Торта не будет.
На том конце провода повисла тишина. Гул фена внезапно смолк, словно его выключили специально. Смех оборвался.
— В смысле «не будет»? — тон невесты изменился мгновенно, став ледяным и острым. — Это шутка такая? Юля, у меня регистрация через два часа. Какой «не будет»? Вы что, забыли?
— Нет, я не забыла. Произошел… форс-мажор, — Юля выдавливала из себя слова, как зубную пасту из пустого тюбика. Врать про отключение света или болезнь было бы проще, но язык не поворачивался. — Торт уничтожен. Он испорчен безвозвратно. Я не смогу сделать новый за час. Это моя вина. Полностью моя вина.
— Да вы охренели там?! — визг Алины ударил по барабанным перепонкам так, что Юля отдернула телефон от уха. — Какой к черту форс-мажор?! Вы понимаете, что вы наделали?! У меня банкет на восемьдесят человек! Я всем обещала ваш авторский торт! Вы хоть понимаете, что вы мне праздник сорвали?! Тварь! Вы просто безответственная тварь!
Юля молчала, принимая эти оскорбления как заслуженную кару. Каждое слово было правдой. Она подвела человека в самый важный день.
— Алина, я сейчас же, сию минуту, перевожу вам деньги обратно, — быстро заговорила она, стараясь перекричать рыдания на том конце. — И я выплачу вам двойную сумму в качестве неустойки. Семьдесят тысяч рублей. Прямо сейчас. Пожалуйста, закажите что-то в ближайшей кондитерской, купите готовый… Простите меня. Умоляю, простите.
— Засуньте себе эти деньги в… — Алина бросила трубку.
Юля опустила руку с телефоном. Ноги подкосились, и она тяжело оперлась о столешницу, прямо рядом с грязной тарелкой, на которой засыхали рыбьи кости. В этот момент в дверном проеме нарисовался Вадим. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на жену с выражением брезгливого недоумения.
— Ты че, совсем кукухой поехала? — спросил он, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только злость. — Какие, нахрен, семьдесят тысяч? Ты че несешь?
— Я возвращаю предоплату и плачу неустойку, — глухо ответила Юля, открывая банковское приложение. Пальцы летали по экрану, вводя цифры. — Я сорвала свадьбу. Это минимум, что я могу сделать, чтобы меня не прокляли на весь город.
Вадим подскочил к ней и попытался вырвать телефон.
— Ты дура?! — заорал он, брызгая слюной. — Семьдесят кусков! Это мои деньги! Это мы на отпуск откладывали! Ты решила из-за какого-то бисквита семейный бюджет слить?
Юля резко отдернула руку и нажала кнопку «Перевести». На экране высветилась зеленая галочка. Деньги ушли. Остатки на счете жалко мигнули, показывая сумму, на которую можно прожить максимум неделю.
— Это не твои деньги, Вадим, — сказала она тихо, глядя ему прямо в глаза. — Это мои деньги. Те, которые я заработала, стоя у духовки по двенадцать часов в сутки. А ты их сегодня ночью прожрал вместе со своими дружками.
— Да класть я хотел на твою духовку! — Вадим покраснел от ярости. — Ты могла просто заблокировать этот номер! Симку выкинуть! Сказать, что курьер уронил! Зачем платить-то? Кто она тебе? Никто! Лохушка ты, Юлька. Терпила. Тебя развели на бабки, а ты и рада стараться. «Простите, извините»… Тьфу, смотреть противно.
Он отошел к окну, нервно почесывая затылок.
— Семьдесят штук… Это ж новый телик можно было взять. Или резину зимнюю. А ты… — он махнул рукой, словно ставя крест на её умственных способностях. — Короче, сама разбирайся. Твои проблемы. Раз ты такая богатая, что деньгами разбрасываешься, значит, и продукты купишь.
Он повернулся к ней, и в его глазах снова зажегся тот самый примитивный огонек, который она видела утром. Огонек голодного животного.
— Жрать-то мы будем сегодня? Или мне из-за твоей истерики голодным ходить? Время уже полдень. Сделай омлет. И бутеров каких-нибудь. Только без этой твоей травы, нормальных, с колбасой.
Юля смотрела на него, и странное спокойствие начало разливаться по её венам. Это было не то умиротворение, что приходит после отдыха. Это был мертвый штиль перед цунами. Холодная, абсолютная пустота.
Она вдруг увидела его предельно четко. Не мужа, не любимого человека, а постороннего, наглого мужика в растянутых трусах, который живет в её квартире, ест её еду, тратит её жизнь и считает, что так и должно быть. Он даже не понял. Он искренне считал, что она — дура, потому что поступила честно. Для него честность была синонимом слабости.
— Омлет? — переспросила она. Голос её больше не дрожал. Он стал ровным и гладким, как зеркальная глазурь.
— Ну да, омлет. Яйца-то хоть остались? Или ты их тоже клиентке перевела? — Вадим хохотнул собственной шутке. — Давай резче, у меня там катка в «Фифе» стынет. Я пока пойду приставку врублю, а ты позовешь, как готово будет.
Он развернулся и, шаркая тапками, ушел в комнату. Через секунду оттуда донеся жизнерадостный звук загрузки игровой консоли.
Юля осталась одна. Она медленно перевела взгляд на миску, где были свалены остатки начинки — смесь дорогого шоколадного ганаша, сливочного крема и ягодного пюре, которую друзья Вадима не доели и просто сгребли в кучу ложками. Жирная, липкая, сладкая масса.
— Будет тебе завтрак, — прошептала она.
Она взяла миску. Включила кран. Тонкая струйка воды ударила в крем, разбавляя его, делая более жидким, текучим, способным проникнуть в любую щель. Юля взяла венчик и начала взбивать эту адскую смесь, превращая её в однородную, смертоносную эмульсию. В её движениях не было злости. Только холодный расчет и профессиональная точность кондитера, готовящего свой последний, самый важный десерт.
Жижа в пластиковом мерном стакане выглядела отвратительно. Это было нечто среднее между болотной грязью и растаявшем мороженым, которое забыли на солнцепеке. Коричневые разводы шоколада смешивались с белесыми полосами сливок, а красные пятна ягодного пюре напоминали кровавые сгустки. Смесь была теплой, жидкой и приторно пахла ванилью — запахом, который Юля теперь, кажется, будет ненавидеть до конца своих дней.
Она еще раз болтнула содержимое стакана, проверяя консистенцию. Идеально. Достаточно густая, чтобы прилипнуть к микросхемам, но достаточно текучая, чтобы просочиться сквозь самые мелкие щели вентиляции. В другую руку она взяла графин с обычной водой из-под крана.
В гостиной гремели трибуны виртуального стадиона. Комментаторы на английском языке захлебывались от восторга, обсуждая очередной опасный момент у ворот. Вадим сидел в своем любимом кресле-мешке, вытянув ноги. Он был полностью погружен в процесс: его тело дергалось в такт движениям футболистов, пальцы яростно терзали геймпад, выбивая дробь на кнопках. Лицо мужа выражало ту степень сосредоточенности, которой Юля никогда не видела, когда просила его помочь по дому или обсудить планы на будущее.
Его гордость — черная, футуристичная башня игровой консоли — стояла вертикально на тумбе под телевизором. Она тихо гудела, выдувая горячий воздух. Вадим купил её полгода назад в кредит, объяснив это жизненной необходимостью, и с тех пор пылинки с неё сдувал. Он протирал глянцевый корпус специальной тряпочкой из микрофибры и запрещал Юле даже дышать в её сторону, чтобы не нарушить «теплообмен».
Юля вошла в комнату бесшумно, как тень.
— О, еда! — Вадим даже не обернулся, заметив боковым зрением движение. — Ставь на тумбочку, ща доиграю, тайм заканчивается. Надеюсь, ты кетчупа не пожалела, люблю, чтоб поострее.
Он дернул джойстиком, посылая виртуального нападающего в прорыв.
Юля подошла к тумбе. Но не поставила стакан. Она встала прямо над консолью, заслоняя Вадиму часть экрана своим бедром.
— Эй, ну ты чего, прозрачная, что ли? Отойди, гол пропущу! — возмутился Вадим, пытаясь заглянуть за неё.
Юля молча подняла мерный стакан. Её рука не дрогнула. Она наклонила носик сосуда прямо над вентиляционной решеткой, расположенной на верхней панели приставки, откуда мощным потоком выходил горячий воздух.
— Сладость в радость, Вадим, — произнесла она ледяным тоном.
Тягучая, липкая струя ударила в черную решетку. Шоколадно-сливочная масса мгновенно начала всасываться внутрь, подгоняемая силой тяжести и, казалось, самим дьяволом. Вентилятор, работавший на высоких оборотах, с жадностью втянул в себя сладкую смерть.
Послышался отвратительный, чавкающий звук. Лопасти кулера рубанули по густой жиже, разбрызгивая капли жирного крема внутри корпуса, по материнской плате, по блоку питания, по нежным контактам процессора.
— Ты че делаешь?! — Вадим заорал так, будто его резали.
Он бросил геймпад и вскочил с кресла, но его мозг, заточенный под игровые рефлексы, не сразу смог обработать происходящее в реальности. Он видел, как его жена, его Юля, методично вливает остатки торта в его «сокровище».
Внутри консоли что-то хрустнуло. Гул вентилятора сменился натужным, захлебывающимся воем, похожим на стон умирающего животного. Из боковых щелей потекла коричневая пена. Запахло жженым сахаром и плавящейся пластмассой — тошнотворный, сладковато-химический запах катастрофы.
— Ты больная?! Убери руки! — Вадим кинулся к ней, пытаясь оттолкнуть, но поскользнулся в носках на ламинате и нелепо взмахнул руками.
В этот момент Юля вылила остатки крема и, не теряя ни секунды, опрокинула следом графин с водой.
Вода стала катализатором. Жидкость попала на раскаленные элементы и оголенные контакты под напряжением. Раздался громкий, сухой треск, похожий на выстрел. Из вентиляции вырвался сноп ярких искр, а следом повалил густой, сизый дым.
Изображение на телевизоре дернулось, пошло зелеными полосами и погасло. Экран стал черным. Гул стих. Консоль умерла мгновенно и страшно.
Вадим застыл на коленях перед тумбой. Он смотрел на дымящийся кусок пластика, из которого сочилась мутная вода пополам с шоколадом, капая на дорогой ламинат. Его руки тряслись, губы беззвучно шевелились. Он выглядел как человек, на глазах у которого расстреляли любимую собаку.
— Ты… ты… — он поднял на жену глаза, полные неподдельного ужаса и ненависти. — Ты понимаешь, сколько она стоит? Семьдесят тысяч! Я за неё кредит только в прошлом месяце закрыл! Ты уничтожила её! Сука!
Он вскочил на ноги и схватил консоль, не обращая внимания на то, что она горячая и липкая. Из корпуса вылилась лужа грязной воды прямо ему на штаны.
— Она сгорела! Всё сгорела! — орал он, тряся бесполезный кусок пластика. — Мать сгорела! Проц сгорел! Это не починить! Ты хоть понимаешь, что ты натворила?!
Юля стояла абсолютно спокойно, вытирая руки кухонным полотенцем, которое предусмотрительно захватила с собой. Она смотрела на его истерику с интересом ученого, наблюдающего за реакцией подопытной крысы.
— Понимаю, — кивнула она. — Я просто покормила твою игрушку. Ты же сказал, что торт был вкусный. Вот я и решила поделиться.
— Ты ненормальная… Тебе в дурку надо! — Вадим швырнул дымящуюся приставку на диван, оставляя на обивке жирное пятно. — Это вещь! Это техника! Причем тут торт?! Ты мне за неё заплатишь! Слышишь? Ты мне новую купишь! Сейчас же!
— Не куплю, — Юля аккуратно положила пустой мерный стакан на тумбочку, прямо рядом с лужей. — Я уже заплатила, Вадим. Семьдесят тысяч невесте. И семьдесят тысяч стоила эта коробка. Один в один. Какая ирония, правда? Баланс сошелся.
Вадим тяжело дышал, его лицо пошло красными пятнами. Кулаки сжимались и разжимались.
— Ты сравниваешь мою приставку с каким-то жратвой? — прошипел он, надвигаясь на неё. — Ты совсем берега попутала? Торт сожрали — и хрен с ним! А это вещь! Она годами работать должна! Я на ней отдыхал! Я расслаблялся после работы! А ты… ты всё испортила! Ты всегда всё портишь!
— Я испортила? — Юля не отступила ни на шаг. — Вадим, ты уничтожил мой труд. Ты уничтожил мою репутацию. Ты плюнул мне в душу своим «сваргань новый». А теперь ты орешь из-за куска пластика? Тебе больно? Обидно? Жалко денег?
Она подошла к нему вплотную. От неё пахло ванилью, а от него — гарью и страхом.
— Запомни это чувство, — тихо сказала она. — Именно это я чувствовала два часа назад на кухне. Только моя потеря стоила мне карьеры, а твоя — всего лишь возможности пинать мячик на экране.
— Пошла вон, — прохрипел Вадим. — Убирайся из комнаты. Я видеть тебя не могу.
— О, нет, дорогой, — Юля криво усмехнулась, и эта улыбка была страшнее любых криков. — Никто никуда не пойдет. Мы еще не закончили считать. Доставай калькулятор. Сейчас будем подводить итоги твоей сладкой жизни.
— Ты мне за это ответишь! Ты мне новую купишь, поняла?! — Вадим бегал по комнате, прижимая к груди мокрый, липкий, пахнущий гарью корпус приставки, словно мать, баюкающая мертвого младенца. — Я на неё полгода пахал! Я себе во всем отказывал!
Он метнулся к шкафу, выхватил какую-то футболку и принялся яростно тереть черный пластик, размазывая по нему коричневую жижу. Это было жалкое, бессмысленное зрелище.
Юля молча прошла к столу, взяла блокнот, в котором обычно записывала заказы, и вырвала чистый лист. Затем достала маркер. Жирный, черный, перманентный.
— Сядь, — сказала она. Не громко, но с такой стальной интонацией, что Вадим, вопреки своему бешенству, замер. — Сядь и закрой рот. Сейчас мы будем считать.
— Чего считать? — огрызнулся он, но все же опустил приставку на диван. — Ущерб мой считать? Давай! Семьдесят косарей консоль! Плюс игры на аккаунте! Плюс моральный ущерб! Ты мне сотку должна, как минимум!
Юля подошла к нему вплотную и с размаху прилепила лист бумаги ему на лоб. Он от неожиданности отшатнулся, лист упал ему на колени.
— Читай, — приказала она. — Я там все расписала.
Вадим схватил бумажку. На ней крупными, резкими цифрами было выведено уравнение их брака, который закончился сегодня утром.
— Семьдесят тысяч — возврат и неустойка клиенту, — начала перечислять Юля, загибая пальцы, пока он тупо смотрел в лист. — Двенадцать тысяч — себестоимость продуктов, которые вы сожрали: бельгийский шоколад, сливки, маскарпоне, свежие ягоды, изомальт. Это не «булка с маслом», Вадим, это импортные ингредиенты. Двадцать тысяч — моя работа. Двое суток, включая ночную смену, по ставке срочного заказа. Итого: сто две тысячи рублей.
Она сделала паузу, давая цифрам осесть в его затуманенном мозгу.
— Твоя игрушка стоила семьдесят. Вычитаем. Ты остаешься мне должен тридцать две тысячи рублей. Это сухой остаток твоего пивного вечера.
— Ты совсем долбанулась? — Вадим скомкал листок и швырнул его на пол. — Ты мне будешь выставлять счет за торт, который я съел в собственном доме? Я твой муж, а не клиент! Какая работа? Какие двадцать тысяч? Ты жена, ты обязана готовить!
— Я была женой, пока ты не превратил меня в прислугу, которая должна подтирать за тобой и твоими дружками, — отрезала Юля. — Ты уничтожил мой труд. Ты обесценил моё время. Ты заставил меня унижаться перед посторонним человеком. Ты думал, что «семейный бюджет» — это бездонная бочка, из которой ты можешь черпать на свои хотелки, а мои убытки — это «ерунда»? Нет, дорогой. Касса закрыта.
Она подошла к шкафу, распахнула дверцы и начала вышвыривать его вещи прямо на пол. Свитера, джинсы, футболки летели в одну кучу, перемешиваясь с пылью.
— Что ты творишь?! — Вадим вскочил, пытаясь поймать летящие носки. — Прекрати! Истеричка!
— Собирай манатки, — спокойно сказала она, не прекращая методично опустошать полки. — Прямо сейчас. Квартира куплена в ипотеку, мы созаемщики. Будем продавать. Твою долю я выкуплю, но с вычетом всех долгов, которые ты наплодил, и сегодняшнего ущерба. А пока — вон отсюда.
— Куда я пойду?! — заорал он. — Ты не имеешь права! Это мой дом! Я никуда не уйду! Ты остынешь, и мы нормально поговорим!
Юля остановилась. В её руках была его любимая куртка. Она посмотрела на него взглядом, в котором не было ни любви, ни ненависти — только брезгливость, с которой смотрят на таракана.
— Вадим, посмотри на свою приставку, — тихо сказала она, кивнув на дымящийся пластик. — Там внутри сладкий крем. Он застынет через час, и это превратится в камень. Вонь гари уже въелась в шторы, в диван, в обои. Это запах твоей глупости. Ты хочешь остаться? Хорошо. Но учти: я кондитер. У меня на кухне есть горелка, есть ножи, есть кипяток. Если ты не исчезнешь через десять минут, я превращу твою жизнь в такой же ад, в какой ты превратил моё утро. Я залью кремом твой ноутбук. Я порежу твои кроссовки. Я буду уничтожать все, что тебе дорого, методично и с улыбкой. Хочешь проверить?
Вадим смотрел на неё и видел перед собой незнакомку. Эта женщина не была той Юлей, которая пекла пирожки и гладила ему рубашки. Перед ним стоял враг. Опасный, непредсказуемый враг, которому нечего терять. Он понял, что она не шутит. Страх — липкий, холодный — пополз по его спине.
— Сука… — прошептал он, пятясь к куче одежды. — Какая же ты мелочная, злобная сука. Из-за какого-то торта…
— Не из-за торта, Вадим, — устало ответила она, бросая куртку ему в лицо. — Из-за того, что ты сожрал меня. Вместе с костями. А теперь подавился.
Он начал судорожно запихивать вещи в спортивную сумку, не разбирая, что берет. Руки его тряслись. Он бормотал проклятия, обещал, что она пожалеет, что приползет к нему на коленях, но в его движениях была паника бегства. Он схватил под мышку мертвую консоль — этот памятник его эгоизму — и, не оглядываясь, пошел в прихожую.
Юля стояла в центре комнаты, среди разбросанных вещей, и слушала. Щелчок замка молнии на сумке. Грохот ботинок. Хлопок входной двери. Звук поворачивающегося ключа с той стороны. Шаги, затихающие на лестнице.
Тишина навалилась мгновенно. Тяжелая, плотная, пахнущая ванилью и горелой проводкой. Никаких слез не было. Было только гудение в ушах и странная легкость в плечах, будто с них сняли мешок с цементом.
Она подошла к окну. Внизу, у подъезда, появилась фигура Вадима с раздутой сумкой и черной коробкой под мышкой. Он пнул урну, достал телефон, видимо, звонить маме или тому самому Андрюхе, с которым они вчера пили пиво. Юля смотрела на него сверху вниз, как смотрят на муравья.
— Тридцать две тысячи, — прошептала она в пустоту. — Дешево отделалась.
Она задернула штору, отсекая этот вид. Потом пошла на кухню. Там, на столе, все еще лежали руины трехъярусного торта. Юля взяла большой мусорный пакет и одним движением смахнула в него остатки своей «сладкой жизни» — бисквит, крем, пустые бутылки и рыбьи кости. Завязала узел туго, на два раза. Теперь можно было начинать уборку. Настоящую, генеральную уборку всей своей жизни…
