— Перестань скрести вилкой по тарелке. У меня от этого звука уже зубы сводит. Ешь или проваливай из-за стола.
Жанна говорила ровным, почти безжизненным тоном, не отрывая взгляда от экрана ноутбука. Ей нужно было закончить отчет до полуночи, и присутствие мужа, который последние полчаса имитировал ужин, начинало действовать на нервы не хуже бормашины. Глеб дернулся, словно его ударили током, и вилка с громким звоном упала на фаянс.
Он сидел напротив, сгорбившись так, будто на плечи ему положили мешок с цементом. Обычно аккуратный, сегодня он выглядел так, словно его прожевали и выплюнули: рубашка несвежая, под мышками расплылись темные пятна пота, хотя в квартире было прохладно, а лицо приобрело нездоровый, землистый оттенок. Жанна наконец подняла глаза и посмотрела на него в упор. В этом взгляде не было ни тепла, ни участия — только холодная сканирующая брезгливость, с какой врач осматривает неприятную, но знакомую язву.
— Ты бледный, как моль, — констатировала она. — И руки трясутся. Опять пил с обеда? Или что-то похуже?
— Нет, — Глеб мотнул головой, и это движение вышло каким-то дерганым, неестественным. — Я не пил. Просто устал. На работе завал, ты же знаешь… начальника отдела прессуют, все на нервах.
— Не ври мне. У тебя на работе завал случается только тогда, когда ты забываешь вовремя закрыть вкладку с букмекерской конторой.
Глеб втянул голову в плечи. Его кадык нервно дернулся. Жанна видела эти симптомы уже дважды и безошибочно считывала клиническую картину. Первый раз это стоило им новой машины, которую пришлось продать, чтобы закрыть его «маленькое недоразумение». Второй раз — опустошенного накопительного счета, который они собирали на ремонт. Тогда он клялся здоровьем матери, что завязал. Что это была ошибка, наваждение, бес попутал. Жанна поверила не словам, а фактам: полгода он действительно приносил зарплату домой до копейки.
Но сейчас воздух на кухне стал густым и липким от страха, исходящего от мужа. Этот страх пах кислым потом и дешевым табаком.
— Говори, — приказала Жанна, захлопывая крышку ноутбука. Отчет подождет. — Сумма?
— Жан, тут такое дело… — он попытался улыбнуться, но губы лишь жалко скривились. — Это не просто проигрыш. Я хотел отыграться. Понимаешь? Была верная схема, стопроцентный вариант, коэффициент сумасшедший. Я думал, сейчас подниму, верну то, что брал на ремонт, и еще сверху тебе на шубу останется. Я хотел как лучше!
— Сумма, Глеб. Я не спрашиваю про твои влажные фантазии. Я спрашиваю про цифры.
Он молчал, глядя в остывшее рагу. Его пальцы теребили край скатерти, скручивая ткань в тугой жгут.
— Два с половиной, — выдавил он едва слышно.
Жанна на секунду замерла. В голове щелкнул калькулятор. — Два с половиной чего? Тысяч? Сотен?
— Миллионов, — выдохнул Глеб и зажмурился, ожидая взрыва.
Но взрыва не последовало. Жанна лишь медленно откинулась на спинку стула. Внутри неё словно разлился жидкий азот, замораживая все эмоции. Два с половиной миллиона. Это не просто «проблема». Это катастрофа.
— Где ты взял такие деньги? — спросил она тихо. — Банки тебе больше трехсот тысяч не дают с твоей кредитной историей.
Глеб открыл глаза. В них плескался первобытный ужас загнанного зверя. — Я… я занял. У серьезных людей. Под расписку. Под проценты. Большие проценты, Жанна. Там не банк. Там не будут слать смски и звонить с незнакомых номеров. Там включают счетчик каждый день.
— Ты идиот? — спросила она без всякого выражения. — Ты клинический идиот, Глеб? Ты занял у бандитов два с половиной миллиона, чтобы спустить их в унитаз?
— Я должен был выиграть! — взвизгнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Ты не понимаешь! Все шло идеально, а потом этот чертов нападающий сломал ногу на ровном месте! Это случайность! Рок! Но они не хотят слушать про рок, Жанна. Они дали мне срок до послезавтра.
Он вскочил и начал метаться по тесной кухне, натыкаясь на углы. — Они знают, где я живу. Они знают, где ты работаешь. Сегодня утром мне прислали фото твоей машины на парковке у офиса. Ты понимаешь, что это значит? Это не шутки. Они меня уроют. А потом примутся за тебя. Мы в одной лодке, Жанна! Мы обязаны что-то сделать!
Жанна смотрела на мечущегося мужа и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Не от страха перед бандитами, а от омерзения к этому взрослому мужчине, который превратился в трясущуюся студенистую массу. Он не думал о ней, когда ставил деньги. Он не думал о ней, когда подписывал долговые расписки. Он вспомнил о ней только сейчас, когда петля затянулась.
— «Мы»? — переспросила она. — Нет никакого «мы» в этом уравнении, Глеб. Деньги брал ты. Подпись ставил ты. А я здесь при чем? У меня нет двух с половиной миллионов. У нас их нет. Даже если мы продадим все из этой квартиры, включая твои трусы, мы не наберем и четверти суммы.
Глеб остановился. Он тяжело дышал, опираясь руками о подоконник. Его взгляд, бегающий и мутный, вдруг сфокусировался на ней. И в этом взгляде Жанна увидела что-то новое. Страх ушел на второй план, уступив место какой-то лихорадочной, злой решимости. Он смотрел на неё не как на жену, а как на сейф, к которому срочно нужно подобрать код.
— Деньги есть, — хрипло сказал он. — Ты просто не хочешь включать голову. У нас критическая ситуация. Вопрос жизни и смерти. В таких случаях не до сентиментальности. Надо сбрасывать балласт.
— О чем ты? — Жанна напряглась.
Глеб подошел к столу, снова сел, но теперь он подался вперед, заглядывая ей в лицо. — Недвижимость, Жанна. У тебя есть недвижимость. Рынок сейчас, конечно, стоит, но если демпингануть, если скинуть процентов тридцать от рынка, то заберут с руками. За наличку. Прямо завтра. Риелтор знакомый есть, он все оформит за сутки.
Жанна нахмурилась. Она жила в этой квартире, которая досталась ей от родителей, но она была в долевой собственности с братом, и продать её быстро было невозможно.
— Квартиру нельзя продать, ты же знаешь. Брат не даст согласия, да и куда мы пойдем? На улицу?
— Я не про квартиру, — Глеб облизнул пересохшие губы. — Я про дачу. Ту, что в Зеленом Бору. Земля там дорогая, соток много, дом крепкий, из бруса. Место элитное почти. За три-четыре миллиона уйдет влет, если поставить срочный выкуп. Мы закроем долг, и еще останется на первое время, пока я на ноги не встану.
Жанна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Слова мужа доходили до сознания с задержкой, как звук при плохой связи. Дача. Дача деда.
— Ты предлагаешь мне продать дачу? — медленно, раздельно произнесла она.
— Я не предлагаю, я говорю, что это единственный выход! — голос Глеба окреп, он почувствовал, что нашел решение. — Жанна, пойми, это просто деревяшки и кусок земли! А тут моя жизнь на кону! Они меня инвалидом сделают, понимаешь? Или в лес вывезут! А у нас там просто старый дом стоит, мы туда ездим три раза за лето шашлыки жарить. Ну какая разница? Продадим, расплатимся, забудем как страшный сон.
Он протянул руку, пытаясь накрыть её ладонь своей, но Жанна резко отдернула руку, словно от прикосновения ядовитой змеи. В её голове пронеслись воспоминания: запах стружки в дедушкиной мастерской, старые яблони, которые дед прививал сам, веранда, где они пили чай с вареньем. Дед строил этот дом своими руками, каждое бревно, каждый гвоздь — это была его жизнь, его наследие, которое он завещал именно ей, своей любимой внучке, взяв с неё слово беречь это место.
А теперь этот человек, проигравший все в погоне за легкой наживой, требует пустить память о деде с молотка, чтобы спасти свою шкуру?
— Ты себя слышишь? — тихо спросила она, и в её голосе зазвучал металл. — Ты вообще понимаешь, о чем ты сейчас просишь?
— Я прошу спасти мне жизнь! — рявкнул Глеб, теряя терпение. — Хватит строить из себя святошу! Это просто дом!
— Это дача моего деда, — сказала Жанна, поднимаясь из-за стола. Ей вдруг стало тесно в одной комнате с этим существом. — И она не продается. Никогда.
— Ты не понимаешь серьезности ситуации! — Глеб тоже вскочил, опрокинув стул. — У нас нет выбора!
— Выбор был у тебя, когда ты нес деньги бандитам, — отрезала она. — А у меня выбор есть. И я его сделала.
Она развернулась, чтобы уйти в спальню, но Глеб схватил её за локоть, больно сжав пальцы. Его лицо исказилось злобой, маска жалкого неудачника слетела, обнажив истинное лицо человека, который считает, что ему все должны.
— Ты не уйдешь от разговора! — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Ты завтра же поедешь к риелтору. Ты меня слышишь? Завтра же
Жанна с силой вырвала руку. Кожа горела там, где пальцы мужа впились в неё, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем ледяным омерзением, которое накрыло её с головой. Она отступила на шаг, потирая предплечье, и посмотрела на Глеба так, словно впервые увидела его при свете дня без прикрас. Перед ней стоял не любимый человек, не партнер, с которым она делила быт и постель пять лет, а чужой, дурно пахнущий незнакомец с безумным взглядом.
— Ты, кажется, не расслышал, — произнесла она тихо, но каждое слово падало в тишину кухни как булыжник. — Или страх совсем отбил тебе мозги?
Глеб тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. В его глазах читалась смесь паники и нарастающей ярости от того, что «банкомат» вдруг отказался выдавать купюры.
— Жанна, не тупи! — рявкнул он, делая жест рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Времени нет на эти твои принципы! Завтра утром ты берешь документы, мы едем к нотариусу, делаем генеральную доверенность на продажу, и к вечеру вопрос закрыт. Я уже написал риелтору, он ждет отмашки.
Жанна почувствовала, как внутри неё закипает холодная, белая ярость. Это было даже не злость, это было чувство поруганной справедливости.
— Ты требуешь, чтобы я продала дачу своего деда, чтобы покрыть твои долги по ставкам? А ты не обнаглел? Это память о моём дедушке, а не твой кошелёк! Разбирайся со своими кредиторами сам, а на мою недвижимость рот не разевай!
— Да какая к черту память?! — заорал Глеб, брызгая слюной. — Это гнилые доски! Это старый сруб, который сожрут термиты через пять лет! Ты ставишь кучу бревен выше моей жизни? Ты понимаешь, что меня могут убить? Реально убить, Жанна! А ты будешь сидеть на веранде и пить чай с малиной, поминая дедушку?
— Да, буду, — отрезала она. — Потому что дед этот дом строил своими руками. Он каждое бревно сам шкурил. Он этот сад сажал, чтобы внукам яблоки возить. Это единственное место на земле, где я чувствую себя человеком, а не загнанной лошадью. А ты хочешь это продать, чтобы оплатить свою тупость? Свою жадность?
Глеб скривился, словно от зубной боли. Для него эти сантименты были пустым звуком, белым шумом, мешающим добраться до цели.
— Ты эгоистка, — выплюнул он. — Ты просто махровая эгоистка. Я же для нас старался! Я хотел выиграть, чтобы мы ремонт доделали, чтобы в отпуск съездили!
— Не ври, — перебила Жанна. — Ты хотел адреналина. Ты хотел легких денег, чтобы не работать, а чувствовать себя королем мира. Ты не для семьи старался, ты кормил своего внутреннего демона. И этот демон теперь хочет сожрать моё наследство.
Она подошла к окну, отвернувшись от него. Перед глазами стояла картина: старый верстак в сарае, пахнущий олифой и стружкой, выцветшая кепка деда на гвозде, скрипучие ступени крыльца, нагретые солнцем. Это был её якорь. Когда мир рушился, когда на работе был ад, когда Глеб в очередной раз «оступался», она ехала туда. Просто посидеть на крыльце, подышать воздухом, в котором не было лжи. Продать это место — значило предать деда, предать саму себя. Это было равносильно тому, чтобы продать душу дьяволу, только дьявол в этом случае носил растянутые треники и просил денег на покрытие долга перед бандитами.
— Жанна, послушай, — голос Глеба изменился. Агрессия сменилась вкрадчивой, липкой мольбой, от которой становилось еще противнее. — Ну давай продадим. Ну пожалуйста. Я клянусь, я все верну. Я устроюсь на вторую работу, я таксовать буду по ночам. Я выкуплю эту землю обратно через год, обещаю! Или купим другую, еще лучше, с газом и баней. Ну спаси меня, Жан! Ну нельзя же так… Я же твой муж.
Она резко развернулась. — Ты мой муж, пока нам удобно, Глеб? А когда ты проигрывал нашу «подушку безопасности», ты помнил, что ты муж? Когда ты врал мне в глаза полгода, ты помнил? Ты сейчас торгуешься. Ты пытаешься купить свою безопасность моей самой дорогой вещью. Ты говоришь, что это просто доски? Нет, Глеб. Для тебя это доски. А для меня это история моей семьи. Семьи, в которой мужчины отвечали за свои слова и поступки, а не прятались за юбкой жены, когда припекало задницу.
— Ах вот как мы заговорили? — лицо Глеба потемнело, черты заострились. Маска жалости сползла так же быстро, как и появилась. — Про мужчин заговорила? А ничего, что ты, такая вся правильная, живешь со мной? С неудачником? Значит, тебе это нравится? Значит, ты сама это выбрала!
— Я выбрала человека, которым ты притворялся, — парировала Жанна. — Я думала, что спасаю оступившегося. Я дважды вытаскивала тебя из дерьма, надеясь, что ты оценишь. Но ты не оценил. Ты воспринял это как должное. Ты решил, что я — бездонная бочка, из которой можно черпать вечно. Но дно есть, Глеб. И сегодня ты его пробил.
Глеб сделал шаг к ней. Теперь он не просил. Он нависал над ней, пытаясь подавить своими габаритами, своим гнилым авторитетом.
— Ты не понимаешь по-хорошему, — прошипел он. — Ты думаешь, это шутки? Ты думаешь, я один пострадаю? Если они придут, они спросят и с тебя. У нас общий бюджет, общее имущество. Они заставят тебя продать эту дачу, только уже не за четыре миллиона, а за копейки. Или просто сожгут её нахрен вместе с твоими яблонями, чтобы нам урок преподать. Ты этого хочешь?
— Пусть жгут, — спокойно ответила Жанна, глядя ему прямо в переносицу. — Пусть хоть камня на камне не оставят. Но я сама не подпишу ни одной бумажки. Я не буду спонсором твоего порока. Я не дам тебе шанса откупиться моим прошлым.
— Дура! — заорал он, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Какая же ты упертая дура! Это всего лишь дача! Кусок земли в лесу! А я живой человек!
— Ты уже давно не живой, Глеб, — сказала она с пугающим равнодушием. — Ты ходячий труп, который тянет за собой в могилу всех вокруг. Ты проиграл не деньги. Ты проиграл нас. И дачу деда я тебе не отдам, даже если ты будешь валяться у меня в ногах. Потому что дед бы мне этого не простил. И я себе не прощу.
Глеб замер. Его грудь вздымалась, кулаки сжимались и разжимались. Он понял, что манипуляции не работают. Что жалость кончилась. Что перед ним стоит стена, которую не пробить ни слезами, ни криком. И тогда в его глазах зажегся тот самый огонек, который появляется у крысы, загнанной в угол — огонек чистой, незамутненной ненависти.
— Значит, память о деде тебе дороже мужа? — процедил он сквозь зубы. — Ну хорошо. Хорошо, Жанна. Ты сама напросилась.
Он шагнул к ней вплотную, нарушая все мыслимые границы, его дыхание с запахом перегара ударило ей в лицо. Разговор перестал быть семейной ссорой. Он превратился в войну.
— Ты, наверное, ждешь, когда меня прирежут в подворотне? — Глеб отступил на шаг, и его лицо исказила такая гримаса ненависти, что Жанне показалось, будто кожа сейчас треснет на скулах. — Признайся, тебе это даже выгодно! Нет мужа — нет проблем. Останешься в своей квартирке, будешь ездить на свою ненаглядную дачу, цветочки поливать на могилке деда, а про меня вспоминать как про досадную ошибку молодости. Ты же этого хочешь? Стать безутешной вдовой?
Он расхаживал по кухне, размахивая руками, как сломанная ветряная мельница. Его тень металась по стенам, создавая ощущение, что в комнате находится не один человек, а целая толпа бесов.
— Ты несешь бред, — холодно бросила Жанна. Она стояла, скрестив руки на груди, и чувствовала, как внутри неё, где раньше жила любовь, сострадание и надежда, теперь осталась только выжженная пустыня. — Я не хочу твоей смерти. Я просто отказываюсь оплачивать твое самоубийство.
— Это одно и то же! — взвизгнул Глеб, опрокидывая со стола солонку. Соль рассыпалась по полу белым веером, захрустела под его подошвами. — Ты сидишь на мешке с золотом, пока твоему мужу приставили нож к горлу! Это не принципиальность, Жанна, это скотство! Самое настоящее, рафинированное скотство! Ты готова пожертвовать живым человеком ради груды гнилых бревен!
— Для тебя всё в этом мире измеряется деньгами, да? — спросила она, глядя на него с брезгливым любопытством энтомолога, рассматривающего ядовитое насекомое. — Ты даже не понимаешь, о чем я говорю. Ты настолько прогнил изнутри, Глеб, что для тебя память, совесть, уважение к труду предков — это просто слова, которые мешают тебе получить «кэш». Ты пустой. Ты как барабан — громкий и пустой.
— Заткнись! — заорал он, и жила на его виске вздулась синим жгутом. — Не смей читать мне морали! Ты, святоша! А кто жрал те суши, которые я заказывал, когда выиграл в прошлый раз? Кто радовался новым сапогам? Тогда тебе мои деньги не воняли? А теперь, когда я споткнулся, ты сразу в кусты? «Это память деда», «это святое»… Тьфу!
Он сплюнул прямо на пол, на рассыпанную соль. Этот жест был настолько мерзким, настолько показательным, что Жанну передернуло. Это была не просто грубость, это было объявление войны всему, что было в их доме чистого.
— Я возвращала тебе каждую копейку, которую ты тратил на меня с выигрышей, — тихо, но четко произнесла она. — Я вкладывала в общий бюджет в три раза больше, пока ты играл в бизнесмена. Но сейчас речь не об этом. Ты пытаешься завиноватить меня, Глеб. Ты пытаешься переложить ответственность за свою тупость на мои плечи. Ты хочешь, чтобы я чувствовала себя палачом. Но не выйдет. Палач здесь ты. Ты сам засунул голову в петлю, а теперь требуешь, чтобы я продала то, что мне дорого, чтобы выбить из-под тебя табуретку.
— А ты думаешь, они только ко мне придут? — Глеб вдруг перестал кричать и заговорил вкрадчивым, змеиным шепотом, подходя к ней вплотную. От него разило страхом и агрессией. — Ты думаешь, коллекторы — это вежливые люди в галстуках? Наивная дурочка. Они знают, где ты живешь. Они знают, что мы женаты. Им плевать, на кого записана дача. Они придут к тебе, Жанна. Они встретят тебя у подъезда. Или прямо там, на твоей любимой даче, пока ты будешь грядки полоть. И они объяснят тебе популярно, что долг мужа — это святое. И тогда ты сама побежишь продавать, только будет уже поздно. Они заберут всё. И дачу, и квартиру, и здоровье твое заберут.
Жанна смотрела в его глаза и видела там тьму. Он не предупреждал её. Он не беспокоился о ней. Он угрожал ей. Он использовал этих гипотетических бандитов как дубину, чтобы выбить из неё согласие. Он был на их стороне, а не на её. Он был готов отдать её на растерзание, лишь бы самому выскользнуть сухим из воды.
— Ты сейчас угрожаешь мне? — спросила она ледяным тоном. — Ты пугаешь меня бандитами? Своей женой прикрываешься?
— Я тебе факты излагаю! — рявкнул он. — Жизнь — это не мелодрама, Жанна! Тут бьют больно! И если ты сейчас же не дашь мне документы на землю, я за себя не ручаю. Я устрою тебе такой ад, что коллекторы покажутся ангелами. Ты пожалеешь, что вообще родилась. Ты будешь умолять меня взять эти деньги!
В этот момент что-то внутри Жанны оборвалось окончательно. Последняя тонкая нить, связывающая её с этим мужчиной, лопнула с оглушительным звоном. Она вдруг увидела перед собой не мужа, попавшего в беду, а врага. Врага, который ворвался в её крепость и пытается разрушить её изнутри. Страх исчез. Осталась только кристальная ясность и холодная, расчетливая решимость.
— Ты прав, Глеб, — сказала она неожиданно спокойным голосом. — Жизнь — это не мелодрама. И в моей жизни больше нет места для паразитов.
— Что? — он опешил от смены её тона. — Ты о чем? Согласна? Где документы?
— Документы в сейфе, — кивнула она. — Но ты их не увидишь. Никогда. Ты сейчас пытался меня запугать, унизить, растоптать всё, что мне дорого. Ты назвал память о моём деде гнильем. Ты угрожал мне расправой. Ты думал, я сломаюсь? Заплачу? Побегу спасать тебя?
Она сделала шаг к нему, и Глеб, неожиданно для себя, отшатнулся. В её глазах была такая стальная сила, что его звериная агрессия наткнулась на бетонную стену.
— Я дважды спасала тебя, потому что любила, — продолжила она, чеканя каждое слово. — Я думала, ты болен. Я жалела тебя. Но сегодня я поняла: ты не болен. Ты просто мразь. Ты эгоистичное, трусливое существо, которое готово сожрать любого, кто окажется рядом, лишь бы продлить свою агонию еще на день. Ты хотел продать дачу? Ты хотел денег? Получишь. Ты получишь ровно столько, сколько стоишь. Ноль.
— Ты… ты не посмеешь, — просипел Глеб, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ситуация вышла из-под контроля. Он пережал. Он хотел сломать её волю, а вместо этого разбудил в ней что-то страшное.
— Я посмею всё, — ответила Жанна. — Разговор окончен. Спектакль завершен. Актёры свободны.
Она развернулась и пошла прочь из кухни, не оглядываясь. Глеб остался стоять посреди рассыпанной соли, сжимая и разжимая кулаки, в полной тишине, которая звенела в ушах предвестником катастрофы. Он еще не понимал, что произошло, но животный инстинкт уже выл внутри: «Беги или нападай». Но нападать было не на кого — перед ним была пустота, которую он сам создал.
Жанна вошла в спальню не как жертва, ищущая угол, чтобы поплакать, а как хозяйка, обнаружившая в доме гнездо паразитов. Её движения были лишены суеты. Она подошла к шкафу-купе, резко дернула дверцу, так что та жалобно звякнула роликами, и потянулась к верхней полке. Там, покрытый тонким слоем пыли, лежал старый дорожный чемодан — огромный, пузатый, купленный еще для их первого совместного отпуска в Турции.
Тогда этот чемодан казался символом начала счастливой жизни. Сейчас он выглядел как гроб для их брака.
Она сбросила чемодан на пол. Глухой удар прозвучал как выстрел. Жанна расстегнула молнию, откинула крышку и начала методично, охапками, сгребать с полок вещи Глеба. Она не складывала их стопочками, не разглаживала складки. Она вырывала их из недр шкафа и швыряла в черное нутро чемодана: джинсы вперемешку с носками, офисные рубашки, скомканные вместе с нижним бельем.
В дверях появился Глеб. Он выглядел растерянным, его агрессия на секунду сбилась с ритма, столкнувшись с будничностью её действий.
— Ты что творишь? — спросил он, и голос его предательски дрогнул. — Пугаешь меня? Демонстрацию устроила? Думаешь, я испугаюсь сборов и сразу на коленях ползать начну?
— Я не пугаю, — ответила Жанна, не оборачиваясь. Она сбросила в чемодан его любимый свитер, который вязала сама два месяца. Теперь это была просто куча шерсти. — Я очищаю помещение.
— Прекрати этот цирк! — Глеб шагнул в комнату, его лицо снова налилось кровью. — Положи вещи на место! Ты никуда не пойдешь на ночь глядя!
— Я? — Жанна выпрямилась, держа в руках его «счастливую» футболку, в которой он обычно смотрел матчи. — Я никуда не иду. Это моя квартира. Мой дом. Моя крепость. А вот ты здесь больше не живешь.
Она швырнула футболку в чемодан с такой силой, будто хотела пробить ею дно.
— Ты не имеешь права! — взревел Глеб, подлетая к ней и хватая за руку. — Мы в браке! Это совместное нажитое! Ты не можешь меня выгнать как собаку!
Жанна посмотрела на его руку на своем запястье. Взгляд был настолько тяжелым, что Глеб инстинктивно разжал пальцы.
— Совместно нажитое у нас только долги, которые ты наплодил, — ледяным тоном произнесла она. — Квартира — моя добрачная собственность. Дача — наследство. А ты здесь — просто прописанный жилец, который потерял право на гостеприимство, когда начал угрожать хозяйке. У тебя есть пять минут, чтобы забрать то, что не влезет в чемодан. Остальное я выставлю на лестничную клетку в мусорных пакетах.
Глеб застыл. Он вдруг осознал, что это не блеф. Не истерика, которая закончится бурным примирением в постели. Это был финал. И от этого осознания его накрыла волна животного страха пополам с яростью. Без этой квартиры, без её поддержки, с долгами и коллекторами на хвосте — он был трупом.
— Ты стерва, — прошипел он, сжимая кулаки. — Ты меркантильная тварь. Ты бросаешь меня на убой. Если со мной что-то случится, это будет на твоей совести!
— У меня совесть чиста, — Жанна с силой застегнула молнию чемодана, прищемив рукав его рубашки, но даже не остановилась, чтобы поправить. — Я кормила тебя, одевала, закрывала твои кредиты. Я была тебе женой, другом и нянькой. А ты решил, что я — ресурс. Ресурс исчерпан, Глеб. Финита.
Она рывком подняла тяжелый чемодан, мышцы на руках напряглись, но она даже не поморщилась. Адреналин давал ей силы, которых она в себе не подозревала. Токая чемодан перед собой, она двинулась к выходу из спальни, прямо на Глеба. Ему пришлось отскочить, чтобы не получить колесом по ноге.
— Жанна, стой! — он побежал за ней в коридор, пытаясь преградить путь. — Давай поговорим! Я погорячился! Про дачу я ляпнул сгоряча! Мы что-нибудь придумаем! Возьмем кредит в другом банке, я займу у Сереги… Не делай этого!
— С дороги, — коротко бросила она.
В прихожей она открыла входную дверь настежь. Из подъезда пахнуло холодом и чужой жареной картошкой. Она вытолкнула чемодан на лестничную площадку. Колеса гулко прогрохотали по плитке.
— Вон, — она указала рукой на выход.
Глеб стоял в коридоре, хватаясь за косяк, как утопающий за соломинку. Его лицо пошло красными пятнами, губы тряслись.
— Ты не сделаешь этого… Куда я пойду? Ночь на дворе!
— К маме. К друзьям. К букмекерам. В ад. Мне всё равно, — отчеканила Жанна. Она схватила с вешалки его куртку и швырнула ему в лицо. — Выметайся. Или я вызываю наряд и пишу заявление об угрозе жизни. Ты мне угрожал, Глеб. Я это запомнила. И я это озвучу.
Упоминание полиции подействовало на него как ушат ледяной воды. С его долгами и «серьезными людьми» на хвосте, внимание органов было последним, что ему нужно. Он, матерясь сквозь зубы, натянул куртку, схватил с полки ключи от машины (которая, как помнила Жанна, уже была в залоге) и шагнул за порог.
— Ты пожалеешь, — обернулся он, стоя рядом со своим раздутым чемоданом. Его глаза горели ненавистью. — Когда они придут к тебе, не надейся, что я вступлюсь. Я буду смеяться, глядя, как горит твоя драгоценная дача. Сдохни со своими принципами, дура!
Жанна не ответила. Она просто захлопнула дверь перед его носом. Щелкнул замок. Потом второй.
С той стороны сразу же раздались удары. Глеб колотил в железное полотно кулаками, пинал ногами, выкрикивая проклятия, от которых, казалось, должны были свернуться обои в прихожей.
— Открой! Отдай зарядку от телефона! Открой, сука! Ты не имеешь права!
Жанна прислонилась спиной к двери, чувствуя вибрацию от каждого его удара. Сердце колотилось где-то в горле, но слез не было. Была только звенящая пустота и четкое понимание: она только что ампутировала гангрену. Да, будет больно. Да, останется шрам. Но она будет жить.
Она оттолкнулась от двери и прошла на кухню. Там, на полу, все еще была рассыпана соль, а стул валялся перевернутым. Хаос, оставленный Глебом. Хаос, который был его сутью.
Жанна взяла телефон. Руки не дрожали. Она открыла браузер и вбила в поиск: «Вскрытие и замена замков круглосуточно срочный выезд».
Нажала на первый же номер. Гудки шли долго, целую вечность. Наконец, хриплый мужской голос ответил: — Слушаю. Мастер.
— Добрый вечер, — сказала Жанна, глядя на свое отражение в темном окне. — Мне нужно срочно сменить замки. Два сувальдных. Да, прямо сейчас. Я заплачу двойной тариф за срочность.
В трубке помолчали. — Буду через сорок минут. Документы на квартиру есть?
— Есть, — ответила она. — И документы, и желание спать спокойно. Приезжайте скорее.
Она положила трубку. Удары в дверь прекратились — видимо, Глеб устал или испугался соседей. Наступила тишина. Жанна взяла веник и начала сметать рассыпанную соль. У неё впереди была длинная ночь, но это была первая ночь за много лет, когда она точно знала: завтрашний день принадлежит только ей. И никто, ни одна живая душа, больше не посмеет требовать от неё продать память ради чьих-то грязных долгов…
