— Ты требуешь, чтобы я продала свою добрачную студию и вложила деньги в твой бизнес? А если я откажусь, то я предательница? Ты просто хочешь добраться до моих денег, потому что сам ни на что не способен! Твоя мать научила тебя, что жена — это дойная корова? Не бывать этому!
Ирина не кричала. Она произнесла это с той ледяной отчетливостью, от которой обычно стынет кровь, но Сергей даже не поперхнулся. Он сидел напротив неё за кухонным столом, вальяжно развалившись на стуле, и методично пережевывал кусок свинины, который она купила сегодня по акции после десятичасовой смены. Жир блестел на его губах, а в воздухе висел тяжелый запах жареного лука вперемешку с его резким, дешевым одеколоном. Он вылил на себя половину флакона, собираясь на встречу с «партнерами», которая, как обычно, закончилась ничем, кроме пустых разговоров и запаха табака от его рубашки.
Сергей проглотил кусок, громко чмокнув, и с досадой отбросил вилку на тарелку. Звяканье металла о фаянс прозвучало как первый выстрел в надвигающейся войне.
— Ира, ну зачем ты опять всё утрируешь? — он поморщился, словно у него заболел зуб. — Какая дойная корова? Ты вообще слышишь, что несешь? Я тебе предлагаю не тратить, а инвестировать. В наше, заметь, общее будущее. А ты вцепилась в эти свои тридцать квадратных метров, как бабка старая в узелок с похоронными деньгами.
Он потянулся за куском хлеба, небрежно стряхивая крошки на пол. Ирина смотрела на его руки — пухлые, с обкусанными ногтями, — и чувствовала, как внутри закипает глухая, тяжелая злость. Это были руки человека, который за последние два года не ударил пальцем о палец, чтобы реально заработать, зато преуспел в рисовании воздушных замков.
— Инвестировать? — переспросила она, и в её голосе скользнуло отвращение. — Сережа, твои прошлые «инвестиции» сейчас пылятся на антресолях. Помнишь те коробки с чудо-швабрами? Или, может быть, напомнить тебе про криптовалюту, когда ты спустил всю нашу заначку на отпуск? Ты называешь продажу моей единственной недвижимости, доставшейся от бабушки, «инвестицией»? Это не инвестиция, это самоубийство.
Сергей закатил глаза, всем своим видом показывая, как ему тяжело общаться с настолько приземленным существом. Он считал себя стратегом, визионером, которого душат быт и отсутствие стартового капитала.
— Ты мыслишь как нищеброд, Ира, уж извини за прямоту, — он подался вперед, наваливаясь грудью на стол. — Тема с поставками запчастей для китайских тачек сейчас горит. Рынок пустой, спрос бешеный. Мне нужно только зайти туда с нормальным оборотом. Пять-шесть миллионов — и через полгода мы удвоим сумму. Мы купим тебе трешку в центре, машину нормальную, а не это ведро, на котором ты ездишь. Я тебе шанс даю вылезти из этого болота, а ты мне про швабры вспоминаешь. Это мелко.
Ирина встала и подошла к раковине, чтобы не видеть его самодовольного лица. Ей хотелось смыть с себя этот разговор, как грязную пену. Она знала эту схему. Сначала он был ласковым, рисовал графики, показывал какие-то распечатки из интернета. Потом, когда она мягко отказывала, включался режим обиженного гения. Сейчас они перешли на новый уровень — прямое требование.
— Это болото, Сергей, оплачиваю я, — сказала она, глядя в темное окно, где отражалась их кухня: тесная, но чистая, с новыми занавесками, которые она вешала сама, без его помощи. — Я плачу за коммуналку, я покупаю продукты, я одеваю нас обоих. Твоя зарплата менеджера уходит на бензин и твои бесконечные бизнес-ланчи. Студия — это моя страховка. Она приносит аренду, которой мы закрываем дыры в твоем бюджете. Продать её — значит остаться ни с чем, когда ты снова прогоришь. А ты прогоришь, потому что ты ничего не понимаешь в логистике.
— Вот! — Сергей хлопнул ладонью по столу так, что солонка подпрыгнула. — Вот корень всех бед! Ты в меня не веришь. Ты никогда в меня не верила. Для тебя я просто неудачник, да? Приживалка?
Он встал и начал нервно расхаживать по тесной кухне, задевая плечами шкафчики. Его лицо начало наливаться нездоровой краснотой. Он ненавидел, когда ему тыкали носом в реальность. В его мире он был без пяти минут олигархом, которому просто не везет с окружением.
— Я не говорила, что ты неудачник, — устало ответила Ирина, поворачиваясь к нему. — Я сказала, что я не буду рисковать крышей над головой. Это добрачное имущество, Сергей. Моё. Не наше.
— В браке всё общее! — рявкнул он, останавливаясь напротив неё. Он был выше и тяжелее, и сейчас он использовал это преимущество, нависая над ней скалой. — Мы одна сатана, забыла? Или у нас тут коммунальная квартира, где у каждого своя полка в холодильнике? Моя мать отцу последние серьги отдала, когда он гараж строил. Потому что знала: мужику нужен ресурс, чтобы подняться. А ты? Ты сидишь на своем сундуке и трясешься. Жадность это, Ира. Бабская, мелочная жадность.
Ирина скрестила руки на груди, выстраивая барьер. Ей было противно слышать про его мать — женщину, которая всю жизнь терпела пьянство и загулы мужа, оправдывая это «женской долей».
— Не смей сравнивать меня с матерью, — отчеканила она. — Твой отец построил гараж своими руками. А ты хочешь взять готовые деньги, мои деньги, и спустить их в унитаз, играя в бизнесмена. Ты не бизнесмен, Сережа. Ты игрок. И ставка в этой игре — моя жизнь, а не твоя.
Сергей смотрел на неё, и в его глазах менялось выражение. Презрительная скука сменилась холодной, расчетливой злобой. Он понял, что манипуляции чувством вины не сработали. Она не побежала искать документы на квартиру, утирая слезы умиления от его «гениальности». Она посмела сказать «нет». И не просто сказать, а аргументировать это его никчемностью.
— Ах, вот как мы заговорили, — протянул он, и его голос стал тише, опаснее. — Значит, твоя жизнь? А я, выходит, так, сбоку припека? Я тут никто? Ты меня сейчас унизила, Ира. Ты меня растоптала. Ты думаешь, я это проглочу? Думаешь, я позволю тебе и дальше строить из себя королеву бензоколонки, пока я перебиваюсь копейками из-за отсутствия старта?
Он шагнул к ней вплотную, загоняя её в угол между холодильником и подоконником. Запах перегара и дешевого парфюма стал невыносимым.
— Ты не понимаешь одного, — прошипел он ей в лицо. — Семья — это когда всё на кон. Или мы вместе идем к вершине, или… Или ты мне враг. Ты сейчас ведешь себя как враг. Ты блокируешь мое развитие. Ты крадешь у меня мечту.
— Твоя мечта не должна оплачиваться моим наследством, — Ирина не отступила, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Иди в банк. Возьми кредит. Рискуй своим именем, своим паспортом. Почему ты не хочешь взять кредит, Сережа?
— Потому что банки — это кровопийцы! — выплюнул он, словно это было очевидно. — Зачем платить проценты, когда есть свободный актив? Это глупо! Это экономически нецелесообразно! Ты что, тупая? Я тебе про бизнес-модель, а ты мне про кредиты!
Разговор зашел в тупик, но Сергей не собирался сдавать назад. Он чувствовал, что квартира — вот она, рядом, стоит только дожать, сломать её упрямство, заставить чувствовать себя виноватой дрянью, которая жалеет бумаги для родного мужа. Он уже мысленно потратил эти деньги, уже видел себя за рулем нового внедорожника, уже пообещал кому-то долю. Отступать было нельзя.
Сергей резко отшатнулся от нее, словно его ударили током. Логика Ирины, простая и непробиваемая, действовала на него как красная тряпка на быка. Он не мог допустить мысли, что банк откажет ему в кредите, потому что для банка он — никто, пустое место с испорченной кредитной историей и официальной зарплатой в тридцать тысяч рублей. Признать это — значит признать свое поражение. Гораздо проще было назначить виноватой жену.
Он метнулся к столу, схватил тарелку с недоеденным куском мяса. Его пальцы судорожно сжались на керамическом крае.
— Экономически нецелесообразно? — заорал он, и его голос сорвался на фальцет. — Ты мне будешь про экономику рассказывать? Ты, бухгалтерша средней руки? Да что ты видела в этой жизни, кроме своих отчетов и поездок в Турцию раз в год в самый дешевый отель?
С глухим рычанием он швырнул тарелку в стену. Керамика разлетелась на сотни осколков с тошнотворным звоном. Жирный кусок свинины, оставляя маслянистый след на светлых обоях, медленно сполз вниз, шлепнувшись на плинтус. Гарнир разлетелся веером по всей кухне, закатившись под холодильник и плиту.
Ирина даже не вздрогнула. Она смотрела на расползающееся жирное пятно на стене — пятно, которое ей придется отмывать или заклеивать, — и чувствовала, как внутри неё умирает последнее уважение к этому человеку. Это был жест не мужчины, а капризного подростка.
— Ты только что испортил обои, которые мы клеили три месяца назад, — ледяным тоном заметила она. — Это тоже часть твой бизнес-стратегии? Разрушать всё вокруг себя?
— Да плевать я хотел на твои обои! — Сергей пнул ножку стула, опрокидывая его. — Ты за деревьями леса не видишь! Я тебе про миллионы толкую, про свободу, а ты про обои! Вот в этом ты вся! Мелочная, скупая, ограниченная баба!
Он подошел к ней вплотную, тяжело дыша. Его глаза бегали, он искал, чем бы еще уколоть, как пробить эту броню её спокойствия.
— А ты вообще кто такая, чтобы мне условия ставить? — начал он, тыча пальцем ей в грудь. — Чего ты сама добилась? Квартирка эта твоя паршивая — это не твое достижение. Это бабка твоя померла вовремя. Тебе просто повезло, что на тебя наследство свалилось. Ты палец о палец не ударила, чтобы эти метры заработать. Ты халявщица, Ира. Ты просто паразитируешь на труде предков.
— Я сохранила то, что мне досталось, и приумножила, сделав там ремонт, — парировала Ирина, отбивая его руку от себя. — А ты проедаешь даже то, чего у тебя нет.
— Не смей меня трогать! — взвизгнул он, хотя это он нарушал её пространство. — Ты мне должна! По факту брака должна! Моя мать отцу ноги мыла, когда он с работы приходил, потому что понимала: он — добытчик, он — голова. А ты? Ты пытаешься быть главной, унижаешь меня своими подачками. «Я купила продукты», «я заплатила за свет»… Да заткнись ты! Это обязанность женщины — обеспечивать тыл, пока мужчина ищет свой путь!
— Твой поиск пути затянулся на пять лет, Сергей, — жестко сказала Ирина. — И этот путь ведет только к дивану и пиву. Ты говоришь, что я ничего не добилась? Хорошо. Посмотри на себя. Рубашка на тебе — куплена мной. Джинсы — мной. Даже этот ужин, которым ты сейчас украсил стену, заработан мной. Ты стоишь передо мной в моих вещах, живешь в квартире, где половина техники куплена на мои премии, и смеешь называть меня халявщицей?
Слова били точно в цель. Сергей побагровел. Правда была для него невыносима, она жгла его самолюбие, как кислота. Он не мог признать, что живет за её счет, это разрушало его образ «непризнанного гения». Ему нужно было обесценить её вклад, превратить её заботу в подачку, в унижение.
— Ты меня попрекаешь шмотками? — прошипел он, скривив губы в презрительной усмешке. — Какая же ты низкая. Ты думаешь, купила мне рубашку и теперь хозяйка положения? Да я, когда поднимусь, куплю тебе магазин этих тряпок, чтобы ты подавилась! Но ты не веришь. Ты не хочешь быть женой миллионера. Тебе нравится быть женой неудачника, чтобы на моем фоне казаться себе важной. Тебе выгодно, чтобы я был бедным! Ты самоутверждаешься за мой счет!
— Мне выгодно, чтобы ты был взрослым мужчиной, а не истеричкой, кидающейся едой, — ответила Ирина. Она чувствовала, как усталость наваливается на плечи бетонной плитой. Ей хотелось, чтобы он просто исчез. Растворился.
— Ты пожалеешь, — Сергей злобно рассмеялся, оглядывая кухню безумным взглядом. — Ой, как ты пожалеешь, Ирка. Когда я найду деньги — а я их найду, не сомневайся, мир не без добрых людей, не все такие крысы, как ты, — я поднимусь. Я взлечу так высоко, что тебя оттуда даже видно не будет. И я уйду. Слышишь? Я брошу тебя в этой твоей вонючей хрущевке с твоими обоями и счетами. Я найду себе нормальную бабу. Молодую, красивую, которая будет смотреть мне в рот и верить в меня. А ты останешься здесь гнить. Старая, никому не нужная, со своей студией, которую ты пожалела для родного мужа.
Он наслаждался этой картинкой. В его фантазиях он уже ехал на дорогом авто с юной красоткой, а Ирина, серая и несчастная, плакала у окна. Это придавало ему сил.
— Ты хочешь меня бросить, когда разбогатеешь? — Ирина горько усмехнулась. — Сережа, если бы ты мог разбогатеть, ты бы уже это сделал. Но единственное, на что ты способен, — это шантажировать жену и бить посуду. Ты не стратег. Ты обычный бытовой террорист.
— Замолчи! — заорал он, пнув осколки тарелки так, что они разлетелись по коридору. — Я тебе шанс даю! Последний шанс! Или ты завтра же выставляешь свою халупу на продажу и приносишь мне деньги, или я… я за себя не ручаюсь! Ты меня довела! Ты меня реально довела!
Он схватился за голову обеими руками и начал ходить кругами по кухне, словно зверь в клетке. Атмосфера накалилась до предела. Воздух в маленьком помещении стал густым от ненависти. Ирина понимала: он не успокоится. Он перешел черту, за которой слова теряют смысл. Ему не нужны были аргументы. Ему нужна была капитуляция. Полная и безоговорочная.
— Я не дам тебе ни копейки, — тихо, но отчетливо произнесла она, глядя ему в спину. — И угрожать мне не надо. Это моя квартира. И мои правила.
Сергей замер. Он медленно повернулся. В его глазах больше не было ничего человеческого — только черная, зияющая пустота обиды и жажды реванша. Он понял, что она не прогнется. И это взбесило его окончательно.
Взгляд Сергея стал стеклянным, бешеным. Это был взгляд загнанного зверя, который понимает, что капкан захлопнулся, и единственный способ вырваться — это отгрызть себе лапу или перегрызть горло охотнику. Он тяжело дышал, раздувая ноздри, и этот звук в тишине кухни казался оглушительным, перекрывая даже гул работающего холодильника.
Ирина вдруг поняла всё. Пазл сложился. Его настойчивость, эта истеричная спешка, эти крики про «горящую тему» — всё это было не просто желанием начать бизнес.
— Ты уже пообещал им, да? — тихо спросила она, и это был не вопрос, а утверждение. — Ты уже сказал своим «партнерам», что деньги у тебя в кармане. Ты уже «вписался», как ты любишь говорить.
Лицо Сергея дернулось, словно от пощечины. Маска уверенного стратега треснула, обнажив панику мелкого жулика, который заигрался.
— Да! Да, пообещал! — заорал он, брызгая слюной. — Потому что я мужик! Я отвечаю за базар! Меня там ждут люди, серьезные люди, а не такие курицы, как ты! Я уже договорился об аренде склада, я дал слово, что на следующей неделе внесу долю! А теперь что? Из-за твоей жадности я буду выглядеть балоболом? Ты хочешь меня опозорить перед пацанами?
Он схватил стул — тот самый, который минуту назад опрокинул, — и с размаху ударил им об пол. Ножка хрустнула и отлетела в сторону, покатившись по линолеуму. Сергей не остановился. Он ударил снова и снова, превращая крепкую советскую мебель в кучу дров. Это была демонстрация силы, акт устрашения. Он хотел показать, что сделает то же самое с ней, если она не подчинится. Щепки разлетелись по кухне, одна из них больно оцарапала Ирине ногу, но она даже не посмотрела вниз.
— Ты думаешь, меня это напугает? — спросила она, когда он, запыхавшись, отшвырнул остатки стула в угол. — Ты ломаешь вещи, потому что не можешь сломать меня. Ты жалок, Сережа.
— Жалок? — он шагнул к ней через груду обломков. Его рубашка прилипла к потному телу, на лбу вздулась вена. — Я пытаюсь вытащить нас из дерьма! А ты вцепилась в эту халупу! Да пойми ты, дура, мне нужны эти деньги не на игрушки! Мне нужно войти в долю! Если я сейчас сольюсь, со мной никто в этом городе больше дел иметь не будет! Ты мне кислород перекрываешь!
— Я перекрываю тебе доступ к моей шее, — Ирина смотрела на него с брезгливостью, словно на таракана. — Тебе плевать на меня. Тебе плевать на наше будущее. Тебе просто нужен ресурс, чтобы купить себе уважение таких же неудачников, как ты. Ты хочешь купить статус «бизнесмена» за счет наследства моей бабушки.
— Твоя бабушка сдохла! — проревел он, окончательно теряя человеческий облик. — Ей всё равно! А я живой! Я твой муж! Ты обязана мне помогать! У нас всё общее, по закону, по совести! Твоя квартира — это мой стартовый капитал! Это справедливо! Я терпел твои капризы, твою холодность, твою постную рожу годами! Я заслужил компенсацию!
Вот оно. Истина вылилась наружу грязным потоком. Компенсация. Он считал, что брак с ней — это работа, за которую ему недоплатили. Что само его присутствие в её жизни — это подарок, который должен быть оплачен квадратными метрами.
— Компенсацию? — Ирина горько усмехнулась. — Так вот как ты это называешь? Ты жил у меня, ел мою еду, ездил на бензине, купленном на мои деньги, и считал, что ты мне делаешь одолжение? Ты обычный альфонс, Сергей. Приживалка с непомерными амбициями.
Слово «альфонс» ударило его сильнее, чем любая пощечина. Оно сорвало последние предохранители. Он метнулся к кухонному столу, схватил край столешницы обеими руками и с рыком перевернул его. Тяжелый стол грохнулся на бок, сбивая табуретки. Сахарница разбилась, белая пыль рассыпалась по полу вперемешку с осколками тарелки и щепками стула. Кухня превратилась в руины.
— Заткнись! Заткнись, тварь! — орал он, стоя посреди этого хаоса. — Я мужик! Я глава семьи! Ты не смеешь меня так называть! Ты никто без меня! Серая мышь! Кому ты нужна, кроме меня? Да я тебя подобрал, отмыл, сделал человеком! А ты мне теперь счета выставляешь?
Он пнул перевернутый стол, оставляя грязный след на столешнице.
— Ты сейчас подпишешь согласие на продажу! — он ткнул в неё пальцем, его рука тряслась от ярости. — Прямо сейчас! Или я разнесу эту квартиру по кирпичику! Я вырву здесь всё: проводку, трубы, плинтуса! Ты будешь жить в руинах! Ты пожалеешь, что родилась!
Ирина смотрела на погром. Ей было не страшно за вещи. Ей было страшно от осознания, с каким чудовищем она делила постель пять лет. Этот человек был готов уничтожить всё, что ей дорого, только чтобы потешить своё эго.
— Круши, — ледяным тоном сказала она. — Ломай всё. Круши стены, бей окна. Но денег ты не увидишь. Я лучше сожгу эту студию своими руками, я лучше подарю её государству, фонду защиты кошек, бомжам — кому угодно, но только не тебе. Ты не получишь ни копейки. Никогда.
— Ах так? — Сергей оскалился. Его лицо стало пунцовым, глаза налились кровью. — Принципиальная, значит? Кошкам подаришь? Ну ладно. Ладно. Ты сама напросилась.
Он схватил со столешницы кухонный нож — большой, которым она обычно резала мясо. Ирина не шелохнулась, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. Он не ударит. Он трус. Он способен воевать только с мебелью.
Сергей с размаху вонзил нож в обивку диванчика, стоящего в углу. Ткань с треском разошлась, показался желтый поролон. Он полоснул еще раз, и еще, превращая сиденье в лохмотья.
— Вот твое будущее! — кричал он, кромсая мебель. — Вот твоя драгоценная квартирка! Нравится? Нравится?! Я уничтожу здесь всё, до чего дотянусь! Ты будешь жить на помойке, потому что ты сама помойка! Жадная, мелочная помойка!
Ирина молчала. Она наблюдала за этой истерикой с холодным отстраненным вниманием, словно патологоанатом на вскрытии. Доверие умерло. Любовь умерла. Уважение испарилось. Осталась только брезгливость и четкое понимание: это конец. Никаких переговоров больше не будет. Перед ней был не муж, а враг. Враг, который хотел отобрать у неё всё, прикрываясь словами о любви и семье.
Сергей бросил нож на пол и тяжело оперся руками о подоконник, спиной к ней. Его плечи ходили ходуном.
— Ты думаешь, я шучу? — прохрипел он, не оборачиваясь. — Думаешь, я успокоюсь? Завтра я приведу сюда риелтора. И мне плевать на твоё «нет». Я сделаю твою жизнь адом, Ира. Таким адом, что ты сама приползешь ко мне с деньгами, умоляя их взять. Ты ещё не знаешь, на что я способен, когда меня загоняют в угол.
— Я вижу, на что ты способен, — ответила Ирина. — Ты способен только гадить там, где живешь.
Сергей резко развернулся. В его взгляде больше не было ярости, там была холодная, расчетливая ненависть. Он понял, что запугать её погромом не удалось. Значит, нужно бить больнее. Бить по самому живому.
В кухне повисла тишина, но это была не тишина примирения, а гулкая, звенящая пустота после бомбежки. Сергей тяжело дышал, стоя посреди сотворенного им хаоса. Его грудь ходила ходуном, рубашка выбилась из брюк, а на лбу блестели капли пота. Он оглядел дело рук своих — перевернутый стол, истерзанный диван, осколки посуды — и вдруг криво, страшно ухмыльнулся. В его глазах погас огонь безумия, уступив место ледяной, расчетливой подлости. Он понял, что физической силой и криком денег не выбьешь. И тогда он решил бить иначе. Медленно, с наслаждением садиста.
— Ты права, Ира, — вдруг спокойно сказал он, и от этого спокойствия у Ирины мороз пробежал по коже. — Я не уйду. С чего бы это? Здесь тепло, здесь кормят. Ты же у нас богатая наследница, вот и содержи меня. Я твой законный муж. И я превращу твою жизнь в такой кошмар, что ты будешь мечтать о том, чтобы продать эту чертову студию, лишь бы откупиться от меня.
Он ногой подцепил уцелевшую табуретку, поставил её прямо в лужу из рассыпанного сахара и жира, и грузно сел, широко расставив ноги. Теперь он смотрел на неё снизу вверх, но в этом взгляде было столько торжества, словно он уже победил.
— Ты думала, я соберу вещички и гордо удалюсь в закат? — он рассмеялся, сухим, каркающим смехом. — Нет, дорогая. Я останусь. Я буду спать в твоей кровати, есть твою еду и тратить свою зарплату только на себя. На пиво, на баб, на ставки. А ты будешь смотреть на это каждый день. Ты будешь видеть, как я живу в своё удовольствие, пока ты горбатишься на двух работах, чтобы оплатить коммуналку за свои драгоценные метры.
Ирина стояла, прислонившись спиной к холодному холодильнику. Внутри неё все выгорело. Не было ни страха, ни боли, только безграничное омерзение, словно она наступила в гниль.
— Ты просто паразит, — произнесла она безэмоционально, констатируя факт. — Глист, который гордится тем, что он глист.
— Называй как хочешь, — Сергей небрежно махнул рукой. — Хоть глистом, хоть королем. Суть не меняется. Ты пожалела денег для родного человека? Получай ответку. С сегодняшнего дня я палец о палец не ударю в этом доме. Кран течет? Чини сама. Мусор вынести? Сама. Продукты тяжелые? Твои проблемы. Я здесь теперь — квартирант. Причем бесплатный и очень вредный. Я буду водить сюда друзей. Мы будем курить прямо в зале. Я буду смотреть футбол на полной громкости в три часа ночи, когда тебе нужно будет вставать на работу.
Он упивался своей безнаказанностью. Он знал, что она не выставит его силой, не вызовет наряд, потому что она «интеллигентка», она боится публичного позора, боится, что соседи услышат. И он собирался использовать эту её слабость на полную катушку.
— И знаешь, что самое смешное? — продолжил он, наклонив голову набок и сверля её злобным взглядом. — Когда я все-таки поднимусь — а я поднимусь, назло тебе, — я не дам тебе ни рубля. Я буду ездить на дорогой тачке, носить брендовые шмотки, а ты будешь ходить в своих стоптанных туфлях и старом пальто. Я буду жить с тобой только ради прописки и удобства, а трахать буду молодых и сговорчивых. И ты будешь это знать. Будешь чувствовать их духи на моей одежде.
Ирина посмотрела на него так, словно видела впервые. Пять лет жизни. Пять лет она делила постель с существом, которое сейчас сидело перед ней и планировало, как половчее испортить ей жизнь. Это было даже не предательство. Это было вскрытие нарыва.
— Ты никогда не поднимешься, Сережа, — сказала она тихо. В её голосе звучала сталь. — Потому что ты гнилой изнутри. Ты думаешь, что наказал меня? Нет. Ты наказал себя. Ты запер себя в клетке с женщиной, которая тебя презирает. Ты будешь жить здесь, да. Но ты будешь жить как призрак. Я перестану тебя замечать. Для меня ты — мебель. Сломанная, грязная мебель, которую лень выкинуть.
Сергей вскочил с табуретки, его лицо перекосило от злобы. Ему хотелось, чтобы она плакала, умоляла, билась в истерике. А она стояла и смотрела на него, как на пустое место. Это бесило больше всего.
— Мебель?! — заорал он, брызгая слюной. — Я тебе покажу мебель! Я тебе такую веселую жизнь устрою, что ты взвоешь! Ты у меня по струнке ходить будешь! Я хозяин в этом доме, потому что я мужик! А ты — жадная баба, которая не заслуживает счастья! Ты сдохнешь здесь в одиночестве, в обнимку со своей студией!
Он с силой пнул груду осколков на полу. Керамическая крошка разлетелась во все стороны, звякнув о батарею.
— Завари мне чай! — рявкнул он вдруг, меняя тему, решив проверить границы её подчинения. — Живо! Я устал, у меня горло пересохло от разговоров с такой тупицей.
Ирина молча отвернулась от него. Она взяла тряпку, но не для того, чтобы убрать бардак, который он устроил. Она спокойно вытерла руки, которые даже не дрожали. Затем она подошла к выходу из кухни.
— Чайник сломан, — бросила она через плечо, не останавливаясь. — Ты его только что разбил вместе со столом. Пей из лужи на полу. Это твой уровень.
Она вышла в коридор, оставив его одного посреди разгрома. Сергей остался стоять в центре кухни, окруженный обломками своей «семейной жизни». Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Ему хотелось догнать её, ударить, заставить подчиниться, но он чувствовал спиной тот холод, который исходил от неё. Это был конец. Не было больше «мы». Были два врага, запертые в одной бетонной коробке.
Он со злостью пнул перевернутый стол еще раз, но это не принесло облегчения. Боль в ушибленной ноге только добавила ярости.
— Ну погоди, тварь, — прошипел он в пустоту, оглядывая руины кухни. — Это только начало. Ты мне за каждый рубль ответишь. Ты у меня кровью харкать будешь от такой жизни. Я тебя изведу. Я тебя уничтожу морально.
Он потянулся к карману, достал сигареты, хотя они договаривались никогда не курить в квартире. Чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся и выдохнул густой клуб дыма прямо в потолок, который Ирина белила прошлой весной. Пепел он стряхнул прямо на пол, в смесь сахара и грязи.
Война была объявлена. И эта война обещала быть долгой, грязной и безжалостной. В этой квартире больше не было дома. Здесь был полигон, и никто не собирался выбрасывать белый флаг…
