— Ну, наконец-то дома пахнет домом, а не филиалом парфюмерного цеха, — Владимир даже не оторвал взгляда от телефона, когда хлопнула входная дверь. Он сидел на кухне, вальяжно закинув ногу на ногу, и с громким прихлебыванием пил чай из своей любимой литровой кружки.
Жанна замерла в прихожей, держа в руках пакеты с продуктами. В квартире действительно пахло иначе. Исчез тонкий, едва уловимый шлейф её любимых духов, который обычно встречал её, смешиваясь с запахом кофе. Вместо этого в воздухе висел тяжелый дух жареного лука и чего-то кислого, вроде старой половой тряпки.
Она молча разулась, поставила пакеты на пол и прошла в спальню, чтобы переодеться. Движения были автоматическими, отработанными годами: снять пиджак, повесить на плечики, подойти к туалетному столику, чтобы смыть макияж…
Жанна остановилась. Её рука, потянувшаяся к привычному месту, где стояла мицеллярная вода, схватила пустоту.
Туалетный столик был пуст. Девственно, пугающе чист. Белая лакированная поверхность блестела под светом бра, словно операционный стол перед началом хирургического вмешательства. Исчезло всё. Органайзеры с кистями из натурального ворса, баночки с кремами, выстроенные по росту, тяжелые стеклянные флаконы с селективной парфюмерией, палетки теней, которые она заказывала через байеров из Европы. Даже ватные диски и палочки — всё было сметено подчистую.
Жанна моргнула, надеясь, что это галлюцинация от усталости. Может, она сама всё убрала утром и забыла? Нет, бред. Она выдвинула ящики. Пусто. Только одинокая пылинка в углу и запах дешевого полироля.
— Вова! — позвала она, чувствуя, как внутри живота начинает закручиваться холодный, колючий узел.
Муж появился в дверном проеме почти мгновенно, словно ждал этого момента весь вечер. На его лице играла та самая специфическая полуулыбка, которую Жанна ненавидела больше всего — смесь снисхождения, самодовольства и ложного смирения. Так улыбаются учителя младших классов нашкодившим ученикам.
— Что такое, милая? — спросил он, привалившись плечом к косяку.
— Где мои вещи? — Жанна обвела рукой пустой стол. — Где косметика? Где духи? Там стоял флакон за тридцать тысяч, который мне подарили коллеги. Где всё?
Владимир глубоко вздохнул, картинно закатив глаза, и шагнул в комнату. Он подошел к ней вплотную, так близко, что Жанна почувствовала запах лука изо рта.
— Я навел порядок, Жанна. Провел, так сказать, санитарную обработку нашего семейного гнезда. Тебе не кажется, что этого… хлама стало слишком много?
— Хлама? — переспросила она, чувствуя, как немеют кончики пальцев. — Ты называешь хламом мой уход? Мои инструменты для работы? Я работаю с людьми, Вова, я лицо компании!
— Ты лицо мужа, в первую очередь! — резко перебил он, и в его голосе прорезались визгливые нотки. — А выглядишь как… как женщина с низкой социальной ответственностью. Я давно хотел это сделать. Смотрю на тебя по утрам — штукатурку накладываешь слоями, губы эти красные, стрелки до ушей. Для кого это всё? Для меня? Нет, я тебя и ненакрашенной вижу. Значит, для других. Для тех козлов в офисе, которые на тебя пялятся.
Жанна смотрела на него и видела совершенно чужого человека. Три года брака вдруг сжались до одной черной точки. Она вспомнила, как он сначала просто шутил про «боевой раскрас», потом начал просить «быть попроще», а теперь…
— Ты не ответил, — голос Жанны стал глухим и плоским. — Где мои вещи? Ты их спрятал? Верни немедленно. Это не смешно.
— Я ничего не прятал, — Владимир усмехнулся, довольный произведенным эффектом. — Я избавил тебя от искушения. Всё в мусоропроводе. Улетело в трубу. Пакет был тяжелый, звенело знатно, когда падало. Надеюсь, бомжи оценят твой «Том Форд».
В голове у Жанны что-то щелкнуло. Словно перегорел предохранитель, отвечающий за страх, сомнения и желание искать компромиссы. Она представила, как её любимые флаконы, её помады, которые она подбирала месяцами, летят в грязную, вонючую трубу мусоропровода, разбиваются о металлические стенки, смешиваются с картофельными очистками и прокисшим супом.
Это были не просто банки. Это были её деньги, её время, её уверенность в себе. Это была часть её личности, которую этот человек в растянутых трениках только что спустил в унитаз своей больной ревности.
— Ты… — Жанна сделала шаг назад, чтобы не чувствовать его дыхания.
— Что «я»? — Владимир расправил плечи, чувствуя себя победителем. — Я спасаю твою душу, глупая. Женщина должна быть естественной. Скромной. Ты должна нравиться только мне, а мне не нравится целовать пудру. Теперь будешь ходить с чистым лицом. Привыкнешь. Ещё спасибо скажешь, что я сэкономил нам бюджет.
Он протянул руку, чтобы погладить её по щеке, но Жанна отшатнулась так резко, будто он был прокаженным.
— Ты выбросил всю мою косметику и духи в мусоропровод, пока я была на работе, потому что решил, что я слишком ярко крашусь и привлекаю внимание других мужиков?! Ты больной ревнивец и абьюзер! Я не твоя собственность! Я сейчас выкину все твои приставки и инструменты туда же, в мусоропровод!
Владимир расхохотался. Громко, обидно, хлопая себя по бедрам.
— Ой, напугала! Инструменты она выкинет! Да ты перфоратор от дрели не отличишь, поднять не сможешь. Иди, проспись, истеричка. Попей водички, успокойся. Я там сериал скачал, сейчас смотреть будем. И чтобы без кислых мин. Я всё-таки для нас стараюсь.
Он развернулся и вразвалку вышел из спальни, уверенный в своей полной безнаказанности. В его мире женщина могла только поплакать и смириться. Он слышал, как Жанна осталась стоять в комнате. Тихая, покорная, побежденная.
Жанна действительно стояла неподвижно. Её взгляд упал на отражение в зеркале. Бледное лицо, сжатые губы. Она медленно расстегнула пуговицы на манжетах блузки, закатала рукава. Посмотрела на свои руки — ухоженные, с аккуратным маникюром. Эти руки могли подписывать контракты на миллионы. Эти руки могли создавать красоту. А еще эти руки вполне могли поднять ящик с инструментами.
Она развернулась и пошла не на кухню за водой, а в сторону кладовки, дверь в которую Владимир всегда держал закрытой, оберегая свои «мужские игрушки» от посторонних глаз.
Владимир на кухне уже гремел посудой, явно намекая, что пора бы и ужином заняться. Его голос доносился до Жанны приглушенно, бубнящим фоном, в котором смешивались нотки раздражения и хозяйской беспечности.
— Жанн, ну хватит дуться! — крикнул он, шаркая тапочками по линолеуму. — Ты же взрослая баба. Сама подумай: сколько мы денег в унитаз спускали на эти твои мазилки? Я вот посчитал на днях — на эти деньги можно было бы лодку обновить. Или резину зимнюю взять нормальную, а не китайскую. Семья должна быть экономной, понимаешь? Семья — это общий котел, а не спонсирование «Л’Этуаля».
Жанна не ответила. Она стояла перед дверью кладовки — святая святых, куда ей вход был, по сути, заказан. «Не трогай, там порядок, ты всё перепутаешь», — обычно говорил Вова, когда она пыталась найти там пылесос. Теперь этот запрет казался смешным, как детский заборчик перед несущимся локомотивом.
Она рывком распахнула дверь. Вспыхнула тусклая лампочка под потолком, осветив узкое, забитое под завязку пространство. Пахло машинным маслом, пылью, старой резиной и чем-то резким, техническим. Этот запах всегда казался Владимиру ароматом «настоящего дела», а Жанна морщила нос. Но сейчас она вдохнула его полной грудью.
Взгляд её скользил по полкам, проводя мгновенную, безжалостную оценку.
Вот он, нижний ярус. Огромный, потертый пластиковый кейс цвета морской волны. «Makita». Профессиональный перфоратор. Жанна помнила, как Вова покупал его три года назад. «Вещь на века, Жанка! Этим можно стены крушить!» — восторженно орал он тогда. Стоил этот кейс как два её набора уходовой косметики, которые сегодня полетели в трубу. Рядом громоздились ящики поменьше: шуруповерт, лазерный уровень, набор гаечных ключей из хромованадиевой стали. Он сдувал с них пылинки. Протирал тряпочкой после каждого вкрученного самореза.
— Ты чего там затихла? — голос мужа стал ближе. Видимо, он вышел в коридор. — Обиделась, что ли? Ну, иди сюда, я тебе чаю налью. Перебесишься.
Жанна шагнула внутрь кладовки. Она наклонилась и ухватилась за ручку кейса с перфоратором. Тяжелый, зараза. Килограммов пять, не меньше. Мышцы спины напряглись, но она даже не поморщилась. Адреналин, бурлящий в крови, превратил её тело в идеально отлаженный механизм. Она вытащила кейс в коридор и бесшумно опустила на пол.
Вернулась обратно. Теперь — полки повыше. Гордость Владимира. Его «отдушина».
В углу, в специальных бархатных чехлах, стояли тубусы. Спиннинги. Японские, карбоновые, невесомые и безумно дорогие. Жанна знала цену каждому, потому что Вова не забывал хвастаться. «Вот этот, лайтовый, для окуня — двадцать пять тысяч. А вот этот, кастинговый — вообще космос, сорокет отдал, но это по скидке!».
Она взяла тубусы в охапку. Они были легкими, обманчиво хрупкими. В её руках сейчас было больше ста тысяч рублей. Больше, чем стоила вся её косметика, вместе взятая. Но дело было не в цене. Дело было в принципе.
«Боевая раскраска шлюхи», — так он сказал? Жанна посмотрела на ящик с рыболовными приманками. Прозрачный многоярусный контейнер, набитый разноцветными воблерами, силиконовыми рыбками, блеснами. Они сверкали яркими боками — кислотно-зелеными, оранжевыми, серебристыми. Крючки-тройники хищно топорщились во все стороны.
— Вот где настоящая боевая раскраска, — прошептала Жанна. — Разноцветные игрушки для взрослого мальчика, который решил поиграть в бога.
Она сгребла ящик с приманками. Он был тяжелым и громоздким. Сверху положила две катушки — «Shimano Twin Power», кажется. Вова говорил, что у них «бархатный ход». Посмотрим, какой у них будет ход по мусоропроводу.
— Жанна! — Владимир заглянул в коридор, держа в руке надкушенный бутерброд. — Ты чего там копошишься? Уборку, что ли, затеяла? Я же сказал, в кладовке не трогать! Там у меня система!
Он еще не видел гору вещей у её ног, закрытую распахнутой дверью кладовки. Он видел только её спину в проеме.
Жанна медленно повернулась. В руках она держала охапку спиннингов, прижимая их к груди, как дрова для костра. Под ногами стояли ящики с инструментами и коробка с приманками. Она выглядела не как жена, затеявшая уборку, а как мародер, выносящий ценности из горящего дома.
— Система, — повторила она его слово, пробуя на вкус. — Да, Вова. Ты прав. Система должна быть во всем. Баланс должен быть соблюден.
Владимир перестал жевать. Его брови поползли вверх, а глаза округлились, когда он наконец разглядел, что именно она держит.
— Э… Ты чего это удумала? — он сделал неуверенный шаг вперед, всё еще не веря в происходящее. — Зачем спиннинги достала? Мы на рыбалку не собираемся. Положи на место. Это карбон, его нельзя так сжимать!
— Карбон, — кивнула Жанна, и в её глазах не было ничего, кроме арктического холода. — Говорят, он хорошо пружинит. А еще говорят, что он очень хрупкий при ударе о металл.
Она наклонилась, не выпуская удилищ, подхватила свободной рукой ручку тяжелого ящика с приманками и ногой подтолкнула кейс с перфоратором ближе к выходу.
— Ты сказал, что избавил меня от лишнего. Что я должна быть естественной. — Жанна выпрямилась, чувствуя, как тяжесть ноши оттягивает руки, но эта тяжесть была приятной. — Я подумала, что тебе тоже пора стать ближе к природе. Зачем настоящему мужчине эти дорогие, искусственные удлинители эго? Палка, веревка и крючок из кости — вот выбор настоящего самца.
— Ты… ты что несешь? — Владимир побледнел. Бутерброд выпал из его руки и шлепнулся маслом на пол, но он даже не заметил. — А ну поставь! Поставь, дура! Это же денег стоит!
— Моя косметика тоже стоила денег, Вова. Но тебя это не остановило, — Жанна шагнула к входной двери. — Я просто провожу чистку. Избавляю нас от хлама. Чтобы ты нравился мне таким, какой ты есть. Без этих наворотов.
Она толкнула локтем входную дверь. Замок щелкнул. Путь к мусоропроводу был открыт.
Жанна вышла на лестничную площадку, толкая перед собой ногой тяжелый кейс с перфоратором, словно это был чемодан без ручки. В руках она сжимала пучок дорогих спиннингов и ящик с блеснами, который пластиковым углом больно впивался ей в ребра. Но боли она не чувствовала. В её венах вместо крови текла ледяная вода, замораживающая любые сомнения.
— Стой! Стой, кому говорю! — Владимир вылетел в подъезд в одних носках. Он поскользнулся на кафельной плитке, судорожно схватился за перила, но тут же рванул к жене.
Его лицо, обычно такое самоуверенное и вальяжное, сейчас исказила гримаса неподдельного ужаса. Он напоминал человека, который видит, как его ребенок играет на краю обрыва. Только «ребенком» были куски углепластика и металла.
— Не смей! — заорал он, подлетая к ней, но замер в полуметре, боясь протянуть руки. — Ты их сломаешь! Жанна, это карбон, он хрупкий! Положи на пол, слышишь? Мы поговорим! Я все верну! Я куплю тебе твою пудру!
Жанна остановилась у грязного, закопченного люка мусоропровода. Оттуда тянуло гнилью и сыростью — запах разложения, идеально подходящий для похорон их брака.
— Пудру? — переспросила она, глядя на мужа пустыми глазами. — Дело не в пудре, Вова. Дело в воспитании. Ты же хотел преподать мне урок скромности? Теперь моя очередь учить тебя минимализму.
Она с лязгом откинула крышку ковша мусоропровода. Звук удара металла о металл эхом разлетелся по гулкому подъезду, словно гонг, возвещающий начало казни.
— Нет! Не надо! Жанна, пожалуйста! — Владимир заплясал вокруг неё, как шаман, вызывающий дождь, но не решаясь вырвать удилища силой. Он понимал: одно резкое движение, одна борьба — и тонкие бланки японских спиннингов хрустнут в их руках еще до полета в трубу. — Это «Graphiteleader»! Это лимитка! Ты хоть понимаешь, сколько я за них отдал?! Это же моя душа!
— Твоя душа пахнет тухлой рыбой и дешевым самоутверждением, — отрезала Жанна.
Она разжала пальцы. Первый пучок удилищ скользнул в черную пасть ковша. Они были слишком длинными, чтобы уйти сразу, поэтому Жанне пришлось с силой надавить на них. Раздался сухой, отвратительный хруст ломающегося дорогого графита — звук, от которого Владимир взвыл, будто сломали его собственные пальцы.
— Сука! — взвизгнул он, хватаясь за голову. — Ты больная! Ты психопатка! Я тебя засужу! Ты мне за каждую копейку ответишь!
Жанна резко захлопнула ковш, отправляя обломки в долгий путь с девятого этажа. Грохот падения был музыкой для её ушей. Стук, стук, стук — удары о стенки трубы, затихающие где-то внизу, в мусорном баке.
— Без судов, Вова, — спокойно ответила она, поворачиваясь к кейсу с приманками. — Ты же сам сказал: семья — это общий котел. А значит, и мусор у нас общий.
Владимир, поняв, что спиннинги уже не спасти, кинулся к кейсу с перфоратором, пытаясь закрыть его своим телом. Он распластался на грязном полу подъезда, обнимая пластиковый ящик, как родную мать.
— Не дам! — хрипел он, глядя на неё снизу вверх безумными глазами. — Это «Макита»! Это профессиональный инструмент! Ты не имеешь права! Это моё! Я на него полгода копил!
Жанна посмотрела на него с брезгливостью. Мужчина, который час назад рассуждал о высокой морали и нравственности, теперь валялся в носках на заплеванном полу, защищая кусок пластика с мотором.
— Встань, не позорься, — сказала она. — Ты выглядишь жалко. Где же твоя мужская гордость? Или она вся в этом ящике? Без перфоратора ты уже не мужик?
— Ты не понимаешь! — брызгал слюной Владимир. — Это вещи! Это материальные ценности! А твои крема — это мазня! Это расходник! Как ты можешь сравнивать?!
— Вот именно, Вова. Для тебя мои чувства, моя уверенность, моё «я» — это расходник. А твои железки — ценность. Ты расставил приоритеты. Я их просто скорректировала.
Она сделала шаг к нему, и Владимир инстинктивно отполз, волоча кейс за собой. Но он забыл про коробку с приманками, которая осталась стоять у стены.
Жанна подхватила тяжелый органайзер. Он был прозрачным, и сквозь крышку было видно сотни маленьких рыбок с острыми крючками. Целое состояние, вложенное в хобби, которое забирало мужа из дома каждые выходные.
— Нет! Только не воблеры! — Владимир дернулся, но было поздно.
Жанна снова открыла ковш. На этот раз она не стала церемониться. Она перевернула коробку. Крышка открылась, и дождь из пластика, силикона и металла хлынул в трубу. Шуршание, звон крючков о металл, глухие удары тяжелых блесен. Это длилось несколько секунд, но Владимиру казалось, что это длится вечность. Он слышал, как каждая приманка, каждая блесна, которую он выбирал, заказывал, ждал доставку, с веселым звоном улетает в небытие.
— Ты уничтожила всё… — прошептал он, сидя на полу и глядя в одну точку. Его агрессия сменилась ступором. — Ты просто взяла и выкинула сто тысяч в мусорку.
— Я выкинула не сто тысяч, — Жанна отряхнула руки, словно стряхивая грязь. — Я выкинула твой контроль. Твою уверенность, что ты можешь решать за меня, как мне выглядеть и чем пахнуть.
Она посмотрела на кейс с перфоратором, который Владимир все еще прижимал к животу.
— Ладно, — сказала она неожиданно спокойно. — Оставь себе свою жужжалку. Сверли дырки, вешай полки. Может, хоть от этого будет польза. Но учти: в этой квартире ты больше не просверлишь ни одного отверстия.
Владимир поднял на неё глаза, полные ненависти и слез бессилия.
— Ты пожалеешь, — прошипел он. — Ты приползешь ко мне. Ты никто без меня. Развелась тут… королева помойки.
— Королева? — Жанна усмехнулась. — Нет, милый. Король помойки сегодня ты. Потому что все твои сокровища теперь там. И если ты поторопишься, ты, может быть, успеешь спасти пару блесен до того, как приедет мусоровоз.
Эта мысль, видимо, пронзила мозг Владимира острой иглой. Он замер, осознавая смысл её слов. Мусоровоз приезжал рано утром. Но местные бродяги и охотники за металлом могли добраться до бака раньше.
Он вскочил на ноги, забыв про перфоратор, забыв про достоинство, забыв про то, что он в носках.
— Тварь! — выплюнул он ей в лицо и бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Слышно было, как он шлепает носками по бетону, как тяжело дышит, уносясь спасать то единственное, что он по-настоящему любил.
Жанна осталась одна на лестничной клетке. Вокруг повисла та самая тишина, но не звенящая, а тяжелая, пыльная, послевоенная. Она посмотрела на брошенный перфоратор, пнула его носком туфли в сторону своей двери, потом передумала.
Она подняла тяжелый кейс. Подошла к мусоропроводу.
— Систему нельзя нарушать, Вова, — тихо сказала она. — Уборка должна быть тотальной.
Кейс с трудом пролез в отверстие. Пришлось подтолкнуть. Грохот падения тяжелого инструмента был похож на обвал в горах. Глухой, мощный удар внизу поставил жирную точку в этой истории.
Жанна вернулась в квартиру и медленно, с наслаждением провернула замок. Один оборот, второй. Щелкнула задвижка «ночной сторож». Лязгнул верхний сувальдный замок. Эти звуки, обычно такие рутинные, сейчас звучали как затворы шлюзов, отсекающих её от зараженной зоны.
Она прислонилась спиной к холодному металлу двери и выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле, но руки больше не дрожали. На ладонях остались грязные масляные разводы от инструментов и металлический запах — запах войны, которую она только что выиграла одним, но сокрушительным ударом.
В квартире стояла тишина. Та самая, которую Владимир так любил нарушать своими нравоучениями. Теперь его бубнеж не отравлял воздух. Жанна прошла на кухню, налила стакан воды и выпила его залпом. Вода казалась сладкой.
Снизу, из недр подъезда, начал нарастать гул. Сначала это был топот — тяжелый, шаркающий, сбивающийся. Кто-то бежал вверх, перепрыгивая через ступеньки, задыхаясь и хрипя. Жанна знала, кто это. Она даже могла представить его лицо: красное, перекошенное, залитое потом.
Удар в дверь сотряс стены прихожей.
— Открывай! — рев Владимира был похож на рык раненого зверя. — Открывай сейчас же, сука! Ты хоть понимаешь, что ты натворила?!
Жанна не шелохнулась. Она поставила стакан на стол и спокойно подошла к двери. В глазок она увидела искаженную оптикой картину, достойную фильма ужасов.
Владимир стоял на площадке. Он был в одном носке — второй, видимо, потерялся в гонке по лестницам. Его спортивные штаны были измазаны чем-то бурым и жирным — следы контакта с мусорным контейнером. В руках он судорожно прижимал к груди обломки спиннингов и тот самый кейс с перфоратором. Кейс был расколот, крышка болталась на одной петле, и из него сиротливо торчал черный шнур.
— Открой, я сказал! — он снова ударил кулаком в дверь, оставляя на обивке грязный след. — Пусти меня домой! Я всё собрал! Я сейчас полицию вызову! Я тебя в психушку сдам!
— Полицию? — Жанна говорила громко, прямо в железное полотно двери, чтобы он слышал каждое слово. — Вызывай. Расскажешь им, как ты первый украл и уничтожил мои личные вещи. А потом мы вместе посмеемся, когда участковый увидит, из-за чего сыр-бор. Из-за банок с кремом и удочек. Давай, Вова, позорься до конца.
— Это не удочки! Это японский карбон! Он весь переломан! — Владимир сорвался на визг. Он попытался пристроить обломки у стены, чтобы освободить руки для более сильных ударов. — «Макита» разбита! Корпус треснул! Ты мне должна сто двадцать тысяч! Ты будешь отрабатывать это годами, тварь!
— Я тебе ничего не должна, — холодно ответила Жанна. — Мы квиты. Ты провел зачистку нравственности, я провела зачистку бюджета. Гармония, Вова. Полная гармония.
— Какая гармония?! Ты меня на улицу выставила! В носках! Пусти меня помыться! От меня воняет помойкой!
— А ты принюхайся, — усмехнулась Жанна, глядя в глазок на то, как он размазывает грязь по лицу. — Это запах твоей сущности. Ты же хотел естественности? Вот она. Естественный отбор в действии. Сильный выживает, слабый и глупый идет на свалку. Ты проиграл.
Владимир отступил на шаг и с разбегу ударил плечом в дверь. Металл глухо отозвался, но замки, которые он сам когда-то ставил с такой гордостью, держали оборону намертво.
— Я выломаю эту дверь! — заорал он, потирая ушибленное плечо. — Я высверлю замки!
— Чем? — Жанна даже не повысила голос. — Перфоратором? Тем самым, который ты только что достал из кучи гнилой картошки и который разбит вдребезги? У тебя больше нет инструментов, Вова. У тебя вообще ничего нет. Ни инструментов, ни жены, ни дома.
За дверью наступила пауза. Видимо, до Владимира дошел смысл её слов. Он посмотрел на разбитый кейс в своих руках. Его главное оружие, его фаллический символ власти и силы превратился в кусок бесполезного пластика.
— Жанна… — его голос изменился. Агрессия сменилась жалкой, скулящей интонацией, от которой Жанну передернуло еще сильнее, чем от криков. — Ну хватит. Ну переборщили оба. Ну психанули. Открой. Я замерз. Я тут стою как бомж. Соседи увидят.
— Соседи увидят того, кто ты есть на самом деле, — отрезала она. — Агрессивного жлоба, который считает женщину своей вещью. Ты думал, что можешь воспитывать меня, как собаку? Выкидывать мои вещи, указывать мне? Так вот, Вова, урок окончен. Собака сорвалась с цепи и покусала хозяина.
— Да куда ты денешься?! — снова взорвался он, поняв, что жалость не сработала. — Это и моя квартира тоже! Я имею право!
— Имеешь. По документам. А по факту — ключи у тебя есть? Нет. Ты их в куртке оставил, дома. А я тебе не открою. Можешь ночевать на коврике, рядом с мусоропроводом. Там тебе самое место, охраняй трубу, вдруг еще какая блесна вылетит.
Жанна отошла от двери. Ей стало скучно. Его вопли, его угрозы, его жалкие попытки манипулировать — всё это стало таким мелким, таким незначительным. Она прошла в спальню.
Пустой туалетный столик больше не вызывал ужаса. Наоборот, его чистота казалась символом начала новой жизни. Жизни без упреков, без контроля, без вечного страха сделать что-то не так, накраситься не так, посмотреть не так.
В прихожей снова раздались удары — Владимир колотил ногами в дверь, выкрикивая проклятия. Он обещал убить, обещал засудить, обещал сжечь квартиру.
— Естественная женщина… — прошептала Жанна, глядя на свое отражение.
Она увидела в зеркале растрепанные волосы, горящие глаза и жесткую складку у губ. Без косметики. Без масок. Страшная в своем гневе и прекрасная в своей свободе.
Она вернулась в коридор, но не подошла к двери. Она просто выключила свет в прихожей, погружая квартиру в темноту.
— Ищи себе другую дуру на помойке, Вова, — сказала она в темноту, зная, что он услышит. — Там сейчас большой выбор. Среди твоих воблеров и спиннингов наверняка найдется что-то, что будет молчать и терпеть. А я устала.
За дверью Владимир осел на грязный пол подъезда. Он сидел в луже собственной грязи, обнимая разбитый перфоратор, как мертвого ребенка. Вокруг него валялись обломки спиннингов за тысячи долларов. Он понимал, что дверь не откроется. Ни сегодня, ни завтра. Он знал этот тон Жанны. Это был не тон истерики, это был тон бетона.
Он остался один, в одном носке, на лестничной клетке, с кучей мусора в руках, который еще час назад был смыслом его жизни. А за железной дверью начиналась жизнь, в которой ему больше не было места…
