— Ты зачем переставила всю мебель в моей гостиной?! Я тебя просила ничего не трогать! Это моя квартира, и я буду решать, где стоит диван! Убирайся отсюда и не смей больше здесь командовать!
Кричала Ольга на свою свекровь, которая не только переставила мебель в квартире Ольги, она ещё привезла свою мебель, которой уже не пользовалась, с дачи, а помогал ей в этом муж Ольги, сын Валентины Семёновны.
— Да сейчас вот! Разбежалась прям! Денис, угомони свою жену!
— Денис, я считаю до трех. Раз.
Ольга бросила сумку на пол и схватилась за спинку массивного дубового кресла, в котором восседала Валентина Семёновна. Это было её любимое кресло, итальянское, с дорогой обивкой цвета графита. Теперь оно было задрапировано каким-то жутким вязаным пледом, свисающим до самого пола, словно саван.
— Два! — рявкнула она, дернув кресло на себя.
Валентина Семёновна испуганно ойкнула, выронив спицу, но с места не сдвинулась. Она вцепилась в подлокотники, добавляя своей массой устойчивости этой баррикаде.
— Ты что, беленой объелась? — взвизгнула свекровь, упираясь пятками в тот самый бордовый ковер. — Денис! Она меня сейчас перевернет! Уйми свою психопатку!
Ольга навалилась всем телом, пытаясь сдвинуть конструкцию «свекровь плюс кресло» хотя бы на сантиметр, чтобы освободить проход в коридор, который теперь напоминал узкую кротовью нору. Но ножки кресла словно вросли в синтетический ворс ковра.
— Денис! — Ольга обернулась к мужу, тяжело дыша. Лицо её пошло красными пятнами, челка прилипла к мокрому лбу. — Встань и помоги мне вернуть это убожество на место! Сейчас же!
Денис даже не пошевелился. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку кухни, и с выражением мученической усталости ковырял зубочисткой во рту. Его поза выражала полную отстраненность, граничащую с брезгливостью.
— Оль, ну хватит уже цирк устраивать, — протянул он, морщась. — Я же сказал: у меня спина. Я вчера, пока этот шкаф двигал, чуть позвоночник в трусы не высыпал. Мама попросила переставить — я переставил. Ей так удобнее. А мне теперь лежать надо, а не мебелью ворочать. Хочешь двигать — двигай сама, только паркет не поцарапай.
— Шкаф? — Ольга замерла, выпустив спинку кресла.
Она медленно перевела взгляд в угол комнаты. Там, где раньше была идеально пустая белая стена, предназначенная для проектора, теперь громоздился он. Темный, лакированный, советский монстр с антресолями. Тот самый шкаф, который они вывезли на дачу три года назад с твердым намерением сжечь.
— Откуда… — голос Ольги дрогнул, но не от слез, а от бешенства. — Откуда здесь это взялось?
— С дачи привезли, — гордо сообщила Валентина Семёновна, поправляя сбившийся плед. — Газельку наняли. А то у тебя вещи девать некуда. Всё по вешалкам да по коробкам, пыль только собирают. А тут — добротная вещь. Вместительная. Я туда уже Денискины зимние куртки перевесила и постельное белье сложила. И сервиз свой чайный поставила, а то он у тебя в кладовке плесенью покрылся бы.
Ольга подошла к шкафу. Он стоял криво, одна дверца не закрывалась до конца, и из щели торчал рукав пуховика. Этот гроб на колесиках сожрал половину воздуха в комнате. Он давил. Он вонял старым лаком и сыростью.
— Вы притащили сюда этот хлам, пока меня не было? — тихо спросила она, касаясь шершавой боковины. — Вы заплатили грузчикам, чтобы они подняли это на пятый этаж, в мою квартиру с дизайнерским ремонтом?
— Ну не в твою, а в нашу, — поправил её Денис, наконец-то отлипнув от косяка. — Оль, давай без этого пафоса. «Дизайнерский ремонт»… Стены крашеные да ламинат — вот и весь твой дизайн. Шкаф нужен был. Мама сказала, что у нас бардак, вещи не систематизированы. Теперь всё по полочкам. И вообще, он отлично вписался, цвет богатый, орех.
— Богатый орех… — повторила Ольга, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — Денис, ты серьезно сейчас? Ты смотришь на это уродство и говоришь мне, что оно вписалось?
Она резко рванула дверцу шкафа. Петли жалобно взвизгнули. Внутри, на полках, действительно были набиты вещи — вперемешку её дорогие кашемировые свитеры и какие-то старые тряпки свекрови, полотенца, наволочки с желтыми пятнами. Всё было утрамбовано ногой, чтобы влезло.
— Вы трогали мои вещи, — это была не вопросительная интонация. Это была констатация факта. — Вы перекладывали мое белье.
— А что такого? — Валентина Семёновна снова взялась за спицы, демонстративно громко стуча ими друг о друга. — Я порядок наводила. У тебя в гардеробной черт ногу сломит. Трусы с носками вперемешку, срам. Я всё рассортировала, стопочками сложила. Тебе же, дурехе, легче будет. Придешь с работы — а всё готовое.
Ольга захлопнула шкаф с такой силой, что с верхней полки внутри что-то упало и глухо звякнуло.
— Так, — сказала она. — Денис. Вставай.
— Не встану, — буркнул муж, скрестив руки на груди. — Я тебе не грузчик по вызову. Мне мать сказала — так лучше. Я согласен. Здесь стало похоже на дом, а не на операционную. Мне надоело жить в твоем минимализме, где чашку поставить некуда. Я хочу нормальный стол, нормальный шкаф и ковер, чтобы пятки не мерзли.
Ольга посмотрела на него так, словно видела впервые. Перед ней стоял не тот стильный мужчина, за которого она выходила замуж, а капризный подросток, спрятавшийся за юбку матери. Он не просто позволил этому случиться. Он этого хотел. Ему нравился этот запах старости, этот визуальный шум, эта теснота.
— Ах, тебе нравится? — Ольга хищно улыбнулась. — Хорошо.
Она подошла к дивану, который перегораживал выход на балкон. Сдвинуть его целиком было невозможно — он был модульный и тяжелый. Но Ольга была в состоянии аффекта. Она схватила одну из секций — угловую подушку — и с рыком выдернула её из общей конструкции.
Липучки, скрепляющие модули, с треском разошлись.
— Ты что творишь?! — заорал Денис, видя, как жена тащит часть дивана прямо по «священному» ковру к выходу. — Поставь на место! Ты пол испортишь!
— Я освобождаю проход! — крикнула Ольга, пинком открывая входную дверь. — Если вы забаррикадировали балкон, я вынесу это через подъезд!
— Не смей! — Валентина Семёновна вскочила с кресла с резвостью, удивительной для её возраста и комплекции. — Дениска, держи её! Она же сейчас мебель на помойку выкинет! Это денег стоит!
Ольга выволокла модуль в коридор подъезда и оставила его прямо у лифта. Вернулась в квартиру, тяжело дыша, с растрепанными волосами и горящими глазами.
— Следующий — стол, — сказала она, глядя на мужа. — Или ты помогаешь мне его разобрать, или я его сейчас переверну вместе с вашими банками внутри. Мне плевать на полировку. Мне плевать на сервиз. Я хочу пройти к своему окну, не перелезая через горы мусора!
— Ты больная… — прошептал Денис, пятясь к столу, словно защищая его своим телом. — Ты реально истеричка. Мама права была. Тебе лечиться надо.
— Лечиться мне надо было до того, как я впустила вас в свою жизнь, — отрезала Ольга. — Убирай стол, Денис. Или я возьму молоток. И поверь, я найду, что им разбить.
— Я молоток искать не буду. Я руками справлюсь, — прошипела Ольга.
Она резко развернулась от стола, понимая, что в одиночку эту лакированную тушу, набитую макулатурой и банками, ей не сдвинуть, пока Денис стоит в глухой обороне. Взгляд её упал на пол. На этот грязно-бордовый, пахнущий слежавшейся пылью и чужой жизнью палас. Он был как раковая опухоль на теле её идеального дубового паркета.
Ольга упала на колени. Не в молитве, а в боевой стойке. Она вцепилась пальцами в жесткий, колючий край ковра у стены.
— Не смей! — визгнула Валентина Семёновна, поняв маневр. — Это шерсть! Натуральная! Ему цены нет!
— Вот сейчас и узнаем его цену на помойке, — выдохнула Ольга и с силой дернула край на себя.
Из-под ковра вылетело облако серой пыли. Мелкие частички взвились в воздух, затанцевали в свете люстры, моментально забиваясь в нос и горло. Ольга закашлялась, но рук не разжала. Она начала скатывать тяжелое, неподатливое полотно в рулон, работая локтями и коленями.
— Денис! Чего ты стоишь?! — заголосила свекровь, подскакивая к невестке и пытаясь наступить ногой в вязаном носке на уже свернутый край. — Она же сейчас всё вынесет! Это подарок тёти Зины на нашу свадьбу!
Денис, до этого момента надеявшийся, что буря утихнет сама собой, наконец отлип от стола. Он подскочил к жене, когда та уже свернула добрую треть ковра, обнажая светлое дерево пола. Он схватил Ольгу за плечи, пытаясь оттащить её, как нашкодившего щенка.
— Оля, прекрати истерику! — заорал он ей прямо в ухо. — Ты ведешь себя как животное! Оставь ковер в покое!
Ольга дернулась, сбрасывая его руки. В ней проснулась какая-то первобытная сила, питаемая чистой яростью. Она вскочила на ноги, развернулась и с силой толкнула мужа в грудь. Денис не ожидал отпора — он привык видеть её спокойной, рассудительной женщиной с ноутбуком, а не фурией с грязными от пыли руками. Он пошатнулся и, запутавшись ногами в складках того самого ковра, нелепо плюхнулся задницей прямо на журнальный столик.
Столик жалобно хрустнул, но выдержал. Стопка старых журналов «Здоровье», которые бережно разложила свекровь, веером разлетелась по полу.
— Животное? — тихо переспросила Ольга. Грудная клетка ходила ходуном. — Животное — это то, что метит территорию. Вот вы двое — животные. Вы пришли в мое логово и всё здесь обоссали своим «уютом».
— Как ты смеешь так с матерью разговаривать?! — Денис вскочил, лицо его пошло багровыми пятнами. — Ты совсем берега попутала? Это просто вещи! Просто гребаные вещи! Почему тебе тряпки дороже людей?
— Потому что эти тряпки вы притащили без спроса! — Ольга пнула свернутый рулон ковра. — Потому что вы решили, что мое мнение здесь ничего не стоит! Ты, Денис, ты! Ты же знал, как я ненавижу этот «бабушкин шик». Ты знал, сколько сил я потратила, чтобы здесь было просторно. И ты позволил ей всё это превратить в склад забытых вещей!
— Да потому что здесь жить невозможно было! — вдруг взорвался Денис, и это был крик души, который он копил годами. — Холодно! Пусто! Эхо гуляет! Я прихожу с работы, и мне хочется упасть на мягкое, а не на этот твой дизайнерский бетон! Мама права — у нас не дом, а офис! Мне надоело бояться поставить кружку не на ту подставку!
Ольга замерла. Слова мужа ударили больнее, чем если бы он её ударил кулаком. Значит, дело было не в мамином давлении. Дело было в том, что он ненавидел их жизнь. Ненавидел всё, что она строила. Он всё это время терпел, притворялся, кивал дизайнерам, а сам мечтал о коврах и шкафах-стенках.
— Ах вот как… — протянула она, и голос её стал ледяным. — Тебе, значит, холодно было?
Она молниеносно наклонилась, схватила с дивана ворох клетчатых пледов, которые привезла Валентина Семёновна, и скомкала их в огромный шар.
— Сейчас согреешься!
Ольга метнулась к входной двери, распахнула её настежь и с размаху вышвырнула пледы на лестничную площадку. Они плюхнулись на бетон грязной кучей.
— Ты что творишь?! — Валентина Семёновна кинулась спасать имущество, но Ольга преградила ей путь, встав в дверном проеме.
— Следующий пошел! — рявкнула она.
Ольга вернулась в комнату. Теперь её целью были мелкие детали. Те самые, что создавали этот удушливый «уют». Она хватала с полок расставленные статуэтки кошек, шкатулки с пуговицами, какие-то искусственные цветы в горшках, которые покрылись пылью еще в прошлом веке. Она не била их. Нет, бить — это признак слабости. Она сгребала их в охапку, как мусор.
— Не трожь! — взвыла Валентина Семёновна, пытаясь выхватить у неё из рук пластмассовую корзинку с клубками ниток. — Это мое рукоделие! Варварка! Фашистка!
— Вон из моего дома! — орала Ольга, пробиваясь к выходу. — Вон вместе со своими клубками, со своими коврами и своим сыночком-неудачником, который без маминой сиськи шагу ступить не может!
Денис перехватил её руку, когда она уже занесла корзинку для броска в коридор. Его пальцы больно сжали её запястье.
— Положи, — сказал он сквозь зубы. Глаза у него были белые от бешенства. — Ты сейчас переходишь черту, Оля. Назад дороги не будет.
— Черту? — Ольга засмеялась, и этот смех был страшным, лающим. — Черту вы перешли, когда приволокли сюда этот гроб с антресолями! Отпусти руку!
Она рванулась, но Денис держал крепко. Корзинка выскользнула из пальцев, ударилась о косяк и перевернулась. Разноцветные клубки — розовые, зеленые, коричневые — покатились по полу, разматываясь, как кишки. Клубок ядовито-розовой шерсти закатился прямо под ноги Валентине Семёновне.
— Всё, — сказала свекровь, поднимая палец вверх, как судья на ринге. — Хватит. Собирайся, Денис. Мы уходим. Эта женщина больна. Ей не муж нужен, а санитары.
— Никуда я не пойду, — буркнул Денис, отпуская руку жены. — Это и моя квартира тоже. Я ипотеку плачу.
— Платишь? — Ольга потерла покрасневшее запястье. — Ты платишь треть, Денис. Треть! Остальное закрываю я. И первый взнос был с продажи моей добрачной студии. Так что давай, вспоминай математику. Твоего здесь — вот этот угол с ковром. Хочешь жить в свинарнике? Вали к маме в её хрущевку, там хоть ковры на стенах висят, тебе понравится!
— Ты попрекаешь меня деньгами? — Денис смотрел на неё с искренним изумлением, словно впервые услышал об этом раскладе. — Ну ты и мелочная… Я думал, мы семья. А мы, оказывается, акционеры.
— Мы были семьей, пока ты не превратился в мамину приживалку, — отрезала Ольга.
Она перешагнула через рассыпанные нитки и подошла к огромному фикусу в деревянной кадке, который теперь загораживал проход на кухню. Это тоже было нововведение. Раньше здесь стояла изящная консоль. Теперь — дерево в кадке, обмотанной тряпкой.
— Это что? — спросила она тихо.
— Фикус Бенджамина, — гордо ответила Валентина Семёновна, подбирая клубки. — Воздух очищает. И энергию плохую забирает. Тебе полезно, а то ты злая, как собака цепная.
— Энергию, значит…
Ольга ухватилась за ствол растения. Земля в кадке была сырой и черной.
— Не вздумай! — Денис сделал шаг вперед, но остановился, наткнувшись на взгляд жены.
— Я даю вам десять минут, — сказала Ольга, не отпуская фикус. — Чтобы очистить помещение от всего, что не было в описи три дня назад. Включая вас самих. Если через десять минут здесь останется хоть одна ваша вязаная салфетка или хоть один ваш «уютный» запах… я начну выкидывать вещи в окно. С пятого этажа. И мне плевать, на чью машину они упадут.
— Ты блефуешь, — неуверенно сказал Денис.
Ольга молча потянула кадку с фикусом. Тяжелая кадка скрежетнула по полу, оставляя глубокую борозду.
— Время пошло, — повторила она. — Девять минут пятьдесят секунд.
В комнате повисла тяжелая, густая пауза. Было слышно, как тикают безвкусные настенные часы в виде сковородки, которые свекровь, видимо, тоже успела повесить на кухне.
— Собирайся, сынок, — голос Валентины Семёновны дрогнул, но тут же окреп, наливаясь ядом. — Не видишь, она бесноватая. Оставь её. Пусть гниет в своей стерильной коробке. Ты у меня мужик видный, найдем тебе нормальную, душевную. А эта… пустая она. Пустоцвет.
Ольга даже не моргнула. Оскорбления отскакивали от неё, как горох от стены. Ей было всё равно. Ей просто нужно было вымыть этот пол. Вымыть с хлоркой.
— Девять минут, — отчеканила она, глядя сквозь мужа.
Денис переводил взгляд с матери на жену. Он всё ещё не верил, что это происходит. Он думал, что можно просто «немного подвинуть мебель», и все смирятся. Но оказалось, что мебель — это не просто дерево и ткань. Это была граница. И он эту границу перешел, топчась по ней грязными ботинками.
Он медленно, словно во сне, пошел в спальню. Ольга слышала, как он выдвигает ящики. Не свои ящики. Он полез в тот самый шкаф-монстр, который они притащили.
— И ковер заберите, — бросила Ольга им в спину. — Я его трогать больше не буду. Он заразный.
— Ты копаешься как сонная муха. Прошло четыре минуты, а ты только один ящик вывернул? — голос Ольги звучал сухо, как треск ломающейся ветки. Она стояла в дверях спальни, скрестив руки на груди, и наблюдала за жалкими попытками мужа собрать вещи.
Денис сидел на полу перед тем самым «ореховым» шкафом-монстром. Вокруг него валялись комья одежды: его джинсы, футболки, какие-то старые свитера, которые мать привезла «для тепла». Он не складывал их. Он просто запихивал всё подряд в огромную спортивную сумку, но делал это с такой вселенской скорбью, будто упаковывал не тряпки, а останки собственной жизни.
— Не стой над душой, — огрызнулся он, не поднимая головы. — Я не могу так быстро. Тут всё перепутано. Мама твои вещи с моими сложила, я теперь не разберу, где чьё.
— А ты не разбирай, — посоветовала Ольга, проходя в комнату. Она наступила ботинком на рукав его рубашки, валявшейся на полу, и даже не заметила этого. — Бери всё подряд. Что не твое — выкинешь потом. Мне после этой вашей «ревизии» всё равно половину гардероба в химчистку сдавать, а вторую — сжигать.
Валентина Семёновна в это время металась по комнате, прижимая к груди стопку наволочек. Она напоминала курицу, у которой горит курятник.
— Оля, побойся бога! — причитала она, суетливо пытаясь втиснуть наволочки в пакет с логотипом «Пятерочки». — Это же сатин! Я его еще в восемьдесят пятом по талонам брала! Дениска, ну что ты молчишь? Скажи ей! Она же нас на мороз гонит!
— Я сказала — десять минут, — отрезала Ольга. — Осталось пять. И, кстати, вы кухню освободили?
Она резко развернулась и пошла на кухню. То, что она там увидела, заставило её желудок сжаться в тугой комок.
Кухня, её стерильно-белая кухня с глянцевыми фасадами, превратилась в филиал вокзальной чебуречной. На столешнице из искусственного камня, на которую Ольга запрещала ставить горячее без подставки, красовался огромный, закопченный противень. На нём лежали пироги. Жирные, лоснящиеся от масла, с подгоревшими боками. Запах жареного лука, дрожжей и перегретого подсолнечного масла стоял такой густой, что его можно было резать ножом.
— Господи… — выдохнула Ольга, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
Она подошла к окну. На подоконнике, среди её орхидей, стояла банка с чайным грибом, накрытая марлей. Жидкость в банке была мутно-коричневой, похожей на болотную жижу.
Ольга рванула ручку окна на себя. Створка распахнулась, впуская в душное, провонявшее помещение ледяной ноябрьский воздух. Ветер ударил в лицо, раздувая шторы, но Ольга даже не поёжилась. Ей нужен был этот холод. Ей нужно было выморозить этот запах.
— Закрой! — взвизгнула Валентина Семёновна, вбегая следом за ней. — Застудишь! Там сквозняк! Пироги опадут!
— Пироги опадут? — переспросила Ольга с жуткой ухмылкой. — Сейчас проверим.
Она схватила противень. Он был еще теплым, маслянистым на ощупь. Жир тут же остался на её пальцах, вызывая желание немедленно вымыть руки с хлоркой.
— Ты что удумала?! — свекровь бросилась к ней, пытаясь перехватить противень. — Это еда! Хлеб! Грех-то какой!
— Грех — это превращать чужой дом в свинарник! — рявкнула Ольга.
Она подошла к мусорному ведру, ногой нажала на педаль. Крышка поднялась. Ольга наклонила противень. Пироги — гордость кулинарного искусства Валентины Семёновны — один за другим посыпались в черное нутро мусорного пакета, шлепаясь друг о друга с влажным, чавкающим звуком.
— Нет! Не смей! — Валентина Семёновна вцепилась Ольге в локоть, царапая кожу ногтями. — Иродка! Фашистка! Чтоб у тебя руки отсохли! Денис! Она хлеб в помойку кидает!
В дверях кухни появился Денис с сумкой через плечо. Увидев, как жена вытряхивает стряпню матери в мусор, он застыл. Лицо его перекосилось от отвращения и обиды.
— Ты совсем конченая? — спросил он тихо. — Мать старалась. Готовила.
— Я не просила! — заорала Ольга, швыряя пустой противень в раковину. Грохот металла о металл заставил их всех вздрогнуть. — Я не ем это! Я не ем жареное тесто с луком! Я не пью эту плесень из банки! Забирайте свою еду и валите жрать её в подъезд!
Ольга схватила банку с чайным грибом. Марля слетела, и кислый запах ударил ей в нос.
— Только попробуй… — угрожающе шагнул к ней Денис. — Это гриб лечебный. Мама его три года выращивала.
— Вот пусть и лечится. В другом месте.
Ольга не стала выливать содержимое. Она просто сунула банку в руки свекрови, да так резко, что жидкость плеснула через край, залив вязаную кофту Валентины Семёновны бурыми пятнами.
— Держите ваше сокровище. И валите. Время вышло.
— Ах ты дрянь… — прошипела свекровь, прижимая банку к груди. По её лицу текли слезы злости, смешанные с потом. — Я сына растила не для такой гадины. Мы уйдем. Но ты, девка, одна останешься. Сдохнешь тут в своей чистоте, и стакан воды никто не подаст.
— Я предпочту умереть от жажды, чем пить из ваших рук, — отчеканила Ольга.
Она начала вытеснять их из кухни, буквально наступая на пятки. Денис пятился, волоча сумку, которая цеплялась за углы мебели. Валентина Семёновна семенила следом, прижимая банку с грибом, и бормотала проклятия.
В коридоре снова образовалась пробка. Сумка Дениса застряла между обувницей и стеной. Он дернул её со злостью, и молния с треском разошлась. Из сумки вывалились его трусы и носки, рассыпавшись по полу.
— Черт! — Денис пнул обувницу, оставив на белом глянце черный след от подошвы. — Довольна? Ты довольна теперь?!
— Буду довольна, когда за вами закроется дверь, — Ольга стояла, опершись спиной о стену, и наблюдала за этим хаосом с ледяным спокойствием. — И ключи. Ключи на тумбочку.
Денис выпрямился. Он посмотрел на жену тяжелым, ненавидящим взглядом. В этом взгляде не осталось ничего от того человека, которого она любила пять лет. Там была только усталость и глухая, тупая злоба загнанного зверя.
Он полез в карман джинсов, достал связку ключей. Там был брелок в виде маленького серебряного домика — она подарила ему его на новоселье. Денис посмотрел на брелок, потом на Ольгу. И швырнул ключи не на тумбочку, а прямо ей в лицо.
Ольга не успела увернуться. Металл больно ударил по скуле, царапнув кожу. Ключи со звоном упали на пол.
— Подавись, — бросил он.
— Денис! — ахнула Валентина Семёновна, но тут же осеклась, увидев лицо невестки.
Ольга медленно провела рукой по щеке. На пальцах осталась маленькая капелька крови. Боли она не чувствовала. Только холод. Абсолютный, космический холод внутри.
— Теперь, — сказала она очень тихо, — выметайтесь. Или я вызываю наряд. И скажу, что вы меня избили. След есть.
— Ты не посмеешь… — пробормотал Денис, но в его голосе уже звучал страх. Он понял, что перегнул палку. Что эта женщина напротив него способна на всё.
— Попробуй, — Ольга указала на дверь.
Валентина Семёновна, поняв, что шутки кончились, схватила сына за рукав.
— Пойдем, Дениска. Пойдем от греха. Она же сумасшедшая, она и посадить может. Бог ей судья. Пойдем, сынок.
Они начали вываливаться на лестничную площадку. Денис, подгоняемый страхом и стыдом, пихал ногой сумку с расходящейся молнией. Валентина Семёновна, прижимая к себе банку с грибом и пакет с наволочками, крестила дверной проем свободной рукой, бормоча что-то про «проклятое место».
— Ковер! — вдруг вспомнила она, остановившись на пороге. — Денис, ковер-то мы забыли! Тот, свернутый!
— Мама, да иди ты уже! — заорал Денис, срываясь на фальцет. — Плевать на ковер!
Он вытолкнул мать на площадку и обернулся. В последний раз посмотрел вглубь квартиры. На перевернутую мебель, на рассыпанные по полу журналы, на пустую раму окна, в которую врывался ноябрьский ветер.
— Ты пожалеешь, Оля, — сказал он. — Ты будешь выть от одиночества в этих своих бетонных стенах.
— Я буду дышать, Денис, — ответила она. — Я наконец-то буду дышать.
Она шагнула вперед и с силой захлопнула дверь перед его носом. Удар получился таким мощным, что со стены в прихожей упало зеркало. Но не разбилось. Просто сползло по обоям и встало на пол, отражая пустой коридор и одинокую фигуру женщины с ссадиной на щеке.
Ольга прижалась спиной к холодному металлу двери. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в ссадине на скуле. Тишины не наступило. За дверью, на лестничной клетке, продолжалась возня, слышалось тяжелое сопение и приглушенные проклятия, которые выплевывала Валентина Семёновна.
— Ключи от машины! — глухой удар кулаком в дверь заставил зеркало, стоящее на полу, вздрогнуть. — Оля, открой! Я ключи от машины на тумбочке оставил!
Ольга отлипла от двери. Внутри неё не было страха, только брезгливое, ледяное спокойствие хирурга, вскрывающего гнойник. Она оглядела прихожую. На изящной консоли, которую свекровь задвинула в угол ради кадки с фикусом, действительно лежал брелок от его кроссовера.
Она взяла ключи. Металл холодил пальцы. Но открывать дверь просто так она не собиралась. Её взгляд упал на тот самый свернутый рулон бордового ковра, лежащий поперек коридора как труп поверженного врага.
— Сейчас, — громко сказала она. — Сейчас ты получишь всё, что заслужил.
Она подошла к рулону. Он был тяжелым, неподъемным, пропитанным пылью десятилетий. Ольга уперлась в него ногами, схватила за шершавый край и поволокла к двери. Ворс царапал её ламинат, оставляя мутные следы, но ей было плевать. Главное — вышвырнуть этот символ их «уютного» рабства.
Ольга рывком отперла замок и распахнула дверь ногой.
Денис и Валентина Семёновна стояли прямо у порога. Свекровь, увидев открывшуюся дверь, тут же набрала воздуха в грудь, собираясь выдать очередную тираду, но Ольга не дала ей шанса.
— Лови! — выдохнула она и с силой, вложив в это движение всю накопившуюся ненависть, пихнула тяжелый рулон ковра наружу.
Ковер, набрав инерцию, выкатился в подъезд и ударил Дениса по ногам. Мужчина не удержал равновесия, взмахнул руками и нелепо, как марионетка с перерезанными нитками, рухнул на грязный кафель лестничной площадки. Сверху на него навалился его же «подарок на свадьбу».
— Убила! — взвизгнула Валентина Семёновна, отскакивая к перилам. — Сыночка убила! Людоедка!
Ольга шагнула на порог. В руках она держала ключи от машины. Денис барахтался под ковром, пытаясь выбраться из пыльного плена, его лицо было перекошено от злобы и унижения.
— Ты совсем больная?! — заорал он, сбрасывая с себя тяжелое полотно. — Ты мне ноги переломать решила?!
— Я решила очистить свою жизнь, Денис, — Ольга размахнулась и швырнула ключи.
Они не полетели ему в руки. Она специально кинула их так, чтобы они пролетели мимо, ударились о стену подъезда и со звоном отскочили в щель мусоропровода, который, к счастью для Дениса, был заварен, но вокруг него всегда скапливалась грязь и окурки. Ключи упали прямо в кучу пепла.
— Ищи, — сказала Ольга, глядя на мужа сверху вниз. — Как раз твой уровень. В грязи.
Денис вскочил на ноги. Его глаза налились кровью. Он рванулся к ней, забыв про мать и ковер, сжимая кулаки.
— Ну всё, сука, ты доигралась… — прорычал он, занося руку.
Ольга даже не шелохнулась. Она смотрела ему прямо в зрачки, и в её взгляде было столько уничтожающего презрения, что Денис замер. Его рука зависла в воздухе. Он увидел перед собой не жену, которую можно запугать, а чужого, опасного человека, готового бить в ответ.
— Давай, — тихо сказала она. — Ударь. Дай мне повод спустить тебя с лестницы уже по частям. Ты думаешь, я одна здесь? Я сейчас закричу так, что выбегут все соседи. И они увидят, как «любящий сын» и «хороший муж» кидается на женщину.
— Не трожь говно, вонять не будет! — Валентина Семёновна схватила сына за куртку, оттаскивая назад. — Пошли, Денис! Пошли отсюда! Будь проклят этот дом! Чтоб у тебя, змея, ни мужа, ни детей никогда не было! Чтоб ты сгнила в своих стенах!
— Заберите свой мусор, — Ольга кивнула на ковер, валяющийся у ног Дениса. — Иначе я вызову клининг, и они вынесут его на свалку вместе с остатками вашего достоинства.
Денис, тяжело дыша, посмотрел на жену. В этот момент между ними рухнуло всё. Не было больше ни общих воспоминаний, ни пяти лет брака, ни ипотеки. Была только ненависть. Чистая, дистиллированная ненависть двух врагов, запертых в узком пространстве лестничной клетки.
— Ты мне за всё заплатишь, — прошипел он, хватая ковер за край. — Я у тебя половину квартиры отсужу. Я каждый стул здесь распилю. Ты у меня на улице останешься.
— Попробуй, — усмехнулась Ольга. — Только чеки сначала найди. На всё. На ремонт, на технику, на мебель. Ах да, ты же ничего не хранил. Ты только мамины рецепты хранил.
Она сделала шаг назад, в свою прихожую. Туда, где пахло чужими духами и жареным луком, но где уже начинал пробиваться запах свободы.
— Прощай, маменькин сынок, — сказала она. — И маму не забудь пристегнуть. А то выпадет по дороге.
Валентина Семёновна плюнула на пол, прямо на порог квартиры. Густая слюна растеклась по ламинату.
— Тьфу на тебя! Ведьма!
Ольга молча смотрела на этот плевок. Это была точка. Жирная, мерзкая точка в их отношениях.
Она взялась за ручку двери. Медленно, глядя в глаза мужу, который сгибался под тяжестью свернутого ковра и собственной никчемности, она начала закрывать створку.
— Не звони мне, — бросил Денис напоследок, пытаясь сохранить хоть каплю лица.
— Не волнуйся, — ответила Ольга. — Я сменю замки через час.
Дверь захлопнулась. Щелкнул один замок. Потом второй. Потом ночная задвижка. Три металлических щелчка прозвучали как выстрелы, отсекая прошлое.
Ольга прислонилась лбом к холодной двери. С той стороны еще слышался шум лифта, грохот ковра, который они, видимо, пытались впихнуть в кабину, и удаляющийся визгливый голос свекрови. Потом створки лифта сомкнулись, и наступила тишина.
Ольга сползла по двери на пол. Она сидела в полумраке прихожей, среди разбросанных вещей. Рядом валялось зеркало. На полу — плевок свекрови. В комнате — перевернутая мебель и шкаф-гроб.
Она подняла руку, вытерла кровь со щеки. Потом посмотрела на свои грязные ладони.
Встала. Резко, пружинисто. Подошла к тому самому шкафу-стенке, который стоял в гостиной как монумент безвкусию. С размаху ударила ногой по его лакированной дверце. Фанера треснула.
— Моя квартира, — сказала она в пустоту громко и отчетливо.
Она схватила со стола бутылку дорогого вина, которую привезла из командировки в подарок мужу, и, не открывая, запустила её в этот шкаф. Бутылка разбилась о полку, темно-красная жидкость брызнула на старые свитера и наволочки, заливая всё пятнами, похожими на кровь.
Ольга засмеялась. Она смеялась и стаскивала с дивана нафталиновые пледы, швыряя их в кучу посреди комнаты. Завтра она вызовет грузчиков. Завтра она наймет бригаду, чтобы выдрать этот запах из стен.
А сегодня она спала на голом матрасе, посреди руин, с открытым настежь окном, впуская в дом ледяной ветер. И это была самая спокойная ночь за последние пять лет…
