— У тебя мозги вообще есть?! Как ты мог отдать деньги, которые мы откладывали на брекеты дочери, своему другу в долг на бизнес, хотя знаешь, что он игроман и никогда не возвращает долги? Ты лишил ребенка красивой улыбки ради того, чтобы казаться щедрым другом! — кричала Вера, стоя перед распахнутым металлическим ящиком, вмонтированным в заднюю стенку шкафа.
Её голос не срывался на визг, он был глухим и тяжелым, как удар молотка по сырой доске. Она шарила рукой внутри холодного металлического куба, надеясь нащупать хотя бы одну забытую купюру, завалившуюся в угол, но пальцы встречали только гладкую сталь. Пусто. Абсолютный, стерильный ноль. В сейфе пахло пылью и той особенной затхлостью, которая появляется там, где раньше лежали надежды, а теперь гуляет сквозняк.
Василий сидел на диване в позе римского патриция, утомленного государственными делами. На его животе, обтянутом линялой футболкой с надписью «Born to fishing», балансировала банка дешевого светлого пива. Он лениво переключил канал, где двадцать два миллионера в трусах бегали за одним мячом, и с выражением вселенской скуки посмотрел на спину жены.
— Вер, ну чего ты начинаешь? — он сделал долгий глоток, демонстративно громко сглотнув. — Не отдал, а инвестировал. Разницу чувствуешь? Колян тему верную нарыл. Там маржа двести процентов за неделю. Это тебе не твои три копейки на депозите в «Сбере». Деньги должны работать, оборачиваться. А у нас они там плесенью покрывались.
Вера медленно повернулась. Её лицо, обычно мягкое и немного уставшее к вечеру, сейчас напоминало маску из застывшего гипса. Она смотрела на мужа так, словно видела его впервые — и это зрелище ей откровенно не нравилось.
— Какая маржа, Вася? — спросила она тихо, и от этой тишины в комнате стало неуютно. — Коля вчера в автоматах на вокзале просадил аванс жены, мне Ленка звонила, рыдала в трубку. Он игроман. Он болен. А ты… ты просто идиот, который решил поиграть в мецената за счет здоровья собственной дочери.
— Ой, да ладно тебе нагнетать! — Василий отмахнулся, расплескав немного пива на подлокотник. — Ленка всегда истерит. Колян поднялся, у него сейчас схема с перекупом запчастей. Через неделю он мне вернет не сто пятьдесят, а двести. Купим твоей Настьке самые дорогие брекеты, с бриллиантами, если захочет. Зубы не волки, в лес не убегут. Подождет недельку, не развалится.
Вера прислонилась спиной к дверце шкафа. Ноги вдруг стали ватными. Она вспомнила вчерашний вечер: Настя сидела на кухне и плакала над тарелкой с яблоком, которое не могла откусить. Челюсть щелкала при каждом движении, нижний ряд зубов травмировал десну. Врач сказал однозначно: тянуть больше нельзя, сустав уже деформируется. Завтра в девять утра их ждали в клинике с предоплатой.
— Она не может ждать, — процедила Вера. — Ей больно жевать. Ты хоть раз смотрел в рот своему ребенку? Там каша из зубов. Врач сказал, если не поставить систему сейчас, потом придется ломать челюсть и делать операцию. Ты понимаешь слово «операция», инвестор хренов?
— Ну, началось… — Василий закатил глаза и демонстративно прибавил громкость телевизора. — Врачи тебя разводят как лохушку, а ты и рада уши развесить. Им лишь бы бабло содрать. Раньше вон все кривые ходили, и ничего, замуж выходили, рожали. А сейчас из каждой кривизны трагедию делают. Подумаешь, прикус. Не смертельно.
Вера смотрела на него и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать темная, густая ярость. Это было не раздражение из-за разбросанных носков. Это было осознание того, что перед ней сидит враг. Не муж, не отец её ребенка, а чужой, равнодушный и опасный человек, который только что украл у них полгода жесткой экономии.
Она помнила, как они собирали эти деньги. Как она отказалась от покупки зимних сапог, дохаживая в старых, проклеенных «Моментом». Как они не поехали на море, объясняя Насте, что «надо копить на улыбку». Каждая тысяча в том сейфе была пропитана их отказами, их маленькими жертвами. А теперь эти жертвы превратились в фишки на зеленом сукне в каком-то подпольном притоне, куда Колян отнес «инвестиции».
— Ты звонил ему? — спросила Вера, подходя к дивану. Она встала так, что перекрыла ему обзор на экран.
Василий недовольно поморщился, пытаясь заглянуть ей за бедро.
— Звонил, звонил. Занят он. На закупке человек. Сказал, как освободится — наберет. Отойди, Вер, там пенальти.
— На закупке… — повторила она с едкой горечью. — На закупке чего? Воздуха? Ты же знаешь, что он трубку не берет, когда в запое или в игре. Ты просто слил деньги. Признай это.
— Слышь, ты, ванга доморощенная! — Василий резко сел, пружины дивана жалобно скрипнули. Лицо его налилось дурной кровью. — Ты чего меня лечишь? Я мужик, я решение принял. Мои деньги — куда хочу, туда и деваю. Я их заработал!
— Ты? — Вера усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — В этом сейфе восемьдесят процентов — моя премия и подработки. Твоя зарплата уходит на еду и на твое пиво, да вот на этот кредит, — она кивнула на огромную черную панель на стене. — Ты не имел права трогать эти деньги. Это были деньги Насти.
— Я глава семьи! — рявкнул Василий, ударив кулаком по мягкой подушке. — И я лучше знаю, как капиталом распоряжаться. Колян — друг. Мы с ним с первого класса. Он мне жизнь один раз спас, когда меня в девятом «Б» прессовали. А ты всё деньгами меряешь. Меркантильная ты баба, Вера. Дружба для тебя — пустой звук. Вот поэтому у тебя и подруг нормальных нет, одни курицы офисные.
Он говорил убежденно, с пафосом, веря в свою правоту. В его искаженной реальности он был благородным рыцарем, спасающим друга, а жена — скупой мещанкой, трясущейся над бумажками. Ему было плевать, что «благородство» оплачено болью его дочери.
Вера молчала. Она смотрела на мужа и видела, как он упивается своей ролью. Он не чувствовал вины. Ни капли. Для него проблемы дочери были чем-то далеким и несущественным, вроде плохой погоды в Зимбабве, а вот «тема» Коляна и его, Василия, статус «спасителя» — это было важно, это грело его самолюбие.
— Завтра в девять утра, — произнесла Вера ледяным тоном, — мы должны быть у ортодонта. Если денег не будет, запись аннулируют. Следующая очередь — через три месяца. И цена вырастет на двадцать процентов. Где ты возьмешь сто пятьдесят тысяч до утра, Вася?
— Найду! — буркнул он, снова откидываясь на спинку и делая вид, что разговор окончен. — Не ной. Утро вечера мудренее. Колян позвонит, может, уже сегодня часть отдаст. А нет — перехватим где-нибудь. В микрозаймах, например. Там дают быстро.
— В микрозаймах… — эхом отозвалась Вера. — Чтобы потом коллекторы нам дверь подожгли? Ты совсем деградировал?
— Не каркай! — огрызнулся Василий. — Иди лучше ужин грей, пользы больше будет. А то стоишь тут над душой, карму портишь. Из-за тебя, может, и фарт ушел.
Он демонстративно отвернулся к телевизору, где яркие пиксели складывались в картинку чужого успеха. Вера постояла еще секунду, глядя на его затылок с начинающей просвечивать лысиной. В этот момент что-то внутри неё, какая-то важная, несущая конструкция их брака, с сухим треском надломилась и рухнула.
— Ты просто не умеешь мыслить масштабно, Вера. В этом твоя проблема, — Василий с трудом оторвался от экрана, где футболист в зеленой форме картинно катался по траве, изображая смертельные муки. — Ты застряла в своем мирке «дом-работа-магазин». А реальные бабки делаются на рисках. На чуйке.
Он потянулся к журнальному столику, взял специальную бархатистую тряпочку из микрофибры и с неожиданной нежностью начал протирать угол огромного телевизора. Это был ритуал. К жене он не прикасался с такой осторожностью уже лет пять. Этот черный глянцевый монстр диагональю в шестьдесят пять дюймов был не просто техникой. Это был его алтарь. Его доказательство миру, что Вася не простой работяга с завода металлоконструкций, а человек со вкусом, способный позволить себе «премиум-класс». То, что за этот «премиум» банк ежемесячно откусывал треть семейного бюджета, Василия волновало мало. Это были проблемы Веры — как свести дебет с кредитом в холодильнике.
— Схема — бетон, — продолжил он, любуясь своим отражением в выключенном на секунду экране. — Колян вышел на поставщиков из Казахстана. Параллельный импорт, слышала такое слово? Автозапчасти, масла, фильтры. Сейчас на рынке дефицит дикий. Они фуру загоняют, раскидывают по сервисам за три дня. Навар — бешеный. Я просто вошел в долю на одну партию. Это, считай, я нам будущее купил, а не долг дал.
Вера смотрела на него и чувствовала, как тошнота подступает к горлу. Не от еды, а от концентрации бреда на квадратный метр кухни.
— Вася, Коля две недели назад продал зимнюю резину с машины жены, чтобы отыграться в онлайн-казино, — медленно, разделяя слова, произнесла она. — Какая фура? Какой Казахстан? Он тебе наплел про бизнес, чтобы закрыть долг перед букмекерами. Ты не инвестор. Ты — корм. Ты просто лох, которого развели на жалость и жадность.
— Заткнись! — Василий резко вскочил. Тряпочка полетела на пол. Лицо его пошло красными пятнами. — Как же ты меня достала своим нытьем! Вечно ты каркаешь! Вечно у тебя все вокруг жулики и наркоманы! Ты в меня хоть раз в жизни верила? Хоть раз сказала: «Вася, молодец, давай, пробуй»? Нет! Ты только пилить умеешь. «Где деньги, где деньги…». Да вот они будут, деньги! Тебе на зло принесу пачку и швырну в лицо!
Он начал метаться по комнате, ища носки. Его движения были дергаными, нервными. Он чувствовал, что аргументы у него слабые, что где-то в глубине души он и сам боится, что Колян кинет, но признать это перед женой означало расписаться в полной несостоятельности. Проще было напасть.
— Ты душная, Вера. С тобой в одной комнате кислород заканчивается, — он натянул джинсы, прыгая на одной ноге. — Я хотел как лучше. Хотел прокрутить, поднять, сюрприз сделать. А ты устроила допрос с пристрастием. Меркантильная, мелочная… Тьфу.
— Брекеты стоят сто пятьдесят тысяч, — напомнила Вера сухо. — Это не мелочность. Это здоровье. У Насти челюсть щелкает, Вася.
— Да хватит мне этой челюстью тыкать! — заорал он, натягивая футболку поприличнее. — Щелкает у неё… У меня, может, жизнь ломается от твоего неверия! Я к Коляну поеду. Надо перетереть детали, узнать, как там фура идет. И вообще… проветриться мне надо. От твоего негатива голова раскалывается.
Он схватил со стола ключи от машины. Вера знала, что он не поедет ни к какой фуре. Он поедет в гаражи или в тот же спорт-бар, где они с Коляном будут пропивать остатки денег, хлопать друг друга по плечу и рассуждать о том, какие бабы дуры и как они скоро «поднимутся».
— Если ты уйдешь, Вася, назад можешь не приходить, — сказала она тихо.
Он замер в дверях прихожей, обернулся и криво ухмыльнулся. В этой ухмылке было столько пренебрежения, сколько Вера не видела за все пятнадцать лет брака.
— Ой, не смеши. Куда я денусь? Это и моя квартира тоже. И телек этот, между прочим, я покупал. На свои, кровные, кредитные! Так что сиди и жди. Вернусь, когда посчитаю нужным. Может, завтра. А может, когда прибыль получу.
Дверь хлопнула. Не истерично, а весомо, с оттяжкой. Замок щелкнул, отрезая Веру от мужа, а мужа — от ответственности.
В квартире наступила плотная, ватная тишина. Слышно было только, как гудит холодильник на кухне и как за стеной соседи сверху катают по полу что-то тяжелое, железное. Вера осталась стоять посреди комнаты. Она не плакала. Слез не было, словно их высушило тем жаром унижения, который она испытала пять минут назад.
Она перевела взгляд на стену.
Там висел он. «Черный квадрат» Василия. Samsung 4K, последняя модель позапрошлого года. Изогнутый экран, какая-то невероятная цветопередача, смарт-функции, которыми никто не пользовался. Вася пылинки с него сдувал. Он мог ходить в дырявых трусах, мог забыть купить дочери фруктов, но кредит за этот телевизор платил с маниакальной точностью, день в день. Это был его фетиш. Его статус. Его гордость.
Вера подошла ближе. В черной глянцевой поверхности отражалась уставшая женщина с потухшим взглядом, в домашнем халате. Женщина, у которой украли полгода жизни и здоровье ребенка.
— Значит, схема верная… — прошептала она. — Значит, инвестиции.
В голове вдруг стало кристально ясно. Мысли выстроились в четкую, холодную последовательность, как патроны в обойме. Она вспомнила слова мужа: «Деньги должны работать». И еще: «Это я нам будущее купил».
Вера пошла в кладовку. Там, в ящике с инструментами, который Василий открывал раз в год, лежала отвертка с набором бит и разводной ключ. Она взяла их в руки. Тяжесть металла приятно холодила ладонь. Вернувшись в комнату, она посмотрела на телевизор уже не как на предмет интерьера, а как на актив. Единственный ликвидный актив, который остался в этом доме.
Настя была у бабушки до завтрашнего утра. Времени было вагон. Никто не мешал. Никто не стоял над душой.
Вера придвинула стул к стене. Встала на него, оказавшись лицом к лицу с черным экраном. Она заглянула за заднюю панель, туда, где прятались провода и крепления кронштейна. Пыль там лежала толстым слоем — туда Вася со своей тряпочкой не добирался.
— Ну что, друг, — сказала Вера телевизору. — Пора тебе поработать на семью. Реально поработать.
Она вставила отвертку в паз крепежного болта. Рука не дрогнула. Первый оборот дался с трудом, болт прикипел, но Вера нажала сильнее, вкладывая в это движение всю злость, всю обиду, все те невысказанные слова, которые копились годами. Металл скрипнул и поддался.
Она не собиралась устраивать скандал с битьем посуды. Это для истеричек. Она собиралась совершить сделку. Самую выгодную сделку в своей жизни. Она собиралась конвертировать понты мужа в ровные зубы дочери. Прямо сейчас.
Болт поддался с противным, скрежещущим звуком, словно сама стена сопротивлялась насилию над собой. Вера навалилась всем телом на рукоятку отвертки, чувствуя, как металл врезается в ладонь. Ей было плевать на маникюр, который она делала две недели назад. Ей было плевать на то, что кронштейн, установленный «мастерами» за бешеные деньги, выдирался сейчас вместе с кусками штукатурки и дорогих виниловых обоев.
Телевизор оказался тяжелее, чем выглядел. Когда последний винт, наконец, выпал и со звоном ударился о ламинат, огромная панель клюнула носом вперед. Вера едва успела подставить плечо. Холодный пластик больно ударил по ключице, дыхание перехватило. Шестьдесят пять дюймов черного зеркала нависли над ней, угрожая раздавить. Это была борьба не с техникой, а с чудовищным эго ее мужа, которое материализовалось в этом куске электроники.
— Не упадешь, — прошипела она сквозь зубы, обхватывая скользкие края панели. — Ты не имеешь права разбиться. Ты сейчас стоишь как тридцать два ровных зуба.
Она, шатаясь, сделала шаг назад, снимая телевизор с пазов. Мышцы спины взвыли от напряжения. Вера, пятясь, дотащила свою ношу до дивана и аккуратно, стараясь не поцарапать экран, опустила его на мягкую обивку. По лбу катился пот, руки мелко дрожали, но останавливаться было нельзя. Времени на рефлексию не оставалось.
Вера метнулась в спальню, сорвала с кровати плотное стеганое покрывало. Вернувшись, она начала пеленать телевизор, как младенца, только без любви и нежности — исключительно с деловой жесткостью. Провода, свисающие сзади, она грубо затолкала внутрь свертка, туда же полетел пульт, который Василий хранил в специальном чехольчике, чтобы «кнопочки не стирались». Чехольчик она выкинула в мусорное ведро.
Грузовое такси приехало через пятнадцать минут. Водитель, хмурый мужик в кепке, смерил Веру скептическим взглядом, когда она открыла дверь.
— Помощь нужна? — буркнул он, глядя на огромный кокон на диване. — Тариф «с грузчиком» не заказывали.
— Пятьсот рублей сверху, если поможете донести до машины и не кокнете, — отрезала Вера. — Наличкой. Сразу.
Мужик молча кивнул, сплюнул зубочистку в кулак и подхватил телевизор с такой легкостью, будто это была коробка с пиццей.
Дорога до круглосуточного ломбарда заняла вечность. Город за окном был серым и грязным, под стать ее настроению. Вера сидела на пассажирском сиденье, сжимая в руке паспорт и кредитный договор, который нашла в папке с документами. Василий был педантичен в хранении бумажек на свои игрушки, и сейчас эта педантичность играла против него.
Ломбард встретил их ярким, режущим глаза неоновым светом и запахом дешевого кофе, смешанным с ароматом старой одежды. За бронированным стеклом сидел молодой парень с отсутствующим взглядом, лениво листая ленту в телефоне.
— Принимаем технику? — Вера не спрашивала, она утверждала, положив тяжелый сверток на прилавок.
Парень оторвался от экрана, оценивающе скользнул взглядом по Вере, потом по покрывалу.
— Смотря какую. Документы? Коробка? Гарантийный талон?
— Документы есть. Кредитный договор на мое имя, — соврала она, не моргнув глазом. Фамилия была одна, а в паспорт он вряд ли будет вчитываться до буквы. — Коробки нет. Гарантия кончилась месяц назад. Состояние идеальное. Муха не сидела, только пыль сдували.
Парень вздохнул так, будто она попросила его разгрузить вагон угля, и начал разворачивать покрывало. Когда черная глянцевая поверхность показалась на свет, его брови слегка поползли вверх. Модель была действительно топовая. QLED, 4K, Smart TV последнего поколения на момент покупки.
Он включил его в розетку. Экран вспыхнул глубоким, насыщенным синим цветом. Ни битых пикселей, ни засветов. Идеальная картинка.
— Ну, аппарат бодрый, — неохотно признал оценщик, вертя в руках пульт. — Но без коробки цена падает сразу на тридцать процентов. Плюс ликвидность… Такие бандуры сейчас редко берут, у людей денег нет.
— Сколько? — перебила его Вера. Ей не нужны были лекции по маркетингу. Ей нужны были деньги. Прямо сейчас.
Парень постучал пальцами по столу, что-то прикидывая в уме.
— Семьдесят.
— Он стоил двести тридцать, — Вера даже не возмутилась, просто констатировала факт. — И сейчас такой новый стоит под триста. Вы смеетесь?
— Новый — в магазине. А это б/у. Без упаковки. Не хотите — везите назад, продавайте на «Авито» полгода. Я даю живые деньги здесь и сейчас. Семьдесят пять — мой потолок. И то, только потому что вы мне кажетесь приличной женщиной, а не наркоманкой.
Вера молчала ровно секунду. В голове щелкал калькулятор. Семьдесят пять. Это ровно половина стоимости брекетов. Плюс у нее на карте оставалась заначка, которую Вася не нашел, — тысяч двадцать. И еще можно занять у матери до зарплаты. Этого хватит, чтобы оплатить установку и первую дугу завтра утром. А дальше… дальше она что-нибудь придумает. Главное — начать.
— Восемьдесят, — твердо сказала она. — И я оставляю вам HDMI-кабель с золотым напылением. Он там, в свертке.
Парень хмыкнул, посмотрел на кабель, который действительно выглядел дорого, и махнул рукой.
— Ладно. Восемьдесят. Паспорт давайте.
Процедура оформления заняла десять минут. Вера смотрела, как парень отсчитывает купюры. Оранжевые пятитысячные бумажки ложились на резиновый коврик одна к одной. Это были не просто деньги. Это были кусочки жизни Василия, его комфорта, его понтов, которые теперь трансформировались в медицинскую услугу.
— Выкупать будете? — дежурно спросил оценщик, протягивая ей залоговый билет и пачку денег.
— Нет, — ответила Вера, забирая наличные. — Умерла так умерла.
Она вышла из ломбарда в прохладную ночь. В руках у неё была тяжесть, но в душе — удивительная легкость. Страх исчез. Осталась только холодная, звенящая пустота, в которой больше не было места сомнениям. Она сделала то, что должна была сделать мать.
Вера села в такси, которое ждало её у входа.
— Обратно? — спросил водитель.
— Обратно, — кивнула она. — Только быстрее. У меня еще много дел дома.
Она ехала по ночному городу, сжимая в сумочке восемьдесят тысяч рублей, и представляла лицо Василия. Он наверняка сейчас сидит с Коляном, пьет пиво и мечтает о миллионах. Он думает, что он хозяин жизни. Он думает, что Вера сидит дома и плачет в подушку, смирившись с его «мужским решением».
Она посмотрела на свои руки. На пальцах остались следы пыли от задней стенки телевизора и черная смазка от кронштейна. Грязь въелась в кожу, но Вере это даже нравилось. Это были следы войны. Войны, которую она, кажется, только что выиграла, даже не вступая в открытый бой.
— Ну что, Вася, — прошептала она, глядя на мелькающие фонари. — Твои инвестиции сработали. Быстро и надежно. Как ты и хотел.
К дому они подъехали уже за полночь. Окна их квартиры были темными. Значит, «инвестор» еще празднует, или спит пьяным сном, не заметив пропажи. Тем лучше. Сцена будет ярче.
Вера сидела на кухне, положив ладони на толстую пачку купюр. Деньги лежали прямо на клеенке, рядом с сахарницей и забытой с утра кружкой недопитого чая. В квартире было тихо, но эта тишина не была мирной — она звенела от напряжения, как высоковольтный провод перед разрывом. Взгляд Веры то и дело возвращался к темному проему двери в зал, где на стене зияла уродливая, пыльная проплешина с торчащими, словно оборванные нервы, проводами.
Замок входной двери заскрежетал около часа ночи. Василий долго не мог попасть ключом в скважину, чертыхался, пинал дверь ногой. Вера даже не шелохнулась. Она сидела прямой, как стальная свая, вбитая в дно болота.
Наконец дверь распахнулась. В прихожую ввалился запах дешевого табака, перегара и того кислого запаха мужского самодовольства, который появляется после пьяных разговоров о мировом господстве.
— Спишь, мать? — гаркнул Василий, с трудом стягивая кроссовки, не развязывая шнурков. — А мы с Коляном обмыли! Схема — верняк! Скоро в золоте купаться будем, дура ты неверующая.
Он прошаркал в коридор, расстегивая на ходу рубашку. Его лицо лоснилось, глаза были мутными и счастливыми. Он чувствовал себя победителем, царем горы, который вернулся в свой замок, чтобы милостиво простить неразумную челядь.
— Я не сплю, Вася. Я жду, — произнесла Вера ровно, не повышая голоса.
— Чего ждать-то? Извинений? — хохотнул он, заходя в зал. — Перебьешься. Мужик сказал — мужик сде…
Фраза оборвалась на полуслове. Василий замер посреди комнаты. Его пьяный взгляд уперся в стену. Туда, где еще утром висела его гордость, его окно в мир красивой жизни, его черное зеркало. Сейчас там было только грязно-белое пятно на обоях, очерченное пыльной рамкой, и вырванные с мясом дюбеля, из которых сыпалась штукатурка.
Несколько секунд он просто моргал, пытаясь сфокусировать зрение. Казалось, он ждет, что телевизор сейчас материализуется из воздуха, стоит только потрясти головой. Но пятно оставалось на месте.
— Где?.. — сипло выдавил он, оборачиваясь к Вере, которая неслышно подошла сзади. — Где телик? Ограбили? Ментов вызвала?!
— Никто нас не грабил, Вася. Кроме тебя самого, — Вера прошла мимо него к столу и взяла пачку денег. — Вот твой телевизор. В сухом остатке. Восемьдесят тысяч рублей.
Василий перевел взгляд с пустой стены на деньги в ее руках. Осознание пробивалось сквозь алкогольный туман медленно, болезненно, как сверло. Его лицо начало меняться: от растерянности к багровой, удушливой ярости. Вены на шее вздулись.
— Ты… ты что сделала? — прошептал он, и голос его задрожал от бешенства. — Ты продала мой телик? Мой «Самсунг»?! Кому?! Куда?!
— В ломбард, — спокойно ответила Вера, пересчитывая купюры на весу, словно дразня его. — Завтра эти деньги пойдут на первый взнос за брекеты. Ты украл у дочери деньги из сейфа, я компенсировала их твоей игрушкой. Всё честно. Рыночные отношения, Вася. Как ты и хотел. Инвестиции.
— Ты тварь! — заорал он так, что в серванте звякнули рюмки. — Ты права не имела! Это моя вещь! Я его в кредит брал! Я его еще два года платить должен! Ты хоть понимаешь, сколько он стоил?! Ты меня на бабки кинула!
Он бросился к ней, сжимая кулаки, готовый вырвать деньги силой, ударить, уничтожить. Но Вера не отшатнулась. Она смотрела на него с таким холодным презрением, что он споткнулся об этот взгляд, как о бетонную стену. В ее глазах не было страха. Там была брезгливость.
— Кредит на тебе, — отчеканила она, швырнув деньги на стол, но накрыв их ладонью. — Договор на твое имя. Вот и плати. Плати за воздух, Вася. Плати за пустоту на стене. Это тебе урок финансовой грамотности. Будешь смотреть на это грязное пятно вместо футбола и вспоминать, как ты у ребенка деньги воровал.
— Отдай бабки! — взвизгнул он, брызгая слюной. — Я сейчас поеду, выкуплю! Ты не смеешь! Я хозяин в доме!
— Хозяин? — Вера усмехнулась, и эта усмешка была страшнее пощечины. — Хозяин собаку кормит, а не миску у неё отбирает. Ты не хозяин, ты паразит. Ты проиграл наши сбережения. Ты думал, я стерплю? Поплачу и пойду занимать по подругам? Нет, дорогой. Лавочка закрылась.
Она сгребла деньги в кулак и сунула их в карман халата.
— Значит так. Слушай внимательно, повторять не буду. Завтра я иду с Настей к врачу. А ты сейчас берешь свой драгоценный зад и выносишь его из моей квартиры.
— Что-о-о? — Василий вытаращил глаза. — Ты меня выгоняешь? Из моего дома? Да я тут прописан! Да я на этот диван заработал!
— Квартира досталась мне от бабушки, ты здесь никто, просто штамп в паспорте, который я скоро аннулирую, — жестко напомнила Вера. — А диван можешь забрать. Вместе с кредитом за телевизор. Только тащить сам будешь. Прямо сейчас.
Василий стоял, тяжело дыша, раздувая ноздри. Он хотел ударить, хотел разнести здесь всё в щепки, но что-то в позе жены — какая-то звериная, материнская решимость — останавливало его. Он понял, что если тронет её сейчас, она его просто убьет. Тем самым разводным ключом, который он видел на тумбочке в прихожей.
— Ты пожалеешь, Вера, — прошипел он, сужая глаза. — Ты приползешь. Когда Колян бабки вернет, когда я на «Мерседесе» подъеду, ты в ногах валяться будешь. Но я не прощу. Ты меня предала. Ты продала мою мечту за кривые зубы!
— Твоя мечта — быть лохом при богатом друге, — парировала она. — А у моей дочери будет здоровая челюсть. Вали к Коляну. Он же поднялся, у него схема верная. Пусть он тебе и жилье снимает, и кредит платит. Вы же братаны. Вот и проверь вашу дружбу.
— И пойду! — рявкнул Василий, разворачиваясь. — И назло тебе богато жить буду! А ты сгниешь тут в своей нищете, с этой дыркой на стене!
Он вылетел в коридор, хватая с вешалки куртку. Никаких вещей собирать не стал — гордость не позволяла, да и уверенность в том, что это всё ненадолго, что он сейчас хлопнет дверью, а она побежит следом, всё еще пьянила его мозг.
— Ключи на стол! — крикнула Вера ему в спину.
Василий замер у порога. Он пошарил в кармане, достал связку и со всей дури швырнул её на пол. Металл звонко ударился о плитку, оставив скол.
— Подавись! — крикнул он. — Сама потом просить будешь, чтоб вернулся!
Дверь грохнула так, что с потолка посыпалась побелка. Эхо удара прокатилось по подъезду, отдаваясь гулом в шахте лифта.
Вера осталась одна. Она медленно подошла к двери, подняла ключи с пола и дважды повернула замок на ночную задвижку. Щелчок металла прозвучал как выстрел в тире, ставящий точку в партии.
Вернувшись в зал, она посмотрела на пустую стену. Там, в обрамлении рваных обоев, виднелась серая бетонная плита. Странно, но эта серость и пустота больше не казались ей уродливыми. Наоборот, стена выглядела чистой. С неё исчез черный глянцевый глаз, который годами смотрел на их убогую жизнь свысока.
Вера достала деньги из кармана, разгладила их на столе. Восемьдесят тысяч. Цена свободы.
— Зубы не волки, Вася, — сказала она в пустоту квартиры, и впервые за вечер уголки её губ дрогнули в слабой, но искренней улыбке. — Зато грызть теперь есть чем.
Она выключила свет и пошла в детскую, зная, что сегодня впервые за многие годы будет спать абсолютно спокойно…
