— У Витька сложный период, жена-стерва выгнала его из дома! Он мой лучший друг и поживет у нас пару месяцев, пока не найдет квартиру! И не смей кривить лицо! Друг познается в беде, а ты только о своем комфорте думаешь! — заявил Алексей, даже не поворачиваясь к Марине, продолжая с остервенением нарезать докторскую колбасу прямо на столешнице, игнорируя разделочную доску.
Марина замерла с полотенцем в руках. Слова мужа упали тяжело, как мешок с цементом, подняв в воздухе невидимую, но едкую пыль раздражения. Она перевела взгляд на огромную спортивную сумку, брошенную прямо посреди узкого коридора. Из расстегнутой молнии вываливался рукав засаленной клетчатой рубашки, а рядом валялись стоптанные кроссовки сорок пятого размера, источающие кислый, въедливый запах, который мгновенно перебил аромат её любимого кондиционера для белья. Квартира, их маленькая, с трудом обустроенная двушка, в одну секунду перестала быть крепостью и превратилась в проходной двор.
— Леша, у нас одна ванная и кухня шесть метров, — сказала Марина ровным голосом, стараясь не смотреть на жирные пятна от пальцев на дверце холодильника — первый след пребывания гостя. — Где он спать будет? На коврике?
— В зале, на диване. Не сахарный, не растает, — отрезал Алексей, отправляя в рот толстый ломоть колбасы. — И вообще, Марин, будь проще. Витьку сейчас поддержка нужна, мужская солидарность. Его Ленка совсем с катушек слетела, мужика на улице оставила.
В этот момент дверь ванной комнаты распахнулась с таким грохотом, будто её выбивали при штурме. Оттуда повалили клубы пара, и на пороге возник сам виновник торжества. Виктор, массивный, рыхлый, с густой порослью темных волос на плечах и спине, стоял в одних семейных трусах в веселенький горошек. Трусы были застираны до серости и опасно натягивались на его внушительном животе. Он с наслаждением почесал волосатую грудь и зычно, с присвистом, выдохнул.
— О-о-о, — протянул он басом, от которого, казалось, задребезжали стаканы в сушилке. — Водичка у вас — класс, напор бешеный! Не то что у моей грымзы. Леха, ты не поверишь, я там чуть не уснул, так распарило!
Марина невольно отступила к окну. От Виктора несло дешевым мужским гелем для душа вперемешку с запахом распаренного тела и перегара. Он, не замечая или не желая замечать её брезгливости, прошлёпал босыми ногами по чистому кафелю кухни, оставляя влажные следы.
— Привет, хозяйка! — гаркнул он, подмигивая ей красным, налитым кровью глазом. — Ты уж извини, я по-домашнему. Чего стесняться, свои же люди! Леха говорил, ты у него мировая баба, всё поймешь.
Виктор плюхнулся на её стул — тот самый, с мягкой подушечкой, которую она выбирала под цвет штор. Стул жалобно скрипнул под его весом. Гость по-хозяйски потянулся к тарелке с колбасой, сграбастал сразу три куска и запихнул их в рот, громко чавкая.
— Вить, ну ты даешь, — хохотнул Алексей, глядя на друга с каким-то щенячьим восторгом. — Оголодал там совсем? Марин, чего стоишь? Сообрази нам чего-нибудь посерьезнее. Картошечки там пожарь, огурчики достань. Человек с дороги, стресс снимает.
Марина смотрела на эту картину, и внутри неё поднималась холодная, темная волна. Это был не просто визит. Это была оккупация. Виктор сидел, широко раздвинув ноги, демонстрируя белизну своих дряблых бедер, и ковырял в зубах ногтем мизинца, периодически издавая утробные звуки. Он заполнил собой всё пространство. Казалось, воздуха стало в два раза меньше.
— Я не буду жарить картошку, — тихо произнесла Марина. — Я только что вымыла плиту. И вообще, я устала после смены. В холодильнике есть суп.
Алексей перестал жевать. Его лицо потемнело, брови сошлись на переносице. Он медленно положил нож на стол.
— Ты сейчас серьезно? — процедил он, понизив голос. — К нам друг пришел, у человека горе, жизнь рушится, а тебе плиту жалко? Ты в своем уме вообще?
— Лех, да ладно тебе, не кипятись, — прошамкал Виктор с набитым ртом, при этом крошки колбасы полетели на скатерть. — Бабы, они ж такие, им бы только порядок наводить. Суп так суп. Я всеядный. Слышь, Марин, а плесни-ка супца, только погуще, чтоб ложка стояла! А то я с утра маковой росинки не видел.
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Ей хотелось кричать, хотелось выгнать это рыгающее существо из своей кухни, но взгляд мужа обещал скандал, на который у неё сейчас просто не было сил. Она молча подошла к плите, взяла половник. Кастрюля звякнула о конфорку слишком громко.
— И хлеба отрежь, — скомандовал Виктор, не оборачиваясь, уже потянувшись к пачке сигарет, лежащей на столе. — Лех, у вас на балконе курить можно? А то у меня уши пухнуть начали.
— Конечно, можно, братан! Чувствуй себя как дома, — радостно отозвался Алексей, доставая из шкафчика бутылку водки, которую хранил «на особый случай». — Сейчас посидим, потрещим, как в старые добрые.
Марина наливала суп, стараясь не расплескать, хотя руки дрожали от бешенства. За спиной слышалось довольное урчание Виктора и звон стопок. Она понимала, что «пара месяцев», о которых говорил муж — это ложь. Такие люди, как Виктор, приходят не переждать бурю. Они приходят, чтобы пустить корни в чужом комфорте, высасывая из окружающих энергию и ресурсы, пока не останется только выжженная земля. И судя по тому, как он вольготно откинулся на спинку стула, задирая майку и обнажая волосатый пупок, он уже начал считать эту территорию своей.
Прошла неделя, и квартира, когда-то сиявшая чистотой и уютом, превратилась в привокзальную ночлежку. Воздух в доме стал тяжелым, спертым, пропитанным запахом дешевого табака, несвежих носков и жареного лука — Виктор требовал, чтобы еда была «как у мамы», жирная и сытная. Марина возвращалась с работы не домой, а на передовую, где каждый квадратный сантиметр был занят грузным телом гостя или его вещами.
В тот вечер она пришла раньше обычного — отменилось совещание. Ключ тихо повернулся в замке, но этот звук потонул в громком гоготе, доносившемся из гостиной. Марина разулась, переступая через грязные ботинки Виктора, брошенные, как всегда, посередине коврика, и прошла на кухню.
Её взгляд сразу упал на плиту. Сковорода, в которой она утром оставила четыре больших отбивных — ужин на два дня, — стояла пустая. На дне застыл белесый жир, а рядом валялась обглоданная кость. В раковине громоздилась гора немытой посуды, поверх которой, словно флаг на завоеванной башне, лежал окурок.
— О, Маринка пришла! — раздался голос Виктора. Он выплыл из комнаты, почесывая живот через растянутую майку-алкоголичку. — Слышь, а мясо-то суховато вышло. Ты в следующий раз майонезика добавь, чтоб сочнее было. А то я жую, жую, чуть челюсть не вывихнул.
Марина медленно подняла на него глаза. Внутри неё что-то натянулось, тонкое и звонкое, как струна, готовая вот-вот лопнуть.
— Ты съел всё мясо? — спросила она тихо. — Это было нам с Лешей на ужин. И на завтрашний обед.
— Да ладно тебе мелочиться! — махнул рукой Виктор, проходя мимо неё к холодильнику и бесцеремонно заглядывая внутрь. — Леха сказал: «Витек, ни в чем себе не отказывай». Мы ж свои люди. Кстати, пива нет? А то в горле пересохло.
В этот момент в коридоре появился Алексей. Он выглядел расслабленным, довольным, словно присутствие постороннего мужика в трусах на его кухне было самым естественным делом в мире.
— Мариш, ну чего ты начинаешь с порога? — поморщился он, заметив напряженную позу жены. — Человек поесть не успел, проголодался. Я сейчас в магазин сгоняю, куплю пельменей, сварим. Делов-то. Вить, ты со мной? Прогуляемся, пивка возьмем.
— А то! — оживился Виктор. — Святое дело. Сейчас, только докурю.
Он развернулся и, шлепая пятками, направился на балкон. Марина, повинуясь какому-то неясному импульсу, пошла за ним. Балкон был её маленьким оазисом. Там, на специально оборудованной этажерке, стояли её цветы — фиалки, орхидеи и её гордость — огромный, пышный спатифиллум, «женское счастье», который она выращивала три года.
То, что она увидела, заставило её замереть на пороге. Виктор стоял, облокотившись на перила, и стряхивал пепел прямо в горшок с её любимым цветком. Белые нежные листья были припорошены серым налетом. Но это было не всё. Сделав последнюю затяжку, он, даже не глядя, ткнул тлеющий окурок в рыхлую черную землю, прямо у корней, и с силой провернул его, туша сигарету о живое растение.
— Ты что делаешь? — выдохнула Марина. Голос её не дрожал, он стал ледяным, мертвым.
Виктор обернулся, выпустив струю дыма ей в лицо.
— А чё такова? — искренне удивился он, глядя на её побелевшее лицо. — Пепельницы-то нет. Да и говорят, зола — удобрение. Скажи спасибо, что удобряю твой веник. Леха, ну ты где? Погнали, трубы горят!
Алексей заглянул на балкон, уже обутый.
— Марин, мы быстро. Одна нога здесь, другая там. Не скучай тут, приберись пока, а то срач какой-то, перед другом неудобно.
Хлопнула входная дверь. Заскрежетал замок. В квартире наступила тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника.
Марина стояла неподвижно еще минуту, глядя на изуродованный цветок и раздавленный окурок в земле. «Приберись пока». Эта фраза эхом отдавалась в голове. Ярость, горячая и неудержимая, наконец прорвала плотину терпения. Но это была не истерика. Это была холодная, расчетливая злость хирурга, который берет скальпель, чтобы отрезать гангрену.
Она развернулась и пошла в кладовку. Оттуда она извлекла самый большой черный мешок для строительного мусора, плотный и шуршащий. Вернувшись в зал, где на диване Виктор устроил свое лежбище, она начала действовать.
С брезгливостью, двумя пальцами, она подцепила с пола его вонючие носки, стоявшие колом, и швырнула их в пакет. Следом полетели засаленные джинсы, висевшие на спинке стула, растянутые на коленях до безобразия, и пропотевшая футболка с пятном от кетчупа на груди. Марина действовала как робот: четко, быстро, безжалостно. В её движениях не было суеты, только холодная механическая ярость.
Она прошла в ванную. На стеклянной полочке у зеркала, где раньше стояли только её кремы и аккуратный стаканчик с зубными щетками, теперь царил хаос. Одноразовый бритвенный станок Виктора, забитый серой пеной и волосами, прилип к поверхности. Рядом валялся тюбик зубной пасты с открученной крышкой, из которого на белую эмаль раковины вытекла мятная жижа, уже успевшая засохнуть коркой.
— Свиньи, — прошептала она одними губами.
Станок, паста, его обмылок, покрытый трещинами, — всё полетело в черный зев пакета. Марина схватила губку, щедро налила чистящего средства с запахом хлорки и принялась тереть раковину. Она терла так, словно хотела снять верхний слой эмали, чтобы добраться до стерильной чистоты. Едкий химический запах ударил в нос, вышибая слезы, но это было даже приятно. Он перебивал запах чужого, неприятного мужчины, пропитавший её дом.
Закончив с ванной, она вернулась в гостиную. Диван, на котором спал Виктор, был разобран. Постельное белье, серое и несвежее, сбилось в ком. Марина сдернула простыню брезгливым движением, стараясь касаться её только кончиками пальцев. Наволочка, пододеяльник — всё отправилось в стиральную машину. Она не собиралась стирать это для него. Она просто хотела, чтобы эта грязь исчезла с глаз долой, заварилась в кипятке и порошке, перестала существовать.
Пакет с вещами Виктора раздулся и стал тяжелым. Марина завязала его на двойной узел, туго затянув пластиковые «уши». Затем она распахнула окна во всей квартире. Осенний вечерний воздух, холодный и влажный, ворвался внутрь, выдувая табачный дым и запах жареного лука. Занавески взметнулись, как паруса.
Она взяла швабру. Вода в ведре была горячей, почти кипятком. Марина добавила туда колпачок мощного дезинфектора. Ей нужно было смыть каждый след его ботинок, каждый невидимый отпечаток его присутствия. Она мыла пол с остервенением, загоняя тряпку в самые дальние углы, под диван, под шкафы.
Пока руки делали привычную работу, в голове крутились мысли. Не о Викторе — он был лишь симптомом болезни. Мысли были об Алексее. Как он мог? В какой момент её муж, интеллигентный, добрый Леша, превратился в подхалима, готового унижать жену ради одобрения школьного приятеля? Она вспоминала последние дни: его виноватые, бегающие глаза, его попытки отшутиться, его трусость. Он ведь видел, как ей тяжело. Видел, но выбрал комфорт друга, а не её покой.
— Значит, так, — сказала она вслух пустой квартире.
Последний штрих. Марина взяла черный, туго набитый мешок с вещами гостя. Он был увесистым. Она протащила его по коридору, открыла входную дверь и выставила пакет на лестничную площадку, прямо к стене, рядом с их дверью. Это был не просто мусор. Это был знак. Граница, прочерченная жирной черной линией.
Вернувшись в квартиру, она закрыла дверь, но не на замок. Пусть заходят. Сцена была подготовлена. Декорации расставлены.
Марина прошла на кухню, где теперь сияла чистота. Ни грязной посуды, ни жирных пятен. Только запах морозной свежести из окна и тонкий аромат хлорки. Она налила себе стакан воды, села за стол и выпрямила спину. Её руки лежали на столешнице спокойно, пальцы не дрожали. Сердце билось ровно, гулко отсчитывая секунды.
Она знала, что сейчас будет скандал. Знала, что Алексей будет орать, что Виктор будет оскорблен. Раньше, всего неделю назад, мысль о публичном скандале привела бы её в ужас. Она ненавидела ругань, всегда старалась сглаживать углы, искать компромиссы. Но сейчас страха не было. Внутри неё поднялась холодная, решительная волна, смывшая всю неуверенность.
Она защищала свою территорию. Свой дом. Свою жизнь. И если для этого нужно стать «стервой», как наверняка назовет её Виктор, то она станет лучшей стервой в этом городе.
В подъезде гулко хлопнула тяжелая железная дверь. Послышались голоса, отражающиеся от бетонных стен эхом. Смех Алексея, громкий, неестественный, и басовитое бурчание Виктора. Звякнуло стекло бутылок.
Марина сделала глоток воды. Шаги приближались. Звук вызываемой кабины лифта. Грохот раздвигающихся дверей. Они поднимались.
Она сидела неподвижно, глядя на дверь, как снайпер смотрит в прицел, ожидая появления мишени. Время уговоров закончилось. Началось время действий.
Грохот лифта и пьяный гогот донеслись до Марины еще до того, как ключ заскрежетал в замке. Она стояла в прихожей, прямая, словно натянутая струна, скрестив руки на груди. В квартире пахло хлоркой и свежестью — за те полчаса, что их не было, она успела вымыть полы, словно смывая следы чужого присутствия. Но этот запах чистоты продержался недолго.
Дверь распахнулась с удара ноги. На пороге возник Алексей, багровый, с раздувающимися ноздрями. В одной руке он сжимал пакеты с звенящим стеклом, а в другой волок тот самый черный мусорный мешок, который Марина выставила за дверь десять минут назад. Следом, кривя губы в обиженной ухмылке, плелся Виктор.
— Ты что устроила, тварь? — заорал Алексей, швыряя пакеты с пивом на пол так, что одна бутылка жалобно звякнула и, кажется, треснула. — Ты что, совсем берега попутала? Выставила вещи моего друга как мусор?
Марина смотрела на мужа и не узнавала его. Это был не тот человек, с которым она планировала отпуск и выбирала обои. Перед ней стоял разъяренный чужак, для которого мнение собутыльника было важнее спокойствия собственной жены.
— Это и есть мусор, Леша, — спокойно ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Грязные трусы, окурки в цветах и хамство. Я не нанималась в уборщицы к твоему «братухе». Пусть забирает свои манатки и валит туда, откуда пришел.
Слова жены подействовали на Алексея как красная тряпка на быка. Он взревел, хватая черный мешок за узел.
— Ах, мусор?! Это вещи человека! Человека, у которого беда! А ты, бессердечная стерва, смеешь его выгонять? Из моего дома?!
Алексей рванул полиэтилен. Тонкий пластик не выдержал и лопнул с треском. Муж перевернул мешок и с остервенением начал трясти им прямо над идеально чистым ламинатом прихожей.
На пол посыпалось всё, что Марина с таким отвращением собирала: засаленные футболки, один драный кроссовок, бритвенный станок с засохшей пеной, скомканные, стоящие колом носки. Куча грязного тряпья росла, источая кислый запах пота, который мгновенно убил аромат свежести. Виктор стоял в дверях подъезда и наблюдал за этим с видом оскорбленного аристократа, хотя в его глазах плясали злорадные огоньки.
— Собирай! — рявкнул Алексей, тыча пальцем в кучу тряпья. — Быстро собирай всё обратно и проси прощения! Ты унизила его, ты унизила меня! Чтобы через минуту всё было аккуратно сложено, поняла?
Марина даже не шелохнулась. Она смотрела на кучу грязного белья у своих ног с холодным безразличием. Внутри неё все выгорело. Не было ни страха, ни обиды, только брезгливое осознание того, что эта квартира больше не является её домом.
— Я не притронусь к этому дерьму, — отчеканила она. — И если ты сейчас же не уберешь это сам, я уйду.
— Ты уйдешь? — Алексей истерически рассмеялся, картинно запрокидывая голову. — Да кому ты нужна? Куда ты пойдешь? К мамочке побежишь жаловаться? Да иди! Катись на все четыре стороны! А Витек останется здесь.
Он судорожным движением вытащил из кармана джинсов связку ключей. Демонстративно, глядя Марине в лицо, он начал отстегивать один ключ с кольца, ломая ногти, но не останавливаясь.
— Витя! — гаркнул он, поворачиваясь к другу. — Заходи! Не стой там как бедный родственник. Ты здесь теперь хозяин, так же, как и я.
Алексей с силой вложил металлический кругляш в широкую, потную ладонь Виктора.
— Держи. Это твои ключи. Приходи когда хочешь, уходи когда хочешь. Живи здесь столько, сколько нужно. Назло этой мегере! Пусть видит, что мужская дружба не продается за чистые полы и борщи. А если ей что-то не нравится — дверь вон там!
Виктор медленно, словно пробуя момент на вкус, сжал ключи в кулаке. Он вошел в квартиру, нарочито громко шаркая по полу, и наступил грязным ботинком прямо на рукав своей же упавшей рубашки, даже не заметив этого. Он прошел мимо Марины, задев её плечом и остановился посреди коридора, картинно подбрасывая связку на ладони. Звон металла показался Марине похоронным колоколом по их семейной жизни. Виктор медленно повернул голову к ней, и его губы растянулись в сальной, победной ухмылке, обнажая желтоватые зубы. В этом оскале читалось всё: и превосходство самца, которого поддержала стая, и мелочная радость от того, что «бабу поставили на место».
— Ну, спасибо, брат, уважил, — пророкотал он намеренно громко, чтобы каждое слово впечаталось в стены. — Вот это мужской поступок! А то развели тут матриархат, понимаешь. Гостю и присесть негде, и слова не скажи. Теперь заживем! Слышь, хозяйка, ты это, не дуйся. Может, закусочки нам сообразишь по-быстрому? Мы ж новоселье справлять будем. А ключики я сохраню, пригодятся. Буду приходить, когда моей душе угодно.
Алексей, тяжело дыша, словно только что совершил подвиг Геракла, пнул ногой кучу грязного белья, разбрасывая носки еще дальше по коридору. Он чувствовал себя героем, защитником угнетенных, совершенно не замечая, как жалко и отвратительно выглядит со стороны. Его лицо лоснилось от пота, глаза блестели пьяным азартом. Он подошел к другу и хлопнул его по спине так, что Виктор пошатнулся.
— Конечно, сообразит, куда она денется, — бросил он, даже не глядя на жену, словно она была пустым местом, мебелью, которая вдруг посмела скрипеть. — А не сообразит — сами справимся. Мы теперь тут власть. Пошли, Витек, на кухню. Там водка стынет. А это… — он пренебрежительно махнул рукой в сторону разбросанных вещей и разорванного пакета, — пусть лежит. Захочет чистоты — уберет. Не переломится. Это ей урок будет, как мужа и его друзей уважать надо.
Мужчины, гремя пакетами и громко обсуждая планы на вечер, ввалились в кухню, словно завоеватели в захваченный город. Вскоре оттуда донесся характерный звук открываемой бутылки, звон стаканов и взрывы грубого, животного смеха. Они праздновали. Праздновали свою «великую победу» над здравым смыслом, над уютом, над женщиной, которая годами строила этот дом по кирпичику, создавая тепло, которое они сейчас с таким наслаждением вымораживали.
Марина осталась стоять в полумраке прихожей одна. Вокруг её ног, словно метастазы, расползались грязные вещи чужого человека, оскверняя её дом. С кухни уже потянуло сигаретным дымом — они закурили прямо там, демонстративно, несмотря на то, что знали: она не выносит табачного запаха в еде.
Но странное дело: слёз не было. Внутри, там, где еще пять минут назад клокотала обида, гнев и боль, теперь образовалась звенящая, ледяная пустота. Словно кто-то выключил рубильник, отвечающий за эмоции. Она смотрела на светлую полоску под дверью кухни, слушала пьяный бред мужа, который сейчас поливал её грязью перед «лучшим другом», и понимала одну простую и страшную вещь: это конец. Не просто ссора, которую можно загладить букетом цветов, не кризис отношений. Это была точка невозврата.
Алексей не просто пустил друга пожить. Он только что, на её глазах, собственноручно разрушил фундамент их брака, растоптал её достоинство и вытер ноги о её заботу ради одобрения этого потного, наглого существа. Он сделал свой выбор. Он выбрал грязь, хаос и пьяный угар. Что ж, если он хочет жить в свинарнике, он его получит.
Марина глубоко вдохнула спертый воздух прихожей, перешагнула через грязную футболку Виктора, стараясь не коснуться её даже краем одежды, и медленно направилась в спальню. В её движениях больше не было суеты. В голове созрел план — холодный и безжалостный, как скальпель хирурга. Время уговоров и компромиссов закончилось навсегда.
Марина закрыла за собой дверь спальни, и этот тихий щелчок прозвучал как выстрел с глушителем. В комнате было темно, лишь свет уличных фонарей пробивался сквозь тюль, рисуя на полу причудливые узоры. Она не включила свет. Ей не нужно было видеть, чтобы найти то, что требовалось. Её руки двигались уверенно и быстро, без единого лишнего жеста, словно она репетировала это сотни раз.
Из недр шкафа-купе был извлечен небольшой, но вместительный чемодан. На дно легли документы: паспорт, свидетельство о праве собственности на квартиру, диплом, папка со счетами. Следом отправилась шкатулка с украшениями — теми, что дарили родители, и теми, что она купила сама. Обручальное кольцо она сняла с пальца медленно, чувствуя, как с кожи сходит несуществующий ожог, и бросила его на тумбочку. Оно звякнуло, подпрыгнуло и замерло — маленький золотой обруч, потерявший всякий смысл.
За стеной продолжался банкет. Слышались тосты «за баб, которые знают свое место», и пьяный смех, похожий на лай гиен. Марина застегнула молнию на чемодане, поправила прическу перед зеркалом, хотя в полумраке отражения почти не было видно, и глубоко вздохнула. Впервые за неделю она дышала полной грудью. Страх исчез. Осталась только брезгливость, с которой смотрят на раздавленного таракана.
Она вышла в коридор, таща за собой чемодан. Колесики мягко прошуршали по ламинату. В дверном проеме кухни показались две фигуры. Алексей сидел, развалившись на стуле и опрокидывая в себя очередную стопку, а Виктор, стоя в одних трусах, ковырял вилкой прямо в сковороде, выуживая куски того самого мяса, из-за которого начался скандал.
— О! Гляди-ка, Лех! — Виктор ткнул вилкой в сторону Марины, роняя кусок жира на пол. — Королева-мать с вещами на выход! Ну что я говорил? Побежала к мамочке жаловаться. Скатертью дорожка!
Алексей с трудом сфокусировал на жене мутный взгляд. Его лицо расплылось в кривой ухмылке.
— Ну и вали, — пробормотал он, махнув рукой так, что едва не сшиб бутылку. — Поплачешь, приползешь. Только я тебя обратно не сразу пущу. Заслужишь сначала. А мы тут с Витьком… мужской клуб устроим. Да, брат?
— Именно, — рыгнул Виктор. — Без бабской истерики.
Марина спокойно поставила чемодан у стены и, не снимая с вешалки плащ, прислонилась к косяку. Она смотрела на них не как на людей, а как на неприятное недоразумение, которое нужно устранить.
— Вы меня неправильно поняли, мальчики, — произнесла она. Голос её был тихим, но в наступившей вдруг тишине прозвучал отчетливо и жестко. — Чемодан здесь для того, чтобы я не споткнулась об него, когда буду выносить мусор. А мусор — это вы.
— Чего? — Алексей нахмурился, пытаясь осознать услышанное. — Ты берега не путай, Марин. Это мой дом. Я тут хозяин. А ты…
— Твой дом? — перебила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Леша, у тебя память от водки совсем отшибло? Эту квартиру мои родители купили мне за три года до нашей свадьбы. Дарственная оформлена на меня. Ты здесь никто. Ты просто прописан, и то временно. А твой друг — вообще никто. Бомж, которого я терпела из жалости.
Алексей попытался встать, но ноги его подвели, и он тяжело плюхнулся обратно на стул. Лицо его начало стремительно бледнеть, сменяя пьяный румянец на серую маску страха. Он вспомнил. Конечно, он знал это, но в своем мирке, где он был «главой семьи», этот факт удобно забывался.
— Ты не посмеешь, — просипел он. — Мы семья… У нас общая жизнь… Ты не можешь выгнать мужа на улицу ночью!
— Могу, — коротко ответила Марина. — И уже сделала. Я вызвала полицию пять минут назад. Сообщила, что в моей квартире находятся двое пьяных мужчин, которые угрожают мне физической расправой и отказываются уходить. Один из них здесь даже не зарегистрирован.
— Ты сдурела?! — взвизгнул Виктор, мгновенно растеряв всю свою напускную вальяжность. Он заметался по кухне, ища свои штаны. — Леха, она ментов вызвала! Это ж пятнадцать суток! У меня условка висит, мне нельзя в отдел!
— Это ваши проблемы, — Марина демонстративно посмотрела на наручные часы. — Наряд будет с минуты на минуту. У вас есть время только на то, чтобы надеть штаны. Хотя можете ехать и так, в «обезьяннике» тепло.
— Марин, ну зачем так? — Алексей вдруг протрезвел. В его глазах появились слезы. Он сполз со стула и, шатаясь, сделал шаг к ней. — Мариш, ну прости дурака. Ну перебрали, с кем не бывает? Витек сейчас уйдет, правда, Вить? Мы все уберем! Я полы помою! Не губи!
Он выглядел жалко. Раздувшийся, потный, пахнущий перегаром и страхом. Марина смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме огромной, всепоглощающей усталости. Как она могла жить с этим человеком? Как могла называть его своей опорой?
— Поздно, Леша, — сказала она равнодушно. — Ключи на стол. Оба комплекта.
В этот момент в дверь настойчиво позвонили. Звонок был резким, требовательным — так звонят люди в форме, которые не любят ждать.
Виктор, путаясь в штанинах грязных джинсов, выругался матом. Алексей замер, словно кролик перед удавом. Марина развернулась и пошла открывать.
Следующие десять минут напоминали плохое кино. Двое крепких полицейских, морщась от запаха, стоящего в квартире, быстро проверили документы. Марина, спокойная и собранная, показала свидетельство о собственности и свой паспорт. Виктора, который пытался качать права и кричать о беспределе, вывели первым, заломив руки за спину. Он упирался и орал что-то про «баб-стерв», пока его не подтолкнули дубинкой к лифту.
Алексею дали пять минут на сборы. Он метался по спальне, запихивая вещи в пакеты, всхлипывая и бросая на жену умоляющие взгляды. Но Марина стояла в дверях кухни, скрестив руки, и наблюдала за ним с ледяным спокойствием надзирателя.
— Мариш, я позвоню завтра? — жалко спросил он, стоя на пороге с пакетами в руках. — Мы поговорим?
— Не звони, — ответила она и протянула руку. — Ключи.
Он дрожащими пальцами снял связку с кольца и положил ей в ладонь. Металл был теплым и влажным от его рук. Марина почувствовала омерзение.
— Иди, Леша. Твой друг ждет тебя внизу, в машине ППС. Не заставляй его скучать. Друг же познается в беде, верно? Вот и познавайте друг друга.
Она захлопнула дверь перед его носом. Щелкнул замок, затем второй, затем ночная задвижка.
В квартире наступила звенящая тишина. Гул в ушах постепенно стихал. Марина медленно сползла по двери на пол, прямо на ламинат. Она сидела в темной прихожей, среди разбросанных грязных носков и ошметков чужой жизни, и слушала, как гудит холодильник на кухне.
Потом она встала, прошла в кухню. Открыла окно настежь, впуская холодный ночной воздух, чтобы выгнать вонь перегара и предательства. Взяла большой черный мешок для мусора — тот самый, новый. И начала методично сгребать со стола остатки их пиршества: бутылки, объедки, грязные салфетки.
Завтра она вызовет клининг. Завтра она поменяет замки. Завтра она подаст на развод. Но это будет завтра. А сейчас она вышвырнула главный мусор из своей жизни. И впервые за много лет в её доме стало по-настоящему чисто…
