Когда судья увидел перед собой симпатичную растерянную девушку с безумным взглядом, он сразу заподозрил, что что-то здесь не чисто: слишком уж она походила на нежную леди из приличного общества. Аккуратная, где-то даже стильная, прическа, чистое платье и нарочито небрежно накинутая шаль, ровная осанка – уж его-то наметанный глаз сразу считывал такие вещи.
Но Нелли Блай не могла позволить себе провалить миссию – ей нужно было попасть в психушку во что бы то ни стало. И это несмотря на то, что она не была до конца уверена, что сможет оттуда выбраться.
Девочка, которая не хотела замуж
Когда шестилетняя Элизабет Кохрейн потеряла отца, ее семья, состоящая из матери и четырнадцати детей, осталась без средств к существованию. Мать в панике вышла замуж второй раз, но новый муж оказался пьяницей и тираном, так что в четырнадцать лет Лизе пришлось выступать в суде свидетелем по делу о разводе матери.
В результате уже в столь юном возрасте девочка пришла к четкому пониманию: брак не гарантирует женщине ни счастья, ни безопасности. В эпоху, когда девушки её круга мечтали о замужестве как о высшей и единственной цели, Элизабет Кохрейн решила стать самостоятельной. Правда, весь диапазон профессий для образованной женщины 1880-х годов умещался в одно слово: учительница.
Она поступила в колледж, но проучилась всего семестр. Деньги кончились, мать переехала в Питтсбург и открыла пансион. Лиза бросила учёбу, чтобы помогать ей. Казалось, судьба захлопнула перед ней все двери, но тут Лиза прочитала одну статью.
Гнев
Публикация в газете «Питтсбург Диспетч» называлась «Для чего нужны девушки?» и утверждала с невозмутимой уверенностью: женщинам не место на работе, они должны сидеть дома и рожать детей. Восемнадцатилетняя Элизабет написала в редакцию письмо, наполненное таким искренним возмущением и яростной убедительностью, что главный редактор не просто его опубликовал – он предложил автору работу.
Так родилась Нелли Блай. Псевдоним придумал редактор, позаимствовав его из популярной песенки. Зарплата ее составляла всего пять долларов в неделю – в наших деньгах около ста пятидесяти долларов, то есть почти ничего. Но девятнадцатилетняя Нелли с головой погрузилась в работу, и при этом она не собиралась писать о модах и светских раутах.
Она сразу взялась за серьёзные темы: карьерные возможности для образованных женщин, разводы, условия труда на фабриках. Для последней серии репортажей Нелли устроилась на фабрику простой работницей. Её статьи так разозлили владельцев предприятий, что те пригрозили отозвать рекламу. Редактор сдался и отправил Нелли освещать балы и цветочные выставки.
Возмущённая, она потребовала настоящих заданий и уехала в Мексику на полгода.
Травка, нищета и побег
Из Мексики Нелли присылала репортажи о жизни простых людей, их обычаях и легендах. Она писала об ужасающей нищете, о страсти к азартным играм, заставляющей бедняков продавать свое последнее имущество. Она описывала, как мексиканские солдаты скручивают в сигареты специальную траву, которая вызывает пятидневное опьянение. Это было одно из первых упоминаний ма рих уаны в западной прессе.
Нелли пришлось спешно покинуть Мексику после гневной статьи о журналисте-диссиденте, брошенном в тюрьму по приказу президента-диктатора, правившего страной тридцать один год, так как над ней нависла угроза ареста. А уже в 1887 году она переехала в Нью-Йорк и несколько месяцев безуспешно искала работу, обивая пороги редакций. Когда отчаяние почти победило, ей дали шанс.
Миссия в сумасшедший дом
Газета «Нью-Йорк Уорлд» не была солидным изданием. Под руководством легендарного Джозефа Пулитцера – того самого, чьим именем назовут престижнейшую журналистскую премию – она разрабатывала формат, который позже окрестят «жёлтой прессой»: скандальные, эпатажные статьи, вызывающие бурные споры.
Редакция предложила Нелли деликатную и рискованную задачу: проникнуть в психиатрическую больницу для женщин на острове Блэквелл (ныне остров Рузвельта), притворившись душевнобольной, и написать репортаж изнутри. Идея не была абсолютно новой – десятью годами ранее журналист из «Нью-Йорк Трибюн» уже проделывал подобное в мужской клинике. Но женская психбольница оставалась закрытой территорией.
В XIX веке психиатрия делала первые неуверенные шаги. Общее понимание, что душевнобольных нужно лечить, а не изгонять из них демонов, уже существовало, но вот действенных методов лечения практически не было. Даже лучшие приюты представляли собой «склады» для неудобных родственников. А государственные клиники, содержавшиеся на благотворительные деньги, превращались в огромные, экономически независимые поместья с огородами, мастерскими и фермами, обнесённые забором вдали от населённых пунктов. Персонал жил внутри, информация не просачивалась наружу.
Женщины оказывались в самом уязвимом положении. По законодательству XIX века замужнюю женщину можно было поместить в психушку по одному лишь заявлению мужа без всякого врачебного освидетельствования. Например, в 1860 году некая Элизабет Паккард поспорила с мужем-священником на теологические темы, и тот упрятал её в психиатрическую больницу на три года. Освободившись через суд, миссис Паккард начала энергичную кампанию за права женщин и душевнобольных, опубликовав три книги. Это случилось за двадцать лет до задания Нелли и наделала шуму, то есть тема была на слуху.
Нелли беспокоили две вещи: сумеет ли она убедительно симулировать безумие и как выберется обратно? Редактор успокоил её насчёт второго пункта, пообещав прислать адвоката. С первым пришлось справляться самой.
Репетиции и спектакль
Представления Нелли о сумасшествии были смутными. Она опиралась на картины художников-романтиков с безумными девами и застывшими взглядами, на театральные постановки. Перед зеркалом она репетировала меланхолию и помутнение рассудка.
Чтобы не оставлять следов, Нелли не стала просить помощи у друзей. Она поселилась в небольшом пансионе для работающих девушек – гостинице, предназначенной для одиноких женщин среднего класса, – и записалась под именем Нелли Браун. С первого дня она начала симулировать безумие настолько, насколько это у неё получалось.
Она отказывалась садиться за стол с другими постоялицами, сидела в углу, уставившись неподвижным взглядом в пустоту. Когда наступала ночь, она не шла в свою комнату и не ложилась спать, не снимала шляпу и перчатки. На вопросы отвечала, что боится: люди вокруг неё сумасшедшие, дом полон ненормальных женщин, которые могут убить её во сне.
Среди постоялиц была медсестра. Она быстро заметила странное поведение новенькой и забила тревогу. Новость разлетелась по пансиону, взбудоражив жильцов. Они потребовали убрать эту ненормальную, потому что теперь уже сами боялись ложиться спать – вдруг это она их убьёт? Хозяйку вынудили вызвать полицию.
Нелли предстала перед судьёй, решавшим её судьбу. Он оказался добрым и внимательным человеком, пожалевшим девушку. Безумие Нелли симулировала более-менее убедительно, но не смогла скрыть главного: она была леди. В ту эпоху опытные граждане считывали социальное положение со всего: лица, манер, речи, и чтобы симулировать принадлежность к другому классу требовались выдающиеся актёрские способности.
Судья сразу понял: эта девушка не из простых, значит, у неё есть семья, и кто-то наверняка её ищет.
«Девушке из приличного общества не место в сумасшедшем доме, она там не выдержит», – важно изрек он, явно демонстрируя понимание реального положения дел в подобных учреждениях.
Нелли испугалась: судья приказал дать объявление в газеты и найти её семью. Пришлось соврать, что она приехала с Кубы, а затем симулировать амнезию – не помнит, как оказалась в Нью-Йорке, не знает, где родные.
В конце концов судья решил временно поместить её в психиатрическую клинику до момента обнаружения ее семьи.
Так Нелли Блай достигла своей непростой цели.
Десять дней в аду
Её отвезли на остров Блэквелл и поместили в женский психиатрический приют. Два врача осмотрели Нелли и признали её абсолютно невменяемой. Спустя несколько дней, поговорив с другими пациентками, она поняла пугающую истину: если человек не буйствует открыто, определить его психическое состояние не может, вероятно, ни один врач на свете.
Среди пациенток Блэквелла Нелли быстро обнаружила женщин, настолько же здравомыслящих, как и она сама. Их истории заставляли волосы вставать дыбом. Несколько иммигранток, плохо говоривших по-английски, были задержаны полицией на улице и не смогли объяснить, кто они. Испуганные и дезориентированные, они показались полицейским сумасшедшими – и оказались здесь. Женщины из беднейших слоёв, возможно не слишком умные или просто глупые, просто не понимали, как и зачем они попали в это место. Одна пациентка думала, что её отправляют в тюрьму за долги, – вместо этого очутилась в сумасшедшем доме.
Впрочем, жизнь в Блэквелле мало отличалась от тюремной.
Душевнобольные по определению считались неспособными адекватно реагировать на происходящее и свидетельствовать за себя. Это открывало ужасающие возможности для произвола со стороны персонала. Медсестры могли делать что угодно, а при попытках пожаловаться они просто говорили врачу, что это болезненный бред. Врачи спускали всё на тормоза, не желая вмешиваться в повседневную жизнь больных.
Нелли поместили в корпус для тихих пациенток, где с людьми обращались относительно гуманно. Их просто-напросто заставляли с шести утра до восьми вечера неподвижно сидеть на жёстких скамьях с прямыми спинками, молчать и ничего не делать. Читать не разрешалось. Заниматься рукоделием тоже. Надо было просто сидеть и тихо себя вести.
В помещении царил страшный холод. Стоял октябрь, а окна держали нараспашку из страха перед инфекциями: старались, чтобы воздух оставался чистым. Нелли постоянно мёрзла. Когда она попыталась пожаловаться, медсёстры отрезали: она находится в благотворительном заведении, дарёному коню в зубы не смотрят, нечего рассчитывать на лучшее. Впрочем, добавили они, среди пациенток периодически случаются пневмонии со смертельным исходом.
Три раза в день женщин водили в столовую и кормили отвратительной пищей, держа впроголодь. Первые дни Нелли вообще не могла есть: овсяная каша на воде без соли, кусок варёного мяса с картошкой на обед. Вилок и ножей не полагалось, поэтому мясо приходилось брать руками и отрывать зубами. Мясо было далеко не первой свежести, если не сказать больше, и это даже не пытались замаскировать, например, какими-нибудь приправками. Нелли отказывалась от еды – и с изумлением обнаружила, что оголодавшие пациентки таскают у неё пищу или вымаливают кусочек.
Раз в неделю всех отправляли мыться. В неотапливаемой комнате женщин по очереди ставили в ванну с водой, которую не меняли, окатывали ледяной водой из ведра и растирали жёсткой щёткой без мыла.
Так «по-доброму» обращались с тихими пациентками.
Буйные
Однажды на прогулке группа Нелли встретила женщин из другого корпуса – буйных. Пятьдесят человек были связаны одной верёвкой, протянутой от пояса к поясу. Сзади к той же верёвке привязали металлическую тележку, на которой ехали две пациентки, не способные ходить самостоятельно. С буйными вообще не церемонились.
Нелли расспрашивала женщин, давно живших в госпитале. Ей рассказали, что одной буйной пациентке при попытке её успокоить выбили глаз, а потом заявили, что он и раньше был выбит. Медикаментозных средств для лечения психических расстройств практически не существовало, кроме лауданума, которым пациенток пичкали лошадиными дозами. Если буйные вели себя неадекватно, их усмиряли физически.
Это касалось даже не очень буйных. Одна из тихих пациенток призналась Нелли:
«За то, что я плачу, медсёстры били меня ручкой от швабры, а потом прыгали на мне и сломали два ребра. Потом связали мне руки и ноги и, накинув на голову простыню, туго обмотали её вокруг горла, чтобы я не могла кричать. А потом поместили меня в ванну, наполненную холодной водой, и держали под водой до тех пор, пока я не потеряла сознание».
Таких признаний Нелли собрала несколько. На её глазах одну из пациенток, у которой случилась истерика, сначала били по щекам, а когда не помогло, начали душить, пока она не обмякла. Потом беднягу отнесли в каптёрку и заперли, чтобы успокоилась.
Попытки пожаловаться на произвол приводили лишь к мести со стороны тех же медсестёр на следующий день.
На десятый день за Нелли приехали из редакции и вызволили из этого филиала ада на земле.
Фурор и реформы
На второй день после возвращения Нелли опубликовала первую часть репортажа. Он вызвал фурор по всей стране. После публикации второй части Верховный суд начал следствие, на котором Нелли выступала свидетельницей. Этот процесс привел к серьёзным изменениям в организации психиатрической помощи штата Нью-Йорк, а Нелли Блай стала знаменитостью.
На следующий год она пришла к редактору с предложением: почему бы не попробовать побить рекорд Филеаса Фога из «Вокруг света за 80 дней»? Многие сомневались в успехе. Сам факт, что девушка без сопровождения самостоятельно путешествует вокруг света по диким странам, казался невиданным и неслыханным. Кроме того, все удивлялись: а как же багаж? Ведь дамы путешествовали с множеством сундуков, платьев: разве это не затормозит её?
Нелли отправилась в путь с двумя маленькими чемоданчиками. И обогнула земной шар за семьдесят два дня, побив рекорд вымышленного героя на восемь дней.
После этого она стала международной знаменитостью, что дало ей огромные преимущества в работе. Она получила доступ к любым людям, которых хотела интервьюировать, и любым местам, которые хотела описать.
Неожиданный поворот
Когда Нелли исполнился тридцать один год, она вышла замуж за семидесятитрёхлетнего миллионера-индустриалиста Роберта Симена. Поклонники затаили дыхание, ожидая очередного трюка. Они были уверены: через несколько дней Нелли объявит, что брак фиктивный, после чего последует сенсационное разоблачение.
Но это был самый обычный брак. Нелли прожила с мужем десять лет в мире и согласии, стала ему незаменимым помощником, когда его здоровье начало ухудшаться. После его смерти она взяла на себя руководство его компанией, начала управлять заводами по производству металлических контейнеров, бидонов, корзин для мусора и бочек. Она получила два патента на усовершенствование продукции и стала одной из ведущих женщин-индустриалистов Соединённых Штатов.
На её фабриках рабочие пользовались невиданными по тем суровым временам льготами: медицинское обслуживание, бесплатная библиотека, специальный тренажёрный зал. Правда, выяснилось, что хорошим бизнесменом Нелли не была. Расходы на социальные блага истощили ее наследство, она приняла несколько недальновидных решений, а некоторые подчинённые воровали из заводской кассы.
Возвращение
В зрелом возрасте она вернулась в журналистику. Делала репортажи с фронтов Первой мировой войны, освещала деятельность суфражисток и борьбу женщин за избирательные права. Работала фактически до самой смерти.
Нелли Блай умерла от пневмонии в пятьдесят семь лет. Она прожила не очень длинную, но невероятно насыщенную жизнь, сделав за неё столько, что хватило бы на три средние жизни.
Она точно была женщиной, которая не знала и не желала знать «свое место», вмешивалась не в свои дела, бралась за неподобающие занятия. Она не боялась наступать на мозоли богатым и знаменитым, и всегда говорила правду.
Она стала легендой, потому что женщины, которые хорошо себя ведут, редко оставляют след в истории.
