— А куда делись горшки с окна? — голос Марины звучал глухо, словно она говорила сквозь вату. Она стояла посреди кухни, все еще в пальто, и смотрела на девственно чистый белый пластик подоконника, где еще утром зеленели ее любимые дендробиумы и фаленопсисы.
Тамара Павловна, грузная женщина с короткими седыми волосами и вечно недовольным складом губ, даже не обернулась от плиты. Она с ожесточением мешала что-то в сковороде, и запах пережаренного лука тяжелым одеялом висел в воздухе, перебивая все остальные запахи дома.
— Выкинула я их, — буднично бросила свекровь, стукнув лопаткой по краю чугуна. — Развели грязищу. Я сегодня стала пыль протировать, а там мошкара вьется. Прямо роем, Марин, роем! Это же антисанитария. Я землю в пакет вытряхнула и в мусоропровод спустила, а сами цветы — туда же, в ведро. Все равно они у тебя дохлые какие-то были, корни наружу торчали. Срамота.
Марина почувствовала, как по спине пробежал холодный, липкий пот. Она медленно перевела взгляд на раковину. Там, в мыльной пене, плавали ее дорогие керамические кашпо, которые она заказывала у мастера полгода назад.
— Вы выбросили цветы? — переспросила она, делая шаг к мусорному ведру. — Это коллекционные орхидеи. У них воздушные корни, они и должны торчать наружу. Какая мошкара? Я вчера их осматривала.
— Ой, не учи меня, — отмахнулась Тамара Павловна, наконец поворачиваясь к невестке. В ее взгляде читалось то привычное, снисходительное презрение, с которым она жила в этой квартире уже четвертую неделю. — Я жизнь прожила, знаю, как за растениями ухаживать. У меня герань на даче — во! А твои палки сухие только место занимали. Горшки я, кстати, помыла. Мне под рассаду укропа пригодятся, а то на балконе места много пропадает.
Марина открыла дверцу шкафчика под мойкой. В мусорном ведре, переломанные пополам, вперемешку с картофельными очистками и мокрой луковой шелухой, лежали мясистые зеленые листья и нежные цветоносы. Один цветок, темно-фиолетовый, с белой каймой, прилип к стенке ведра, словно пытаясь выбраться из этой зловонной могилы.
Внутри что-то оборвалось. Словно лопнула та самая струна, которая звенела от напряжения весь этот бесконечный месяц. Месяц, когда ее трусы перекладывали в другой ящик, потому что «так удобнее». Месяц, когда ее суп выливали в унитаз, потому что он «кислый и пустой». Месяц, когда она была гостем в собственной квартире.
Марина молча захлопнула дверцу шкафа. Звук получился резким, как выстрел.
— Ты чего дверьми хлопаешь? — нахмурилась свекровь, уперев руки в бока. — Нервная какая. Олег придет, я ему скажу, чтоб тебе валерьянки купил. Или лучше к врачу сходи, а то дерганая, как…
Марина не дослушала. Она развернулась на каблуках и быстрым шагом направилась в гостиную, которую Тамара Павловна оккупировала сразу по приезду.
— Эй! Ты куда в обуви поперлась? Я только полы намыла! — заорала вслед свекровь, бросая лопатку и кидаясь в погоню.
Марина ворвалась в комнату. На диване, который они с Олегом покупали для просмотра фильмов, теперь возвышалась гора одежды Тамары Павловны. Халаты, необъятные рейтузы, какие-то вязаные кофты — все это было разбросано так, словно здесь взорвалась лавка секонд-хенда. В углу стоял раскрытый чемодан.
Не говоря ни слова, Марина схватила охапку вещей с дивана и швырнула их в чемодан.
— Ты что творишь?! — Тамара Павловна влетела в комнату, задыхаясь от возмущения и бега. — А ну положи! Не смей трогать мои вещи своими грязными руками!
— Это мои горшки были грязными, — процедила Марина, сгребая с кресла стопку наволочек, которые свекровь привезла с собой, потому что «на вашем белье спать невозможно, оно скользкое». — А это — мусор.
— Психопатка! — взвизгнула Тамара Павловна, пытаясь вырвать из рук невестки свой застиранный халат. — Олег! Где Олег?! Я ему позвоню! Ты у меня попляшешь!
Марина с силой оттолкнула грузную женщину. Адреналин бурлил в крови, делая движения четкими и жесткими. Она не чувствовала ни страха, ни сомнений. Она просто запихивала чужую жизнь обратно в чемодан, утрамбовывая ее коленом. Молния застегнулась с натужным визгом.
— Пошла вон, — тихо сказала Марина, ставя чемодан на колесики.
— Что?! — Тамара Павловна побагровела. — Да как ты смеешь… Да это квартира моего сына!
— Вон отсюда! Я больше не потерплю твоих унижений и ревизий в моих шкафах! Собирай свои манатки и уматывай к себе, старая гадюка!
Марина схватила ручку чемодана и потащила его к выходу. Колесики глухо стучали по ламинату. Свекровь, опешив от такого напора, сначала застыла, а потом, спохватившись, бросилась преграждать путь.
— Не уйду! Не имеешь права! — орала она, пытаясь вцепиться в ручку чемодана.
— Имею! Я здесь прописана, и я плачу ипотеку наравне с твоим сыном! — Марина грубо отпихнула ее плечом, открывая входную дверь. — Выметайся!
Она вытолкала тяжелый чемодан на лестничную площадку. Тамара Павловна, поняв, что ее действительно выгоняют, вцепилась в косяк двери.
— Олежа узнает! Он тебя убьет! — визжала она, брызгая слюной.
Марина, не слушая, уперлась руками ей в спину и с силой, вложив в этот толчок всю свою ярость за погибшие цветы, вытолкнула свекровь из квартиры. Тамара Павловна по инерции пролетела пару метров и чуть не упала на свой чемодан.
В этот момент двери лифта бесшумно разъехались. Из кабины вышел Олег. Он выглядел уставшим после смены, в руках у него был пакет с продуктами. Он замер, увидев раскрасневшуюся жену в дверях и мать, пытающуюся удержать равновесие посреди лестничной площадки.
Тамара Павловна мгновенно сориентировалась. Ее лицо исказила гримаса страдания, она картинно схватилась за сердце.
— Сынок! — завыла она на весь подъезд. — Она меня выгнала! Она меня била! Вещи вышвырнула, как собаке!
Олег медленно перевел взгляд с матери на Марину. Его глаза сузились, лицо окаменело. Он не стал задавать вопросов. Он не спросил, что случилось. Он просто шагнул вперед, отшвырнул пакет с продуктами в угол и рывком поднял чемодан.
— Мама, заходи домой, — ледяным тоном произнес он.
— Олег, она выбросила мои орхидеи… — начала было Марина, но муж перехватил чемодан матери и рявкнул:
— Мама останется! А если тебя что-то не устраивает — дверь там! Мать у меня одна, а таких жен, как ты, может быть сколько угодно!
Он с силой толкнул Марину плечом, освобождая проход для Тамары Павловны, которая, мгновенно забыв про «сердечный приступ», с победной ухмылкой прошествовала обратно в квартиру.
Тяжелая металлическая дверь захлопнулась с глухим, могильным звуком, отрезая Марину от внешнего мира и спасительной прохлады подъезда. Щелкнул замок, и этот звук показался ей лязгом тюремного засова.
Не успела она сделать вдох, как пальцы Олега сомкнулись на ее предплечье чуть выше локтя. Хватка была железной, причиняющей тупую, ноющую боль. Он дернул ее на себя так резко, что Марина едва устояла на ногах, врезавшись плечом в вешалку с одеждой. Сверху на нее посыпались куртки, но Олег даже не обратил на это внимания. Его лицо, обычно спокойное, сейчас исказила гримаса брезгливого бешенства.
— Ты что себе позволяешь, дрянь? — прошипел он ей прямо в лицо, брызгая слюной. — Ты кого выставить решила? Мать? Мою мать?
— Мне больно! Отпусти! — вскрикнула Марина, пытаясь вырвать руку, но Олег лишь сильнее сжал пальцы. Она чувствовала, как под его хваткой наливаются темной кровью будущие синяки.
— Больно ей… — издевательски протянул он, встряхивая ее, как нашкодившего щенка. — А матери каково было на лестнице стоять? С чемоданом? Перед соседями? Ты хоть понимаешь, как ты меня опозорила? Если баба Зина видела, завтра весь дом будет знать, что моя жена — истеричка, выгоняющая пожилого человека на улицу.
Тамара Павловна, уже полностью оправившись от «сердечного приступа», стояла чуть поодаль, поправляя прическу перед зеркалом. В ее позе не было ни капли страха или раскаяния. Она смотрела на невестку с холодным, торжествующим любопытством, словно наблюдала за поркой непослушной крепостной.
— Олежа, не надо так сильно, — елейным голосом произнесла она, но в ее глазах плясали веселые бесята. — У нее просто срыв. Я же говорила, ей лечиться надо. Видишь, глаза бешеные? Кинулась на меня, вещи хватала… Я думала, она меня ударит.
— Она тебя пальцем больше не тронет, мам, — отрезал Олег, не разжимая руки. Он наконец посмотрел Марине в глаза, и от этого взгляда у нее внутри все заледенело. Это смотрел не муж. Это смотрел надзиратель. — Запомни раз и навсегда. В этом доме ты рот открываешь только тогда, когда я разрешу. Эта квартира — моя крепость, а мама — главный человек в этой крепости. Ты здесь живешь, потому что я так решил. И если ты еще раз, слышишь, еще хоть раз косо посмотришь в ее сторону — вылетишь отсюда без трусов.
— Это наша квартира, Олег! — Марина задохнулась от несправедливости, слезы обиды и боли все-таки брызнули из глаз. — Мы платим ипотеку вместе! Моя зарплата уходит на…
— Заткнись! — рявкнул он так, что в прихожей задребезжало стекло в шкафу-купе. — Твои копейки — это на булавки. Основной добытчик здесь я. И я устанавливаю правила. А правило номер один: уважение к матери. Ты не просто извинишься. Ты будешь землю жрать, чтобы заслужить прощение.
Он с силой отшвырнул ее руку. Марина ударилась спиной о стену, потирая пульсирующее плечо. Кожа горела огнем.
— Она выбросила мои цветы… — прошептала Марина, чувствуя, как жалко и беспомощно это звучит. — Мои орхидеи… Олег, они стоили кучу денег, я их два года выращивала…
Олег скривился, словно она сказала какую-то несусветную глупость.
— Цветы? Ты устроила этот цирк из-за горшков с землей? Ты совсем больная? Мать тебе дело сказала — грязь разводишь. Правильно сделала, что выкинула этот гербарий. В доме должен быть порядок, а не оранжерея. Спасибо бы сказала, что она за тебя уборку делает, пока ты на работе штаны просиживаешь.
Тамара Павловна удовлетворенно хмыкнула и, подойдя к своему чемодану, демонстративно громко щелкнула замками.
— Вот именно, сынок. Я же как лучше хотела. А она… Неблагодарная. Ну ничего, я не гордая. Я вещи разберу. Олежа, ты мой чемоданчик в комнату закати, а то спина ломит после таких потрясений.
Олег тут же сменил гнев на милость, подхватил чемодан и бережно, словно хрустальную вазу, повез его в гостиную. У двери он обернулся к жене.
— Чтобы я тебя возле комнаты матери не видел. Даже дышать в ту сторону не смей. А сейчас — марш на кухню. Мама с дороги, перенервничала, я с работы голодный. Накрывай на стол. И постарайся сделать так, чтобы было съедобно, а не как обычно.
— Я не буду готовить, — Марина подняла голову. Ее трясло, но остатки гордости не позволяли ей сейчас же бежать к плите. — Я не прислуга.
Олег медленно опустил ручку чемодана и сделал шаг к ней. Марина инстинктивно вжалась в стену.
— Ты не поняла? — его голос стал тихим и оттого еще более страшным. — Ты сейчас пойдешь на кухню, достанешь продукты и приготовишь нормальный ужин. Быстро. Молча. И с улыбкой. Ты будешь отрабатывать свою выходку, пока мама не решит тебя простить. Считай до трех. Раз…
Марина смотрела на него и не узнавала. Где тот парень, который дарил ей эти самые орхидеи? Его не было. Перед ней стоял чужой, злой мужчина, упивающийся своей властью, поддерживаемый такой же злой женщиной за его спиной.
— Два… — произнес Олег, сжимая кулаки.
Тамара Павловна стояла в дверях гостиной, сложив руки на груди, и наблюдала за сценой с выражением скучающего судьи, который уже вынес смертный приговор, но вынужден соблюдать протокол.
Марина опустила глаза. Сил бороться прямо сейчас, когда плечо горело от боли, а ноги были ватными, у нее не было. Она молча обошла мужа, стараясь не задеть его даже одеждой, и направилась на кухню. Вслед ей донеслось презрительное фырканье свекрови:
— И тапочки мне принеси, Мариночка. А то полы холодные, а ты меня босиком выставила.
Олег ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел жене в спину, контролируя каждое ее движение, убеждаясь, что его воля исполняется беспрекословно. В квартире повисло напряжение, густое и душное, как перед грозой, которая не приносит облегчения, а только ломает деревья.
На кухне стоял тяжелый, душный запах разогретого борща, к которому примешивалась тонкая, едва уловимая нотка гниения — это пахло из мусорного ведра, где лежали останки орхидей. Марина стояла у раковины, сцепив руки в замок так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она смотрела в темное окно, где отражалась сюрреалистичная картина их семейного ужина.
Олег ел агрессивно, жадно. Он не просто черпал суп, он вколачивал ложку в тарелку, и каждый звон металла о фарфор отдавался у Марины в висках, как удар молотка. Тамара Павловна сидела напротив сына, величественная в своей монументальной злобе. Она держала хлеб двумя пальцами, оттопырив мизинец, и жевала медленно, с видом ресторанного критика, которому подали помои.
— Пресновато, — наконец вынесла она вердикт, отодвигая тарелку. — Соли пожалела? Или это теперь мода такая — мужа безвкусной водой кормить? У меня, между прочим, давление, мне нужно нормальное питание, а не эта диетическая бурда.
— Соли на столе не было? — тихо спросила Марина, не оборачиваясь. Ей казалось, что если она повернется, то просто не выдержит вида этих жующих ртов.
— Не огрызайся, — буркнул Олег с набитым ртом, отламывая кусок черного хлеба. — Мать правду говорит. Руки у тебя не из того места растут. Только и умеешь, что деньги транжирить да скандалы закатывать.
— Я не закатывала скандал, — Марина все-таки развернулась. Внутри нее дрожала туго натянутая пружина. — Я защищала свое имущество. Твоя мать уничтожила то, что мне дорого.
Олег перестал жевать. Он медленно положил ложку на стол. В наступившей тишине было слышно, как гудит холодильник. Он посмотрел на жену тяжелым, мутным взглядом, в котором не осталось ничего человеческого — только сытая злоба хозяина, чья собака вдруг посмела зарычать.
— Имущество? — переспросил он вкрадчиво. — Ты про эти веники? Ты серьезно сейчас ставишь на одну доску здоровье моей матери и какие-то гнилые корни?
— Это были живые цветы! — голос Марины предательски дрогнул, но она заставила себя стоять прямо. — Я заказывала их из Азии. Я выхаживала их два года! А она просто взяла и…
— И правильно сделала! — перебила Тамара Павловна, ударив ладонью по столу. — Развела плесень! Я спасала квартиру от заразы! Ты мне спасибо должна сказать, дура набитая, а ты меня на лестницу толкаешь! Олег, ты слышишь, как она со мной разговаривает? Никакого уважения! В наше время невестки свекровям ноги мыли и воду пили, а эта… Царица нашлась!
Олег медленно встал из-за стола. Стул с противным скрежетом проехал по кафелю. Кухня мгновенно стала тесной. Он подошел к Марине вплотную, нависая над ней скалой. От него пахло потом и дешевым табаком.
— Ты, кажется, забыла, кто здесь кто, — произнес он тихо, глядя ей прямо в переносицу. — Ты в этом доме — никто. Ноль. Пустое место. Ты живешь здесь, пока я добрый. Твои цветы, твои тряпки, твое мнение — это все мусор, если оно мешает маме. Ты поняла меня?
— Я тоже человек, Олег, — прошептала Марина, чувствуя, как страх холодной змеей ползет по позвоночнику. — Я твоя жена.
— Жена должна быть покорной, — отрезал он. — А ты — взбесившаяся баба, которая попутала берега. Ты подняла руку на святое. На мать. И за это борщом не откупишься.
Олег отошел на шаг, указывая пальцем на грязный кафельный пол перед стулом Тамары Павловны. Свекровь приосанилась, ее лицо расплылось в предвкушающей улыбке. Она положила пухлую руку с короткими пальцами на край стола, ожидая представления.
— На колени, — скомандовал Олег.
Марина моргнула, не веря своим ушам. Воздух в кухне стал вязким, как кисель.
— Что?
— Ты оглохла? — голос мужа стал жестким, как удар хлыста. — На колени, я сказал! Живо! Ползи к матери и проси прощения. Целуй ей руку и благодари, что она вообще согласилась остаться в одном доме с такой психопаткой.
— Ты бредишь… — Марина попятилась, упираясь бедрами в столешницу кухонного гарнитура. — Я никогда этого не сделаю. Это унижение.
— Унижение — это когда мать родная на коврике в подъезде сидит! — заорал Олег, и его лицо налилось дурной кровью. — А это — воспитание! Я из тебя всю дурь выбью! Считаю до трех! Если ты сейчас же не упадешь в ноги, ты вылетишь отсюда так же, как и стояла. Без копейки, без телефона, в одних тапках.
Тамара Павловна демонстративно протянула руку чуть вперед, словно папский легат, ожидающий поцелуя перстня. В ее глазах не было ни капли жалости, только жадное желание увидеть окончательное падение соперницы.
— Давай, милочка, не упрямься, — проворковала она ядовито. — Гордыня — это грех. Покайся, и, может быть, мы тебя простим. Олежа у меня добрый, отходчивый. Ну же?
Марина смотрела на них — на мужа, превратившегося в тирана, и на свекровь, упивающуюся властью. Это был какой-то сюрреалистичный трибунал, где приговор был вынесен заранее, а суд был лишь фарсом. Взгляд Олега был стеклянным, безумным. Он действительно ждал, что она сейчас рухнет на этот грязный пол.
— Раз! — рявкнул Олег, делая шаг к ней.
Марина вцепилась руками в край столешницы позади себя. Пальцы нащупали холодный камень. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
— Два! — Олег замахнулся, но не ударил, а лишь дернулся, пугая ее, как животное.
— Я не буду, — голос Марины был тихим, но твердым. Это был голос человека, который стоит на краю пропасти и понимает: лучше прыгнуть, чем позволить столкнуть себя в грязь.
— Ах, не будешь? — Олег криво усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. — Значит, ты свой выбор сделала.
Он рванулся к ней, опрокидывая по пути табуретку. Тамара Павловна взвизгнула от восторга и испуга одновременно, но с места не сдвинулась. Начался финал их семейной жизни, и зрители заняли лучшие места.
Олег двигался с пугающей, механической решимостью. Его пальцы, словно стальные клещи, сомкнулись на плече Марины, сминая ткань домашней кофты вместе с кожей. Рывок был такой силы, что она потеряла равновесие, и ее тапочки с противным визгом проскользили по линолеуму. Она не успела ни закричать, ни ударить — все происходило в каком-то вакууме, где воздух стал густым и непригодным для дыхания.
— Пусти! Ты мне руку сломаешь! — хрип вырвался из ее горла вместе с судорожным вдохом. Марина инстинктивно вцепилась свободной рукой в дверной косяк кухни, пытаясь затормозить это унизительное движение, но Олег просто навалился всем телом, сбивая ее захват. Ноготь с хрустом сломался о дерево, оставив на белой эмали неглубокую царапину.
— Ты свой выбор сделала, — прорычал он ей в ухо. От него пахло звериной яростью и тем самым пережаренным луком, которым пропахла вся квартира. — Я тебе, твари, шанс давал. Я тебе, как человеку, предлагал искупить вину. Не захотела? Гордая? Ну так иди гордись на улицу.
Тамара Павловна семенила следом, стараясь не отставать от процессии. Ее лицо, обычно бледное и рыхлое, сейчас покрылось пятнами возбуждения. Она напоминала стервятника, который скачет вокруг умирающей добычи, боясь подойти слишком близко, но жаждая урвать свой кусок.
— Так ее, сынок! Правильно! — подзуживала она, переступая через упавшую с ноги Марины тапку. — Гнать надо поганой метлой! Ишь, барыня! Мать унижать вздумала! Пусть теперь попробует по чужим углам помыкаться, узнает, почем фунт лиха! Ключи! Ключи у нее отбери, Олежа, а то вернется, обворует нас, пока мы спим!
Олег протащил Марину по длинному коридору. Она пыталась упереться ногами в пол, барахталась, как рыба в сети, но весовые категории были слишком разными. Он не бил ее, нет. Он просто выносил ее, как выносят старый, ненужный шкаф, не заботясь о том, что обдирают обои или царапают паркет.
Возле входной двери он резко развернул ее и прижал спиной к стене. Марина ударилась затылком о домофонную трубку, в глазах на секунду потемнело.
— Сумку! — рявкнул Олег, не глядя на нее, а обращаясь к матери. — Тащи ее баул из прихожей. Быстро!
— Сейчас, сыночка, сейчас! — Тамара Павловна с удивительной прытью метнулась к вешалке. Она схватила сумку Марины, с которой та ходила на работу, и, не удержавшись, заглянула внутрь, проверяя, не прихватила ли невестка чего «лишнего». Убедившись, что там только кошелек и косметичка, она сунула сумку сыну.
Марина, глотая слезы боли и бессилия, смотрела на мужа. Это был человек, с которым она спала в одной постели, с которым планировала отпуск, с которым выбирала эти чертовы обои. Теперь перед ней стоял враг. Чужой, ненавидящий, готовый уничтожить ее ради одобрительного кивка своей матери.
— Олег, опомнись… — прошептала она пересохшими губами. — На улице ноябрь. Я в одной кофте. Ты не можешь… Это и мой дом тоже.
— Твой дом там, где тебя терпят! — он швырнул ей сумку прямо в грудь. Марина рефлекторно прижала ее к себе. — А здесь тебя терпеть больше никто не намерен. У меня мама — пожилой человек, ей покой нужен, а не твои истерики и не твои гнилые цветы.
Он щелкнул замками. Звук открывающихся ригелей прозвучал как приговор. Тяжелая дверь распахнулась, впуская в душную, пропитанную ненавистью квартиру холодный сквозняк подъезда.
— Давай, — Олег уперся ладонью ей в плечо. — На выход. И чтоб духу твоего здесь не было. За вещами пришлешь кого-нибудь. Сама явишься — спущу с лестницы уже по-настоящему.
— Не толкай! — крикнула Марина, пытаясь сохранить хоть остатки достоинства. Она сделала шаг назад, на лестничную площадку, чувствуя, как ледяной бетон обжигает босые ступни — вторая тапка слетела еще в коридоре.
— Скатертью дорога! — визгливо крикнула из-за спины сына Тамара Павловна. Она выглядывала из-за его широкой спины, и на ее лице сияла торжествующая, злорадная улыбка победителя. — Ищи себе дурака в другом месте! А мой сын достоин лучшего!
— Ты пожалеешь, Олег, — сказала Марина, глядя мужу прямо в глаза. Ее трясло от холода и шока, но голос вдруг стал спокойным и мертвым. — Ты останешься с ней. И она сожрет тебя так же, как сожрала меня.
Глаза Олега на мгновение дрогнули, но тут же налились прежней свинцовой тяжестью. Мать положила руку ему на плечо, и это прикосновение сработало как команда «фас».
— Пошла вон, — выплюнул он.
Дверь захлопнулась перед ее носом. С грохотом, от которого, казалось, содрогнулись стены. Затем последовал сухой, методичный лязг замков: один оборот, второй, третий. Потом щелкнула задвижка — «ночной сторож», который нельзя открыть снаружи ключом.
Марина осталась стоять на грязном бетоне лестничной площадки. В одной кофте, босиком, прижимая к груди сумку. Тишина подъезда давила на уши. За железной дверью было тихо. Там, в тепле и свете, продолжался семейный ужин. Там сын и мать праздновали победу над врагом, восстановив свою, только им понятную, иерархию.
Где-то внизу хлопнула входная дверь подъезда, и потянуло табачным дымом. Марина медленно сползла по стене вниз, на корточки, поджимая замерзшие пальцы ног. Она не плакала. Слез не было. Было только четкое, звенящее понимание того, что жизнь, которую она строила последние три года, только что была выброшена в мусоропровод вместе с поломанными орхидеями. И спасать из этого мусора было уже нечего…
