— Ты купила отрубной хлеб? Я же говорила, что белый — это клейстер для кишечника, от него только полипы растут и сосуды забиваются.
Голос Варвары Семёновны донесся из кухни вместе с запахом запаренных веников. Алиса, балансируя с тяжелым пакетом в одной руке и ключами в другой, захлопнула входную дверь ногой. В прихожей было подозрительно тихо и пахло не привычным кофе, а какой-то аптечной затхлостью — смесью валерьяны, сушеной пижмы и старого дерева.
— Купила я, купила, — буркнула Алиса, стаскивая кроссовки. — Бородинский.
Она прошла по коридору, чувствуя, как ноет плечо от тяжести пакета. Молоко, десяток яиц, тот самый хлеб и куриное филе. Обычный набор для вторника. Алиса мечтала только об одном: быстро закинуть продукты в холодильник и сесть за работу. До дедлайна по верстке каталога оставалось всего четыре часа, а ей еще нужно было откалибровать цвета на финальных макетах.
Она заглянула в кухню. Свекровь сидела за столом, величественная и прямая, как памятник комсомольской правде. Перед ней дымилась чашка с мутной бурой жижей. Варвара Семёновна аккуратно дула на блюдце, всем своим видом излучая благостное спокойствие человека, который только что спас мир.
— Ты бы руки помыла хозяйственным мылом, Алис, — заметила свекровь, не поднимая глаз. — В магазине поручни трогала, там энергетика тысяч больных людей. И микробы.
Алиса промолчала, привычно пропуская нравоучения мимо ушей, и прошла в комнату, которую они с Павлом гордо именовали «кабинетом». Это был её угол, её святилище. Там, на широком белом столе, стоял её кормилец — огромный, профессиональный графический моноблок, купленный в кредит три месяца назад. Черный, глянцевый, мощный. Её гордость.
Алиса сделала шаг внутрь и замерла. Пакет с продуктами выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком шлепнулся на ламинат. Внутри что-то хрустнуло — кажется, яйца.
Стол был пуст.
Абсолютно, девственно пуст. На белой столешнице сиротливо лежал коврик для мыши и скрученный клубок проводов, грубо выдернутых из розетки. Ни монитора, ни клавиатуры, ни графического планшета. Только тонкий слой пыли там, где еще двадцать минут назад стояла техника стоимостью в двести тысяч рублей.
Алиса моргнула. Картинка не менялась. В голове стало звонко и пусто, как в колоколе. Она медленно повернулась и на ватных ногах пошла обратно в кухню.
— Где он? — спросила она. Голос прозвучал хрипло, чужой.
Варвара Семёновна сделала шумный глоток своего травяного варева и довольно причмокнула.
— Кто, милая? Если ты про Павлика, так он на работе. А если про хлеб, так ты его в коридоре бросила, слышала я, как грохнуло. Не бережешь продукты.
— Компьютер, — Алиса вцепилась в дверной косяк так, что побелели костяшки. — Где. Мой. Компьютер.
Свекровь поставила блюдце на стол. Её лицо приняло выражение снисходительной жалости, с какой врач смотрит на буйного пациента.
— А, этот… Ящик твой, — она махнула рукой в сторону окна. — Убрала я его. И дышать сразу легче стало, ты не чувствуешь? Воздух другой пошел, ионизированный, чистый. А то заходишь в комнату — и прямо гул стоит. Вибрации мертвые.
— Куда убрала? — Алиса почувствовала, как внутри, в районе солнечного сплетения, начинает разрастаться холодный, липкий ужас. — В шкаф? На балкон? Варвара Семёновна, это не тостер, его нельзя просто так таскать!
— На помойку я его убрала, — спокойно, весомо отчеканила свекровь. — Вынесла. Тяжелый, зараза, пришлось волоком тащить до двери, а там уж дворник помог, дай бог ему здоровья.
Мир Алисы покачнулся.
— Что вы сделали?.. — прошептала она, не веря своим ушам.
— Выбросила, говорю. И не смотри на меня так, — Варвара Семёновна нахмурилась и постучала пальцем по столу. — Я для вас же стараюсь. Ты, Алиса, молодая, глупая, не понимаешь. Это облучение! Рентген в чистом виде! Павел домой приходит, уставший, ему отдых нужен, женская ласка, а ты сидишь, уткнулась в этот экран, и волны эти страшные прямо на него идут. На его мужское здоровье! Откуда детям взяться, если вы в радиации живете? Сперматозоиды от этого вай-фая дохнут, как мухи!
— Вы выбросили мой компьютер… — повторила Алиса, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Рабочий. За двести тысяч.
— Ой, не выдумывай, — отмахнулась свекровь. — Какие двести тысяч за кусок пластика? Ему цена — копейка в базарный день. Зато теперь чисто. Я там и тряпочкой прошлась с уксусом, негатив смыла. Вот родится внучок здоровый, спасибо мне скажешь. А работа твоя… Что это за работа — картинки малевать? Женщина должна очаг хранить, а не глаза портить.
Алиса не стала дослушивать про очаг. Страшная догадка пронзила мозг: мусоровоз приезжает во двор ровно в два часа дня. Сейчас было без десяти два.
Она развернулась и рванула к выходу. Споткнулась о валяющийся пакет с продуктами, чуть не упала, но удержалась. Вылетела на лестничную площадку, даже не закрыв дверь квартиры. Лифт, как назло, застрял где-то на верхних этажах. Алиса побежала пешком, перепрыгивая через две ступеньки.
«Только бы успела, только бы он был там, только бы не разбили», — стучало в висках в такт ударам сердца.
Она выскочила из подъезда, хватая ртом холодный осенний воздух. Двор был пуст. Около зеленых мусорных баков, огороженных бетонным заборчиком, кружила пара ворон.
Алиса подбежала к контейнерам.
Пусто.
Она заглянула в первый бак — пакеты с бытовым мусором, коробки из-под пиццы. Заглянула во второй — строительный хлам, старые обои. Она обежала площадку кругом. Ничего. Ни черного глянцевого корпуса, ни клавиатуры. Даже проводов не осталось.
— Нет… — выдохнула она.
Местные собиратели металла и всего, что плохо лежит, работали быстрее любой коммунальной службы. Моноблок, оставленный без присмотра даже на пять минут, в этом районе исчезал мгновенно. Его унесли. Возможно, уже разбили на запчасти за углом, чтобы сдать медь. Или какой-то удачливый прохожий просто закинул его в багажник.
Это был конец. Все проекты, исходники за последние два года, лицензионный софт, портфолио — всё исчезло. Растворилось в «очищенном» воздухе Варвары Семёновны.
Алиса стояла посреди двора, глядя на грязный асфальт. Сзади послышался тяжелый гул — во двор въезжал оранжевый мусоровоз, но ему здесь делать было уже нечего. Самое ценное уже забрали.
Слезы, которые готовы были брызнуть из глаз секунду назад, вдруг высохли. Внутри что-то щелкнуло и перегорело, как предохранитель при скачке напряжения. Страх исчез. Отчаяние исчезло. На их место пришла белая, звенящая ярость. Чистая, как медицинский спирт.
Алиса медленно развернулась к подъезду. Она подняла голову и посмотрела на окна третьего этажа, где за тюлевой занавеской виднелся силуэт женщины, которая считала, что спасла семью от радиации.
— Ну держись, мама, — прошипела Алиса сквозь сжатые зубы. — Сейчас я тебе устрою здоровую атмосферу.
Она пошла обратно. Не бежала. Шла тяжелым, уверенным шагом человека, которому больше нечего терять, потому что самое дорогое у него уже отняли.
Алиса вошла в квартиру, даже не закрыв за собой входную дверь. Сквозняк тут же потянул по коридору, шевеля подол плаща, висящего на вешалке, но ей было плевать. Она перешагнула через растекшуюся лужу из разбитых яиц, которые так и валялись на полу в порванном пакете. Желток ярко выделялся на темном ламинате, напоминая глаз огромного мертвого зверя.
На кухне ничего не изменилось. Варвара Семёновна всё так же восседала за столом, словно королева-мать, принимающая парад планет. Увидев невестку, она лишь недовольно поджала губы.
— Чего дверь нараспашку бросила? — проворчала она, поправляя вязаную шаль на плечах. — Сквозняк же. Я тут легкие лечу парами эвкалипта, а ты мне уличную гарь запускаешь. И где ты бегала? Лицо красное, волосы дыбом… Психическая ты, Алиса. Я Павлу давно говорила: нервы лечить надо, от них все болезни, и бесплодие в том числе.
Алиса подошла к столу вплотную. Она смотрела на свекровь сверху вниз, и в её глазах была такая черная пустота, что любой другой человек на месте Варвары Семёновны уже начал бы пятиться к выходу. Но свекровь была непробиваема в своей святой уверенности.
— Вы выбросили мой компьютер, потому что он облучает вашего будущего внука, которого даже в проекте нет? Это мой рабочий инструмент! Он стоит как ваша почка! Вы решили, что я должна только борщи варить? Я сейчас пойду к вам домой и разобью ваш телевизор, чтобы вы поняли, каково это! Убирайтесь к чёрту!
— Ты как с матерью разговариваешь? — Варвара Семёновна поперхнулась воздухом, её глаза округлились. — Я тебе добро сделала! Я твою ауру почистила! Этот ящик — гроб для души!
— Двести тысяч, — процедила Алиса, опираясь руками о стол. — Плюс заказы. Плюс репутация. Вы только что спустили в унитаз наш бюджет на полгода вперед. Вы понимаете это, вы, «спасительница»?
— Деньги — тлен! — визгливо парировала свекровь, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля, и переходя в наступление. — Здоровье не купишь! Павел мне спасибо скажет! А ты… ты просто ленивая эгоистка, прикрываешься своей «работой», чтобы мужа не обслуживать! Компьютер ей жалко! Железку бездушную!
Взгляд Алисы скользнул по столу и зацепился за предмет гордости Варвары Семёновны. Посередине стола, на кружевной салфетке, стоял тот самый сервиз. Антикварный, немецкий, из тончайшего фарфора, с пастушками и золотой каймой. Свекровь привезла его сегодня утром «в подарок», но с условием: «Пользоваться только по праздникам и мыть только содой, никакой химии, это семейная реликвия, ему сто лет».
В голове Алисы что-то перемкнуло. Щелчок был почти физическим. Если её вещи — мусор, то и чужие ценности — не более чем хлам.
Она медленно протянула руку и взяла за изящную ручку сахарницу. Легкую, почти невесомую.
— Семейная реликвия, говорите? — спросила Алиса с жуткой, кривой усмешкой. — Память?
— А ну поставь! — Варвара Семёновна дернулась, но встать не успела.
Алиса разжала пальцы. Сахарница упала на столешницу. Не на пол, а именно на стол. Но этого хватило. Раздался тонкий, жалобный звон, и крышка с золотой шишечкой раскололась надвое, а от бока отлетел острый треугольный осколок.
— Ты что творишь, дрянь?! — взвизгнула свекровь, вскакивая со стула.
— Очищаю пространство, — мертвым голосом ответила Алиса.
Она схватила чашку. Изящную, расписанную вручную. И с размаху швырнула её в стену, прямо в новенькие моющиеся обои. Фарфор взорвался шрапнелью, осыпав пол белой крошкой.
Варвара Семёновна задохнулась от возмущения. Её лицо пошло красными пятнами.
— Это мейсенский фарфор! Ему цены нет! Ты с ума сошла!
— А моему компьютеру цена была — копейка в базарный день, так? — Алиса схватила заварочный чайник. — Так вот вам базарный день, мама!
Она ударила чайником о край стола. Горячая коричневая жижа плеснула во все стороны — на скатерть, на пол, на халат свекрови. Носик чайника отлетел и покатился по полу.
— Прекрати! Не смей! — Варвара Семёновна, забыв про свой радикулит, коршуном кинулась на невестку. Она вцепилась Алисе в волосы, пытаясь оттащить её от остатков сервиза. — Идиотка! Психопатка! Я милицию вызову!
Боль в корнях волос отрезвила Алису, но не успокоила, а лишь плеснула масла в огонь. Это было нападение. На её территории, после уничтожения её имущества, её еще и били.
Алиса резко развернулась, вырываясь из цепких пальцев свекрови. Адреналин ударил в кровь. Она не думала, не планировала, тело сработало само, на рефлексах.
Её ладонь с коротким, хлестким звуком встретилась со щекой Варвары Семёновны.
Пощечина получилась звонкой, тяжелой. Голова свекрови мотнулась в сторону. Она отшатнулась, наткнулась бедром на угол стола и охнула, хватаясь за щеку. В её глазах застыл непередаваемый шок. Мир, в котором она была неприкосновенным авторитетом, рухнул быстрее, чем фарфоровая чашка.
— Не прикасайтесь ко мне, — прошипела Алиса. Её трясло, грудь ходила ходуном. — Никогда. Больше. Не прикасайтесь.
— Ты… ты меня ударила… — прошептала Варвара Семёновна, глядя на невестку с животным ужасом, смешанным с ненавистью. — Мать мужа… Ударила…
— Я ударила воровку и вандала, — отчеканила Алиса. Она схватила со стола большое блюдо для торта — единственное, что еще оставалось целым, — и с силой швырнула его на пол, прямо под ноги свекрови.
Блюдо разлетелось на сотни мелких осколков, сверкающих в свете лампы, как бриллиантовая пыль.
— Теперь мы квиты. Чистая аура. Никаких вещей, никаких привязанностей. Всё как вы любите.
Варвара Семёновна, прижимая руку к горящей щеке, начала медленно оседать на стул, открывая рот, чтобы издать тот самый ультразвуковой вой, с которого обычно начинались её сердечные приступы. Но Алиса не собиралась её жалеть. Она стояла посреди разгромленной кухни, среди луж чая и битого фарфора, и чувствовала себя палачом, который просто хорошо сделал свою работу.
В прихожей раздался тяжелый топот, и в квартиру, запыхавшись, влетел Павел. Дверь подъезда была распахнута, дверь квартиры — тоже, и это пугало больше всего. Он ожидал увидеть воров, пожар, потоп — что угодно, но не то, что предстало его глазам.
Сделав шаг, он поскользнулся на вязкой желтой жиже. Ботинок проехался по ламинату, размазывая остатки яиц, и Павел едва устоял, схватившись за вешалку.
— Что за… — начал он, но слова застряли в горле.
Из кухни доносились всхлипывания. Не жалобные, а злые, истеричные. Он рванул туда, перешагивая через разбросанные продукты.
Картина на кухне напоминала последствия пьяной драки в портовом кабаке. Пол был усеян белыми осколками фарфора, перемешанными с чайной заваркой и какой-то грязью. Посреди этого хаоса стояла Алиса. Её руки были опущены, плечи расправлены, а взгляд — пустой и страшный, направленный куда-то сквозь стену.
Варвара Семёновна сидела на стуле, прижав ладонь к щеке. Увидев сына, она тут же взвыла, повышая тональность до ультразвука.
— Паша! Сынок! Убийца! Она меня убила! — Свекровь вскочила, протягивая к нему свободную руку, словно тонущий к спасательному кругу. — Ты видишь? Видишь, что эта психопатка сделала? Она меня ударила! По лицу! Родную мать!
Павел замер. Его взгляд метался от красного пятна на щеке матери к бескровному лицу жены.
— Ты ударила маму? — спросил он тихо. Это не укладывалось в голове. Алиса, которая мухи не обидит, Алиса, которая вечно сглаживала углы.
— Она разбила сервиз! — верещала Варвара Семёновна, тыча пальцем в осколки под ногами. — Мейсенский! Подарок! Память о бабушке! Всё вдребезги! В психушку её надо, Паша, срочно звони в скорую, она буйная!
Павел посмотрел на жену. Он ждал оправданий. Ждал, что она заплачет, скажет, что это случайность, что нервы сдали. Но Алиса молчала. Она медленно перевела взгляд на мужа. В её глазах не было раскаяния. Там был холодный расчет калькулятора.
— Иди в комнату, — сказала она ровным, лишенным интонаций голосом.
— Что? — Павел опешил.
— Иди в мой кабинет. Посмотри на стол.
Варвара Семёновна попыталась перехватить внимание сына, дергая его за рукав куртки: — Не ходи туда! Не слушай её! Она сейчас наплетет! Она просто ненавидит меня, ненавидит нас всех! Выгони её, Паша, или я умру прямо здесь! Сердце!
Но Павел, почувствовав неладное в ледяном спокойствии жены, отцепил руку матери от своего локтя. Он развернулся и прошел в комнату.
Две секунды тишины. Потом — быстрые шаги обратно.
Павел вернулся на кухню. Его лицо изменилось. Краска схлынула, губы превратились в тонкую нитку. Он выглядел так, будто его ударили под дых.
— Мама, — произнес он, глядя не на Алису, а на Варвару Семёновну. — Где компьютер?
Свекровь тут же перестала изображать сердечный приступ. Она выпрямилась, поправила сбившуюся шаль и приняла вид оскорбленной добродетели.
— Убрала, — заявила она с вызовом. — И правильно сделала. Скажи спасибо, что я о твоем здоровье пекусь, раз твоя жена только о деньгах думает.
— «Убрала» — это куда? — Павел говорил очень тихо, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике.
— На помойку! — рявкнула Варвара Семёновна, видя, что сын не кидается её жалеть. — Там ему и место! Этот гроб тебя убивал! Ты ходишь бледный, детей нет, всё из-за излучения! Я читала, Паша, я знаю! Это всё волны! Они выжигают мужскую силу!
Павел закрыл глаза. Он сделал глубокий вдох, пытаясь осознать услышанное. Его мать, взрослая женщина с высшим советским образованием, только что призналась, что выбросила технику, на которой Алиса зарабатывала больше, чем он сам.
— Ты хоть понимаешь, сколько он стоил? — спросил Павел, открывая глаза.
— Да плевать мне на деньги! — отмахнулась мать. — Здоровье важнее! Заработаете еще, велика потеря! А вот сервиз… Сервиз она специально разбила, назло! Это антиквариат, Паша! Это история семьи!
— Двести тридцать тысяч, — произнес Павел. Цифра повисла в воздухе. — Мы кредит за него закрыли неделю назад. Там были все проекты Алисы. Заказы на два месяца вперед. Это еще тысяч сто пятьдесят.
Варвара Семёновна на секунду осеклась, но тут же нашла, что ответить: — Не ври матери! Не может этот ящик столько стоить! Вас дурят в магазинах, а вы и рады! И вообще, нечего бабе столько зарабатывать, от этого она борзеет! Вон, руки распускает!
Алиса, которая всё это время стояла неподвижно, вдруг усмехнулась.
— Слышал? — спросила она мужа. — Я борзею. Я плачу половину ипотеки, я покупаю продукты, я терплю её визиты с проверками пыли. А теперь я еще и должна спасибо сказать за то, что меня лишили работы.
Павел смотрел на мать. Он видел её каждый день, но сейчас словно впервые разглядел по-настоящему. Он увидел не заботливую маму, которая печет пирожки, а эгоистичную, глупую женщину, которая в своей фанатичной уверенности разрушила их жизнь. Она стояла среди осколков своего драгоценного фарфора и искренне считала, что разбитая чашка трагичнее, чем уничтоженный труд и потерянные деньги.
— Ты выбросила её компьютер, пока она вышла за хлебом? — уточнил Павел, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.
— Я спасала семью! — взвизгнула Варвара Семёновна. — А она… Она мне пощечину дала! Ты мужик или тряпка? Твою мать ударили! Сделай что-нибудь!
Павел перевел взгляд на осколки сервиза под ногами. Золотая кайма, пастушки, тонкая работа. Красивые вещи. Мертвые вещи.
— Она правильно сделала, — сказал Павел.
Варвара Семёновна поперхнулась. Её рот открылся, но звука не последовало.
— Что?.. — прошептала она.
— Она правильно сделала, что разбила твои чашки, — повторил Павел громче и жестче. — Потому что ты, мама, не понимаешь слов. Ты понимаешь только силу и ущерб. Ты пришла в мой дом. Ты украла вещь моей жены. Ты выбросила наши деньги. Ты нас обокрала.
— Я… Я мать… — пролепетала Варвара Семёновна, пятясь к окну.
— Ты вредитель, — отрезал Павел. — Ты не мать сейчас. Ты человек, который нанес мне убыток в полмиллиона рублей. И ты стоишь тут и ноешь про свои чашки?
Он шагнул к ней. Варвара Семёновна вжалась в подоконник. Она никогда не видела сына таким. У него не дрожали руки, он не кричал. Он смотрел на неё как на врага. Как на чужого, опасного человека, проникшего в квартиру.
— Собирайся, — скомандовал он.
— Куда? Паша, ты что? На ночь глядя? У меня давление!
— Мне плевать на твое давление, — Павел схватил со спинки стула её сумку и швырнул ей в руки. — Вон отсюда. Сейчас же.
— Ты выгоняешь мать? Из-за бабы? Из-за железки? — Свекровь попыталась надавить на жалость, пустив слезу, но Павел был непробиваем.
— Из-за тупости, мама. Из-за непроходимой, агрессивной тупости. Ты сейчас уйдешь, и мы будем считать, сколько ты нам должна. И молись, чтобы Алиса не подала заявление в полицию за кражу и порчу имущества. Потому что я её останавливать не буду.
Алиса молча наблюдала за этой сценой. Внутри у неё было пусто и выжжено, но где-то на самом дне этой пустоты шевельнулось мрачное удовлетворение. Муж не стал мямлить. Муж не стал искать компромиссы. Он выбрал сторону. И это была правильная сторона.
Павел не стал ждать, пока мать соизволит подняться. Он перешагнул через лужу остывающего чая, хрустнув фарфоровой крошкой под подошвой ботинка, и направился в комнату, где последние три дня ночевала Варвара Семёновна.
Свекровь, поняв, что спектакль с сердечным приступом не нашел зрителя, вскочила со стула с резвостью, которой позавидовал бы спринтер. Она бросилась за сыном, на ходу подбирая полы халата.
— Ты что удумал? Не смей трогать мои вещи! — заверещала она, влетая в спальню. — Я никуда не пойду! На ночь глядя! Я мать, я имею право здесь находиться! Это квартира моего сына!
Павел действовал молча и методично, как робот-упаковщик на конвейере. Он открыл шкаф, сгреб в охапку её платья, кофты, знаменитые рейтузы с начесом и просто швырнул всё это в раскрытый зев старого чемодана, стоявшего в углу. Никакого аккуратного складывания. Никакого уважения к нажитому добру.
— Квартира сына закончилась там, где началось вредительство, — глухо ответил он, запихивая сверху пакет с её лекарствами и травами. — Ты лишила нас дохода. Ты уничтожила имущество. Ты здесь больше не гость. Ты — коллекторская проблема.
— Да подавитесь вы своим компьютером! — Варвара Семёновна попыталась выхватить у него из рук стопку белья, но Павел легко оттолкнул её плечом. — Я ради внуков старалась! А эта… эта сухая вобла тебе мозги прополоскала! Приворожила! Ты посмотри на себя, Паша! Ты на мать руку поднимаешь!
— Я тебя пальцем не тронул, — Павел с силой захлопнул крышку чемодана и дернул молнию. Замок заело, он рванул сильнее, и собачка с треском проскочила, зажевав кусок ткани. — Но очень хочу. Поэтому тебе лучше уйти прямо сейчас, пока я действительно не сделал того, за что меня посадят.
Он схватил чемодан за ручку и поволок его в коридор. Колесики подпрыгивали на порожках, издавая противный грохот. Варвара Семёновна бежала следом, осыпая спину сына проклятиями.
— Чтоб у вас детей никогда не было! Чтоб ты всю жизнь на таблетки работал! Иуда! Предатель! Променял мать на эту шалаву компьютерную!
Алиса стояла в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди. Она не вмешивалась. Она смотрела на этот фарс с холодным, почти научным интересом. Ей было важно увидеть это до конца. Увидеть, как рушится миф о «святой маме».
В прихожей Павел швырнул чемодан к входной двери. Затем сорвал с вешалки пальто матери и кинул его ей в лицо.
— Одевайся.
— Не буду! — Варвара Семёновна отбросила пальто. — Вызывай полицию! Пусть они зафиксируют, как ты мать родную на улицу выгоняешь! Я им расскажу, как твоя жена меня избила! У меня щека горит!
Павел подошел к ней вплотную. Он был на голову выше, и сейчас, нависая над ней, он выглядел угрожающе огромным.
— Давай, вызывай, — тихо, но отчетливо произнес он. — Только учти, мама. Как только приедет наряд, Алиса напишет заявление о краже в особо крупном размере. Чек на моноблок у нас сохранился, он в облаке, в телефоне. Там сумма двести тридцать тысяч. Это уголовная статья, мама. Реальный срок. Или условка с гигантским штрафом. Ты готова на старости лет поехать в колонию-поселение? Или продашь свою дачу, чтобы откупиться?
Варвара Семёновна замерла. Слово «дача» подействовало лучше любого успокоительного. Дача была её святыней, её смыслом жизни. Потерять дачу из-за «железки» невестки в её планы не входило.
— Ты… ты не посмеешь, — просипела она, но уверенности в голосе уже не было.
— Посмею, — Павел открыл входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в нагретую скандалом квартиру. — У тебя есть выбор. Либо ты сейчас уходишь и до конца месяца переводишь нам триста тысяч рублей — за компьютер и за простой в работе. Либо мы идем в суд, и тогда приставы опишут твою дачу и гараж отца. Решай.
Свекровь переводила взгляд с сына на невестку. Она искала хоть каплю сочувствия, хоть намек на то, что это блеф. Но видела только две ледяные стены.
— Триста тысяч… — прошептала она, бледнея. — Откуда у меня такие деньги? Я пенсионерка…
— Кредит возьмешь. Почки продашь. Мне всё равно, — отрезал Павел. — Ты распорядилась нашими деньгами, когда вынесла технику на помойку. Теперь мы распоряжаемся твоими активами. Время пошло.
Он взял её пальто с пола и буквально впихнул ей в руки. Затем взял её за локоть — жестко, без церемоний, как берут задержанного, — и вывел на лестничную площадку.
Варвара Семёновна упиралась ногами, но силы были неравны. Она оказалась за порогом, в грязном подъезде, в одном халате и тапочках, прижимая к груди пальто. Чемодан вылетел следом, гулко ударившись о соседскую дверь.
— Будьте вы прокляты! — крикнула она, срываясь на визг. Лицо её перекосило от злобы. — Ноги моей здесь больше не будет! Вы мне не семья! Вы звери!
— Деньги на карту, мама. Срок — месяц, — сказал Павел.
Он посмотрел ей в глаза последний раз. Там не было ни любви, ни жалости. Только калькуляция ущерба.
Павел захлопнул дверь. Щелкнул замок, затем второй, затем ночная задвижка. Три оборота металла, окончательно отрезавшие прошлое.
В квартире повисла тишина. Но это была не та тишина, о которой пишут в романах. Это была тишина после взрыва, когда уши заложило, а пыль еще не осела.
Павел медленно сполз спиной по двери и сел на пол, вытянув ноги. Он закрыл лицо руками. Алиса вышла из кухни. Она все еще слышала, как за дверью Варвара Семёновна возится с чемоданом, надевает пальто и что-то бормочет, спускаясь по лестнице.
Алиса подошла к мужу, но не стала его обнимать. Сейчас это было бы лишним. Она просто села рядом, на грязный пол прихожей, глядя на размазанное пятно от яйца.
— Мы не вернем эти деньги, Паш, — сказала она сухо. — Она скорее удавится, чем продаст дачу.
— Я знаю, — Павел отнял руки от лица. Его глаза были сухими и красными. — Дело не в деньгах.
— А в чем?
— В цене, — он посмотрел на жену тяжелым, взрослым взглядом. — Сегодня я узнал точную цену материнской любви. Она дешевле, чем твоя работа, и дороже, чем мой покой. Но мы хотя бы выставили счет.
Алиса кивнула. Она посмотрела на свои руки — на костяшках правой ссадина, ноготь сломан.
— Чайник жалко, — вдруг сказала она. — Удобный был.
Павел криво усмехнулся.
— Купим новый. И замок сменим завтра же.
Они сидели на полу в разоренной квартире, два человека, которые только что выиграли войну, но потеряли всё, что эту войну спровоцировало. За окном выла сирена, но к ним никто не ехал. Они справились сами. Жестоко, грязно и навсегда…
