— Вы выбросили всю мою еду в мусорное ведро?! Я стояла у плиты три часа! Кто дал вам право распоряжаться на моей кухне?! — Юля не кричала, она, скорее, выплевывала слова, задыхаясь от возмущения и спертого, тяжелого воздуха, повисшего в квартире.
Она стояла над раскрытым мусорным ведром, словно над свежей могилой. Зрелище было жалким и отвратительным. Аккуратные стейки семги, которые она тщательно мариновала в лимонном соке и травах, теперь лежали в куче картофельных очистков, присыпанные влажной гущей спитого дешевого кофе. Фольга, в которой запекались овощи — брокколи, цветная капуста, сладкий перец, — была смята грубой рукой и утоплена в помоях. Весь её труд, все деньги, потраченные на качественные продукты, превратились в зловонную кучу мусора за те сорок минут, что она бегала в аптеку.
Тамара Васильевна даже не обернулась. Она стояла у плиты, занимая собой, казалось, половину шестиметровой кухни. Широкая спина в линялом цветастом халате вздымалась размеренно и уверенно. Свекровь методично помешивала что-то в огромной, побитой жизнью эмалированной кастрюле, которую, видимо, притащила с собой.
— Не визжи, девка, не на базаре, — густой, низкий голос Тамары Васильевны прозвучал пугающе спокойно на фоне Юлиного срыва. — Место нужно было освободить. Холодильник у вас маленький, не резиновый. А мужику нормальная еда нужна, а не этот твой… гербарий.
В кухне стоял невыносимый запах. Это был не аромат домашнего уюта, а агрессивная вонь пережаренного на старом масле лука, вареного сала и лаврового листа. Этот запах въедался в волосы, в одежду, он забивал поры и оседал жирным налетом на свежевымытых фасадах гарнитура. Юля почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она подошла к окну, дернула ручку, но створка не поддалась — с нее была предусмотрительно снята ручка-гребенка.
— Не открывай, сквозняк, — буркнула свекровь, наконец соизволив повернуть голову. Ее лицо, красное от пара и жара плиты, лоснилось. — Борщ должен дойти, настояться. А ты вечно морозишь квартиру, потому и детей нет, всё себе простудила.
— При чем тут дети? — Юля сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Мы договорились с Егором. У него холестерин зашкаливает, врач прописал диету! Рыба и овощи на пару! Вы понимаете, что вы делаете? Вы его убиваете своим жиром!
Тамара Васильевна хмыкнула, с шумом опустила поварешку в кастрюлю, зачерпнула густое, оранжевое варево и с громким прихлебыванием попробовала. Жир стекал по ее подбородку, она вытерла его тыльной стороной ладони.
— Убиваю? Я его вырастила на этом супе. Вон какой лось вымахал, сто десять кило живого веса. А ты его уморить решила. Пришла я, смотрю — в холодильнике шаром покати. Какая-то сухая рыба, трава эта, как для кроликов. Тьфу. Мужик с завода придет, уставший, злой, а ты ему — капусту? Да он ноги протянет с такой кормежки.
— Это семга! — рявкнула Юля, теряя остатки самообладания. Она подскочила к ведру, выхватила смятый кусок фольги, пытаясь хоть что-то спасти, но тут же брезгливо отшвырнула его обратно. Рыба была безнадежно испорчена прокисшим молоком, которое свекровь тоже вылила в ведро. — Она стоит две тысячи рублей! Это наши деньги!
— Деньги — дело наживное, а здоровье одно, — философски заметила Тамара Васильевна, высыпая в кастрюлю добрую горсть соли. — Я вот косточки говяжьи взяла, мозговые, на рынке у знакомого мясника. Жирненькие, наваристые. Сальца добавила, шкварочек. Вот это еда. А то, что ты там накупила — баловство одно. Химия.
Юля смотрела на эту женщину и не узнавала кухню. Всё было чужим. На столешнице валялись грязные очистки, ножи были разбросаны, её любимая разделочная доска из бамбука была вся в красных пятнах от свеклы. Свекровь вела себя здесь не как гость, а как захватчик, который выбил дверь ногой и установил свои порядки.
— Убирайтесь, — тихо сказала Юля. — Забирайте свою кастрюлю и уходите. Я не позволю кормить мужа этими помоями.
Тамара Васильевна медленно повернулась всем корпусом. В её маленьких, глубоко посаженных глазках не было ни страха, ни смущения. Только насмешка и тяжелое, непробиваемое превосходство танка над велосипедом.
— Ты меня гнать вздумала? Из дома сына? — она уперла руки в широкие бока. — Ты, пигалица, тут без году неделя, а я Егорку сорок лет знаю. Я лучше знаю, что у него болит и что ему в брюхо класть. Врач ей сказал… Врачи твои — шарлатаны, им лишь бы таблетками травить. А домашний борщ — он любую хворь лечит.
— Вы слышите себя?! — Юля задыхалась. — Это мой дом! Моя кухня! Я здесь готовку планирую!
— Твой тут только маникюр, и тот облез, — отрезала свекровь. — А кухня — бабье место, тут не планировать надо, а работать. Ты бы, чем орать да глаза пучить, хлеба нарезала. Егор с минуты на минуту будет. И чесночку почисти. Он с чесночком любит.
Юля почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это была стена. Бетонная, глухая стена, о которую можно разбить голову, но не добиться ни звука понимания. Свекровь искренне считала, что спасает сына от голодной смерти. Для неё забота измерялась литрами жира и килокалориями, а мнение невестки было чем-то вроде жужжания назойливого комара.
В кастрюле бурлило, крышка подпрыгивала, выпуская струи пара, пахнущего перекисшей капустой. Этот звук казался Юле адским хохотом. Она смотрела на плиту, заляпанную жирными брызгами, и понимала: ужин уничтожен. Не просто еда — уничтожен её план, её забота, её попытка наладить здоровье мужа.
Внезапно в прихожей лязгнул замок. Тяжелый, уверенный поворот ключа.
— О, кормилец пришел, — расплылась в улыбке Тамара Васильевна, мгновенно меняясь в лице. Из злобной фурии она превратилась в суетливую наседку. — Иди встречай, чего встала как истукан? Или и это за тебя сделать?
Юля не сдвинулась с места. Она стояла посреди грязной, вонючей кухни, глядя на мусорное ведро, в котором гнила её забота. Она слышала, как Егор тяжело топает в коридоре, сбрасывая ботинки, как он шумно втягивает носом воздух.
— О-о-о! — донесся его голос, еще хриплый с улицы. — Вот это запах! Мам, ты здесь? Наконец-то едой пахнет, а то я думал, опять силосом давиться буду!
Юля закрыла глаза. Этот голос мужа прозвучал для неё как приговор.
Егор ввалился в кухню, заполняя собой всё свободное пространство. От него исходил тяжелый запах пота, дешевого дезодоранта и уличной пыли, который мгновенно смешался с густым духом вареного сала. Он даже не посмотрел на Юлю. Его взгляд был прикован к плите, словно там стоял сундук с золотом, а не закопченная кастрюля. Глаза мужа блестели масляным блеском, ноздри раздувались, втягивая воздух. Это был взгляд голодного зверя, почуявшего добычу.
— Егор, посмотри сюда! — Юля шагнула ему наперерез, преграждая путь к столу. Она ткнула пальцем в мусорное ведро, где среди очистков сиротливо белел кусок дорогой рыбы. — Твоя мать выкинула наш ужин! Выкинула две тысячи рублей в помойку! Ты понимаешь, что происходит?
Егор остановился, но лишь на секунду. Он скользнул равнодушным взглядом по ведру, потом перевел тяжелый, раздраженный взор на жену. В этом взгляде не было ни капли сочувствия, только досада на то, что между ним и едой возникла досадная помеха.
— Ну выкинула и выкинула, че ты начинаешь? — буркнул он, оттирая Юлю плечом, словно она была предметом мебели. — Значит, испортилось. Или приготовила так, что есть нельзя. Дай пройти, я жрать хочу как собака, а не твои истерики слушать.
Он грузно опустился на табурет, который жалобно скрипнул под его весом. Тамара Васильевна тут же, словно фокусник, материализовалась рядом с дымящейся тарелкой. Она поставила её перед сыном с такой торжественностью, будто вручала орден.
Борщ выглядел устрашающе. По поверхности плавал сантиметровый слой ярко-оранжевого жира, в котором, как айсберги, дрейфовали крупные куски вареного сала с кожей. От тарелки разило чесноком и пережаренным маслом так сильно, что у Юли заслезились глаза.
Егор схватил ложку. Он не дул, не пробовал осторожно. Он зачерпнул полную ложку жирной жижи, отправил её в рот и громко, с наслаждением втянул в себя содержимое. Звук этого чавканья прозвучал в тишине кухни как пощечина.
— О-о-о… — простонал он, закатывая глаза. По его подбородку потекла оранжевая струйка, которую он тут же подхватил куском черного хлеба. — Вот это вещь! Мам, ну ты даешь. Как в детстве. Прямо душу греет.
Он ел быстро, жадно, почти не пережевывая, запихивая в рот огромные куски хлеба, щедро намазанные горчицей. Юля смотрела на него и чувствовала, как внутри неё умирает уважение к этому человеку. Перед ней сидел не мужчина, с которым она планировала будущее, а какое-то ненасытное существо, управляемое желудком.
— Егор! — её голос стал твердым, жестким. — У тебя гепатоз печени. У тебя давление сто шестьдесят на сто. Кардиолог запретил тебе жирное, жареное и соленое! Ты что, самоубийца? Эта кастрюля — это просто холестериновая бомба!
Егор замер с ложкой у рта. Он медленно прожевал, проглотил и посмотрел на Юлю с откровенной ненавистью.
— Слышь, ты, диетолог хренов, — процедил он, и крошки хлеба вылетели у него изо рта. — Закрой рот и не порти мне аппетит. Врачи твои — дебилы, им лишь бы денег содрать. Мать лучше знает, чем меня кормить. Я на этом супе вырос здоровым лосем, а на твоей траве я ноги протяну через неделю.
— Верно, сынок, верно, — поддакнула Тамара Васильевна, подвигая к нему миску со сметаной. Сметана была такой жирности, что в ней ложка стояла, не шелохнувшись. — Ешь, не слушай её. Она мужика от бабы отличить не может. Ей бы всё козликов травоядных растить. А тебе силы нужны, ты работаешь.
— Наконец-то нормальная еда, — Егор довольно улыбнулся, бухая в борщ огромную ложку сметаны. Жир в тарелке пошел белыми разводами. — А твою стряпню есть невозможно. Рыба эта сухая, овощи безвкусные… Тьфу! Гадость. Учись у матери, пока она жива, бестолочь. А то помрет, так и будешь меня комбикормом пичкать.
Слово «бестолочь» повисло в воздухе. Оно было сказано легко, между делом, между ложкой супа и куском сала. Егор даже не понял, что оскорбил жену. Для него это была констатация факта. В его мире, который сейчас сузился до размеров тарелки, Юля была бесполезным придатком, который только мешает получать удовольствие.
Юля отступила к стене. Её руки дрожали, но не от страха, а от омерзения. Она видела, как Тамара Васильевна победоносно ухмыляется, глядя на жующего сына. Это был их триумф. Свекровь не просто накормила его — она доказала свою власть. Она показала, что может прийти в чужой дом, выбросить чужой труд в помойку, и ей за это ничего не будет. Наоборот, «хозяин» погладит её по голове и попросит добавки.
— Ты серьезно? — спросила Юля тихо. — Я старалась. Я искала рецепты. Я тратила свои деньги. А ты называешь меня бестолочью за то, что я хочу, чтобы ты не сдох от инфаркта в сорок лет?
— Ой, не каркай! — рявкнул Егор, вытирая губы рукавом. — Заладила: инфаркт, инфаркт… Здоровый я мужик! А от твоей рыбы у меня изжога и настроения нет. Мужик должен мясо есть, жир, чтобы энергия была! А ты… — он пренебрежительно махнул рукой с зажатым в ней куском сала. — Ты даже картошку пожарить нормально не можешь, всё у тебя «на пару», всё пресное, как ты сама.
Тамара Васильевна захихикала. Этот мелкий, дребезжащий смешок окончательно добил атмосферу. Они были заодно. Два родных человека, объединенных любовью к жиру и презрением к ней. Юля смотрела на потное лицо мужа, на его расплывшуюся фигуру, на жирные пятна на скатерти, и вдруг поняла: дело не в еде. Дело в том, что её здесь не считают за человека. Она — обслуга, функция, которая сломалась и начала выдавать «неправильный» продукт.
— Добавки, сынок? — ласково спросила свекровь, забирая пустую тарелку.
— Давай, мам. Полную. И мясца побольше зачерпни, — довольно рыгнул Егор.
Юля перевела взгляд на мусорное ведро. Вонь оттуда казалась ей теперь чище и честнее, чем тот запах, что исходил от стола. Внутри неё что-то щелкнуло. Жалость к себе исчезла, уступив место холодной, злой решимости. Она молча подошла к раковине, взяла тряпку, но не для того, чтобы вытирать стол. Она просто сжала её в кулаке, чувствуя, как грязная вода течет по пальцам. Это был конец. Но уходить молча она не собиралась.
Вторая порция плюхнулась в тарелку с тяжелым, влажным звуком, будто кусок сырой глины упал на асфальт. Тамара Васильевна не поскупилась: в этот раз она выловила со дна кастрюли огромную, вываренную до серости мозговую кость, на которой тряслись остатки хрящей и жира.
— Кушай, Егорушка, кушай, — ворковала она, и её голос, мгновение назад грубый и лающий, теперь сочился патокой. — Смотри, как осунулся, кожа да кости. Конечно, на силосе-то сидеть. Она тебя со свету сжить хочет, чтобы квартирку к рукам прибрать, не иначе.
Егор уже не просто ел — он жрал. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, которая врезалась ему в шею, и теперь его волосатая грудь блестела от пота. Он вытирал лоб бумажной салфеткой, комкал её и бросал прямо на стол, рядом с тарелкой, создавая вокруг себя зону отчуждения из мусора и крошек.
— Да уж, мам, ты права, — прочавкал он, обгладывая кость. Жир тек по его пальцам, капал на брюки, но он не обращал внимания. — Дома поесть нечего вечно. Прихожу — пусто. Какие-то контейнеры с брокколи, тьфу. Я мужикам на работе рассказывать стесняюсь, чем жена кормит. Они с меня ржут. У Сереги жена пельмени лепит, пироги печет, а у меня… ресторан для веганов.
Юля стояла у мойки, прислонившись бедром к холодной столешнице. Она слушала и не верила своим ушам. Они говорили о ней в третьем лице, словно она была пустым местом, сломанным тостером, который стоит в углу и не заслуживает участия в беседе.
— Так она сама-то погляди какая, — подхватила Тамара Васильевна, кивнув в сторону Юли жирным подбородком. — Бледная, тощая, как глиста в обмороке. В чем душа держится? Ни груди, ни зада, одни мослы торчат. Разве ж это баба? Баба должна быть в теле, румяная, чтобы взять было за что! А эта… Недоразумение. Оттого и злая такая, что голодная вечно.
— Точно, злая, — поддакнул Егор, отправляя в рот кусок сала. — Вечно всем недовольна. То не так сижу, то не так дышу. «Егор, у тебя одышка», «Егор, померь давление». Задолбала! Я домой прихожу расслабиться, а тут вторая смена — лекции слушать.
— Вот-вот! — торжествующе воскликнула свекровь. Она оперлась локтями о стол, нависая над сыном, создавая с ним единый фронт, монолитную стену из плоти и глупости. — Училку из себя строит. Ты, Егорка, слушай мать. Я жизнь прожила. Мужику баба должна уют создавать, сытость, покой. А если она тебе нервы треплет да куском хлеба попрекает — гнать такую надо в шею. Или воспитывать. Кулаком по столу — и чтоб молчала.
Юля смотрела на мужа. Она вспоминала, как две недели назад они сидели в кабинете врача. Как Егор испуганно кивал, когда доктор показывал ему результаты анализов и говорил о преддиабете и риске тромбоза. Как он сам, своими губами, просил Юлю помочь ему, составить меню, следить за ним. «Я сам не справлюсь, Юль, у меня воли нет, помоги мне», — говорил он тогда, сжимая её руку.
А сейчас этот человек, чью жизнь она пыталась продлить, сидел и поддакивал матери, поливающей грязью её заботу. Он предал их договоренность ради миски дешевого, жирного супа. Он продал её уважение за кусок свинины.
— А знаешь, мам, я ведь тайком шаурму покупаю, пока с работы иду, — доверительно сообщил Егор, понизив голос, но так, чтобы Юля слышала. — Встану за ларьком, сожру по-быстрому, чтобы дома не воняло, и жвачкой заем. Как школьник, честное слово! Дожился! В собственном доме куска колбасы не укусишь, сразу визг: «Вредно, вредно!».
— Бедный ты мой, — всплеснула руками Тамара Васильевна. В её глазах стояли притворные слезы жалости. — Довела мужика! По углам прячется, чтобы поесть! Слышишь ты, кикимора? — она резко развернулась к Юле. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты мужика унижаешь! Ты его мужское достоинство топчешь своей диетой!
— Его мужское достоинство, Тамара Васильевна, висит над ремнем и мешает ему шнурки завязывать, — ледяным тоном произнесла Юля. Внутри у неё выгорели все эмоции, осталась только холодная, звенящая пустота. — И благодаря вашим стараниям оно скоро его совсем задавит.
— Ты как с матерью разговариваешь?! — взревел Егор, ударив ладонью по столу. Ложка подпрыгнула и со звоном упала в пустую тарелку, разбрызгивая оранжевые капли. — Рот закрой! Мать дело говорит! Ты вообще кто такая, чтобы указывать? Приживалка! Я деньги в дом ношу, я и решаю, что мы жрать будем! Не нравится — вали!
— Приживалка? — переспросила Юля очень тихо. — Квартира куплена в ипотеку, которую мы платим пополам. Ремонт на кухне сделан на мою премию. Продукты, которые вы сейчас выкинули, куплены на мои деньги.
— Ой, да не смеши! — отмахнулась Тамара Васильевна. — Какие там твои деньги? Копейки! Мой сын — кормилец! А ты должна в ноги кланяться, что он тебя, бесплодную, терпит. Другой бы давно выгнал и нормальную бабу нашел, хозяйственную, которая борщи варит, а не мозги пудрит.
Егор откинулся на спинку стула, сыто икая. Он смотрел на жену с презрительным прищуром. Ему нравилось это шоу. Ему нравилось, как мать растаптывает Юлю, озвучивая всё то темное и мелочное, что сидело у него внутри, но что он боялся сказать сам. Он чувствовал себя султаном, за которого сражаются две женщины, и выбрал ту, которая кормит вкуснее.
— Учись, Юлька, — лениво бросил он, ковыряя в зубах ногтем. — Мать плохого не посоветует. Видишь, как надо? Тихо, сытно, вкусно. А ты вечно всё усложняешь. Будь проще, и люди к тебе потянутся. А то стоишь тут, как надгробный памятник, аппетит портишь.
Он потянулся к тарелке с хлебом, но промахнулся и смахнул кусок на пол.
— Подними, — приказал он жене, даже не глядя вниз.
Это была точка невозврата. Юля посмотрела на кусок хлеба на грязном полу. Потом на довольную, лоснящуюся морду мужа. Потом на торжествующую ухмылку свекрови.
Вся эта сцена — жирный борщ, вонь, чавканье, унижения — вдруг сложилась в одну простую и страшную картину их будущего. Если она проглотит это сейчас, она будет глотать это всю жизнь. Она превратится в тень, подающую тарелки и стирающую жирные пятна с его рубашек, пока он медленно убивает себя под одобрительное кудахтанье мамочки.
Юля отлепилась от столешницы. Её движения были плавными и точными, как у хирурга перед операцией. Она подошла не к хлебу. Она подошла к мусорному ведру.
— Что, совестно стало? — хохотнула Тамара Васильевна. — Решила прибраться? Давно бы так. Вынеси мусор, а то воняет твоей тухлой рыбой, дышать нечем.
— Сейчас, — сказала Юля. — Сейчас я всё вынесу. Всё лишнее.
Она наклонилась и решительно взялась за ручку ведра. В её глазах не было слез, только жесткий, пугающий блеск. Она подняла ведро, чувствуя его тяжесть, и шагнула к столу.
Движение Юли было плавным и тяжелым, как у маятника, который качнулся в последний раз, чтобы сломать часовой механизм. Она с глухим стуком опустила грязное пластмассовое ведро прямо в центр стола, потеснив тарелку с нарезанным хлебом и солонку. Пластиковое дно прилипло к клеенке.
В кухне повисла тишина — густая, липкая, пахнущая чесноком и бедой. Егор замер с открытым ртом, не донеся ложку до губ. Тамара Васильевна вытаращила глаза, и её лицо пошло багровыми пятнами, сливаясь по цвету с халатом.
— Ты чего творишь, дура? — первым отмер Егор. Его голос дрогнул, срываясь на визг. — Убери это! Сейчас же!
— Зачем? — спокойно спросила Юля. Её голос звучал ровно, без истерических ноток, и это пугало больше всего. — Вы же любите смешивать. Мама пришла, намешала свои порядки с моей жизнью. Ты смешал меня с грязью. Вот, я восстанавливаю баланс.
Она резко, одним рывком перевернула ведро.
Содержимое с влажным, чавкающим звуком вывалилось на стол. Холодная, мокрая масса из картофельных очистков, спитой кофейной гущи, прокисшего молока и кусков дорогой, любовно запеченной семги медленно поползла по клеенке. Кофейная жижа достигла тарелки Егора, смешиваясь с оранжевым жиром борща. Рыбья голова, которую Юля не успела выбросить раньше, теперь смотрела мутным глазом прямо на свекровь.
— Ах ты ж сука! — взвизгнула Тамара Васильевна, отпрыгивая от стола и опрокидывая стул. — Ты что удумала?! На продукты! На стол!
Егор вскочил, отряхиваясь. На его брюках расплывалось темное пятно от кофейной гущи, которая капала со края столешницы.
— Ты больная! — заорал он, брызгая слюной. — Ты психическая! Тебя в дурку надо сдать! Мать, ты видела?! Она же неадекватная!
Юля стояла неподвижно, глядя на этот натюрморт распада. Ей не было страшно. Ей было удивительно легко, словно она только что сбросила с плеч мешок с цементом, который таскала три года.
— Неадекватная? — переспросила она, глядя прямо в глаза мужу. — А жрать, как свинья, и рыгать за столом, пока твою жену унижают — это адекватно? Посмотри на себя, Егор. Тебе тридцать пять, а ты выглядишь на полтинник. У тебя одышка, когда ты шнурки завязываешь. Ты не мужчина, ты — желудок на ножках, который мамочка водит на поводке из сосисок.
— Заткнись! — Егор замахнулся, но ударить не решился. Что-то в взгляде Юли, холодном и пустом, остановило его руку. — Вали отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было!
— Конечно, уйду, — кивнула Юля. — Я не собираюсь смотреть, как ты медленно убиваешь себя, чтобы порадовать маму. Знаете, Тамара Васильевна, вы ведь не сына любите. Вы любите свою власть над ним. Вам плевать, что у него печень отваливается, главное — что он ест из ваших рук и слушает ваш бред. Вы раскармливаете его, как кабана на убой, лишь бы он от вашей юбки не оторвался. Ну так забирайте. Он весь ваш. Вместе с потрохами и холестерином.
— Вон!!! — заревела свекровь, хватаясь за сердце одной рукой, а другой шаря по столу в поисках чего-нибудь тяжелого. — Прокляну! Жизни не будет!
— У меня жизнь только начинается, — усмехнулась Юля. — А у вас здесь — склеп. Вонючий, жирный склеп.
Она увидела ту самую огромную кастрюлю с борщом, стоящую на краю плиты. Источник их гордости. Символ её поражения. Юля поняла, что просто уйти недостаточно. Нужно поставить жирную точку. Такую же жирную, как этот суп.
Она сделала шаг к плите.
— Не смей! — прохрипел Егор, поняв её намерение, но было поздно.
Юля обеими руками схватилась за горячие ручки кастрюли. Она не чувствовала жара. Она резко дернула посудину на себя и в сторону, швыряя её содержимое не на пол, а прямо на середину стола, в ту кучу мусора, которую создала минуту назад.
Тяжелая кастрюля с грохотом ударилась о столешницу. Волна горячего, красного варева выплеснулась вулканом, заливая всё вокруг. Борщ смешался с помоями, создавая чудовищное месиво. Брызги полетели во все стороны — на стены, на занавески, на белую рубашку Егора, на лицо визжащей Тамары Васильевны.
— Жрите! — крикнула Юля, перекрывая их вопли. — Наедайтесь! Это ваш уровень! Вы этого достойны! Приятного аппетита!
Егор стоял, обтекаюший жирной красной жижей, с куском капусты на плече, и хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Тамара Васильевна вытирала лицо подолом халата, размазывая свеклу по щекам, и выла, как сирена гражданской обороны.
Юля не стала ждать продолжения. Она не побежала собирать вещи. Она не стала искать документы или зарядку от телефона. Всё, что было в этой квартире, теперь казалось ей зараженным, пропитанным этой вонью и безнадежностью.
Она развернулась и пошла в прихожую. Сзади доносились проклятия, звон разбиваемой посуды и мат Егора, который поскользнулся на жирном полу и с грохотом рухнул в ту самую лужу, которую так нахваливал.
Юля надела кроссовки, накинула куртку и взяла сумочку. Руки не дрожали. Сердце билось ровно и сильно. Она открыла входную дверь. Из квартиры на лестничную площадку вырвался клуб пара, пахнущего пережаренным луком и скандалом.
Она вышла и захлопнула дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел, отсекающий прошлое. Впереди была пустая улица, свежий вечерний воздух и неизвестность. Но этот воздух был чистым. В нём не было запаха чужого борща и чужой, удушающей любви. Юля сделала глубокий вдох и, не оглядываясь, начала спускаться по лестнице…
