В классе пахло канифолью, потом и старым деревом. Мальчишки у станка стояли босиком на холодном полу, и от страха у некоторых дрожали колени. Не от холода. От него.
Пётр Антонович Пестов вошёл, как входил всегда: без приветствия, без улыбки, с папкой подмышкой и тем взглядом, от которого у двенадцатилетних подростков подгибались ноги быстрее, чем от любого плие. Он положил папку на рояль, обвёл класс глазами, и в этих глазах не было ничего, кроме работы. Никакого умиления. Никакой жалости.
– Первая позиция, – сказал он негромко.
И начался урок, после которого половина мальчиков потом ревела в раздевалке, а другая половина шла к станку завтра, послезавтра и через десять лет, на пути к тем, чьи имена будут писать на афишах от Москвы до Токио.
Год был 1987-й. В Московское академическое хореографическое училище привезли мальчика из Тбилиси. Худенький, с огромными глазами, очень способный. Его звали Коля Цискаридзе. И через два дня Пестов сказал руководству, что этого мальчика надо отчислить.
Родился в 1929 году в семье простой, без всяких театральных корней. Война застала подростком. Голод, холод, эвакуация, очереди за хлебом. В балет он пришёл не потому, что мама водила его в Большой за ручку. В балет он пришёл, потому что увидел однажды спектакль и понял: вот оно. Вот то, ради чего стоит жить.
Его взяли в Пермское хореографическое училище. Учился жёстко, упрямо, до кровавых мозолей. Танцевал потом в труппе Пермского театра, выступал, ездил на гастроли. Но с возрастом понял другое: его настоящее призвание не на сцене. Его настоящее место у станка. С теми, кому одиннадцать, двенадцать, тринадцать. С теми, у кого ещё ничего не закостенело, и из кого можно вылепить артиста.
В 1963 году он пришёл преподавать. Сначала в Перми. Потом в Москве, в МАХУ, в самое сердце русской балетной школы. И остался там почти на полвека.
Как он преподавал, рассказывали разное. Одни говорили, что он деспот. Другие, что он святой. Третьи, что без него их вообще не было бы в профессии.
Все три оценки правда.
Вот один из его учеников, Андрей Уваров, потом скажет в интервью: я три года не понимал, чего он от меня хочет. А на четвёртый год вдруг проснулся утром и понял всё.
Другой ученик, Николай Иванченко, вспоминал, как Пестов мог за один урок не сказать ни слова похвалы. Ни одного. Даже когда ты делал тройной тур и приземлялся в идеальную пятую. Тишина. И только в самом конце, у двери, бросал через плечо:
– Завтра пораньше приходи. До класса.
Это было высшей наградой. Это значило: ты ему интересен. Он готов работать с тобой отдельно.
Но если ты ему был неинтересен, ты это понимал быстро.
И вот тут начинается история про Цискаридзе. Та самая, легендарная.
Коля приехал из Тбилиси совершенно один. Мальчик был талантливый, но домашний, изнеженный. У него были длинные руки, очень выразительная пластика, прекрасная стопа. Всё, что нужно классическому танцовщику. Но он был грузинский ребёнок из интеллигентной семьи, привыкший к ласковому слову, к маминому борщу, к похвале за каждый шаг.
А тут Пестов.
Первый урок Коля отстоял молча. Второй урок начался с того, что Пестов посмотрел на него и сказал:
– Так. Этот мне не нужен.
И всё. Без объяснений. Без подробностей. Не нужен, и точка.
Цискаридзе позже сам рассказывал эту историю много раз. Как он стоял у станка и не понимал. Как он подошёл к Пестову после класса и спросил тихо:
– Пётр Антонович, а почему?
Пестов посмотрел на него сверху вниз и ответил:
– Потому что ты бездарь. У тебя ни ног, ни спины. Иди в драму.
Коля шёл домой пешком через всю Москву и плакал. Дома у него была только тётка, и идти было не к кому. Жаловаться некому. И самое страшное: соглашаться с приговором было нельзя. Потому что если он согласится, всё кончено.
На следующий день он пришёл в класс снова.
И ещё на следующий. И через неделю. И через месяц.
Пестов делал вид, что не замечает его. Он работал с другими. Он подходил к чужим, поправлял чужие позиции, разговаривал с чужими. А Коля стоял у станка и делал всё то же самое, только сам, без учителя.
Это продолжалось почти полгода.
Потом случилось вот что. Однажды Пестов проходил мимо и вдруг остановился. Посмотрел на Колю. Постоял секунды три. И сказал:
– Стопа выше. И таз подбери.
Это были первые слова, которые он сказал Цискаридзе за пять с половиной месяцев.
Коля выпрямился, поправил таз, вытянул стопу так, что чуть не свело судорогой. Пестов кивнул и пошёл дальше.
С этого дня Коля стал его учеником. Уже официально. И с этого дня началась дорога к тому, дабы стать одним из самых известных артистов балета своего поколения.
– Он меня тогда не выгнал, – говорил потом Цискаридзе. – Он меня проверял. Он смотрел, выдержу я или нет. Если бы я ушёл, он был бы прав. А я не ушёл.
Понимаете, в чём фокус? Пестов не был жестоким человеком. Он был педагогом особой школы, той, где ученика проверяют на излом. Не потому, что хочется его сломать. А потому, что профессия балетного артиста сама ломает всех, кто слаб. И лучше пусть сломается у станка в одиннадцать лет, чем на сцене в двадцать пять, когда отступать уже некуда.
Пестов всю жизнь работал не только со звёздными детьми из театральных семей. К нему попадали разные. И в семидесятые, и в восьмидесятые годы в училище привозили детей из совсем непростых судеб. Из детдомов. Из неблагополучных семей. Из тех мест, откуда обычно дорога не в Большой театр идёт.
Один из таких мальчиков, имя которого Пестов всю жизнь хранил при себе, попал в класс почти случайно. Его обнаружил педагог-разведчик где-то под Калугой, в школе-интернате. Худой, дикий, с разбитыми руками. Танцевал на физкультуре так, что у учительницы челюсть отвисла.
Его привезли в Москву. Документов толком не было. Семьи не было. Жил в общежитии училища, на казённом одеяле, в казённой пижаме.
Пестов взял его в свой класс молча. Ни слова не сказал ни себе, ни другим педагогам. Просто стал заниматься.
Этот мальчик потом танцевал в одном из крупнейших европейских театров. Имя его сейчас знают балетные зрители по всей Европе. А начинал он с того, что в первый месяц учёбы воровал из столовой хлеб про запас, потому что не верил, что завтра дадут ещё.
Пестов про этот хлеб знал. Он всё знал. И ни слова не говорил. Только иногда оставлял в раздевалке шарф или пару носков, как бы случайно. Как бы забыл.
Его ученики, которые потом стали знаменитыми, говорили одну и ту же вещь. Слово в слово. Будто сговорились.
– Он научил меня работать.
Это звучит просто. Но в балете это всё. В балете талант без работы – ничто. Гибкость, прыжок, выворотность, всё это даётся одним и не даётся другим, но всё это можно потерять за месяц лени. Удержать же это можно только трудом, ежедневным, упорным, до тошноты.
Пестов умел вложить эту привычку в детей так, что она оставалась с ними на всю жизнь.
В классе у него висели обычные часы. Старые, советские, с круглым циферблатом. Когда урок начинался, он говорил:
– У нас полтора часа.
И всё. Никаких уговоров. Никаких передышек. За полтора часа надо было пройти такой объём, который в других классах растягивали на три занятия. Дети выползали из зала еле живые. Но через месяц они выползать переставали. Через полгода они уставали меньше. Через год они уже могли работать в этом ритме весь день. И это была не выносливость тела. Это была выносливость характера.
Есть один эпизод, который рассказывали ученики разных лет, и каждый утверждал, что это случилось при нём. Видимо, эпизод повторялся.
Мальчик не выполнил какое-то упражнение. Не смог. Пестов остановил класс. Подошёл к нему. Посмотрел.
– Ещё раз.
Мальчик попробовал ещё раз. Не получилось.
– Ещё раз.
Не получилось.
– Ещё.
Класс стоял молча. Двадцать минут один мальчик пытался сделать одно движение. Пот тёк по нему ручьём. Руки тряслись. Ноги уже не слушались.
На двадцать первой попытке движение получилось.
Пестов кивнул и сказал:
– Видишь. Можешь.
И пошёл дальше по классу. А мальчик стоял у станка и плакал. Не от обиды. От счастья.
Пестов почти никогда не хвалил. И за это его особенно ругали. Говорили: разве можно так с детьми? Разве можно ребёнка лишать поощрения? Современная педагогика, психология, всё это требовало другого подхода.
Но у Пестова была своя философия, которую он редко произносил вслух, но которую формулировал так:
– Похвала расслабляет. А расслабленный артист на сцене не нужен.
Он считал, что артист балета должен жить в постоянном внутреннем напряжении. В постоянной готовности. В постоянной неудовлетворённости собой. Потому что как только ты начинаешь думать, что ты уже хорош, ты перестаёшь расти. А балет такая профессия, где остановка равна падению.
Поэтому, если он говорил тебе после класса просто слово неплохо, ты ходил окрылённый три дня. Это было сильнее любой медали.
Под конец жизни Пётр Антонович сильно болел. Сердце. Ноги. Спина, разбитая за пятьдесят лет работы у станка. Он уже почти не показывал движения, только объяснял. Но и этого хватало. Дети, которые приходили к нему в эти последние годы, говорили, что от него по-прежнему шёл ток. Тот самый, который заставлял подтянуться у станка, не наклонять голову, не сутулиться.
Он умер в 2011 году. На похороны пришли его ученики со всего мира. Прилетели из Берлина, из Нью-Йорка, из Токио. Стояли молча, без речей, без громких слов. Просто стояли.
Цискаридзе тогда сказал журналистам:
– Без него русского балета сегодня не было бы.
Это не для красного словца. Это была правда. Потому что Пестов воспитал не одно поколение премьеров и солистов. Он передал им не технику, технике может научить любой грамотный педагог. Он передал им отношение. То самое отношение, без которого балет превращается в физкультуру под музыку.
Я часто думаю об этом человеке, когда читаю современные споры о воспитании. Можно ли требовать с детей? Можно ли быть строгим? Можно ли не хвалить?
И у меня нет однозначного ответа. Потому что Пестов был явлением своего времени, своей школы, своего понимания искусства. Сегодня так уже не работают. Сегодня так уже не имеют права работать.
Но когда я смотрю на сцену Большого театра и вижу там артистов, которые когда-то стояли у его станка двенадцатилетними мальчиками, я понимаю одну вещь. За каждым высоким прыжком, за каждым чистым пируэтом, за каждым выходом, который заставляет зрителя замереть, стоит этот человек. Невидимо. Тихо. Без аплодисментов.
Он научил их не танцевать. Он научил их работать.
А это, может быть, и есть главное, чему вообще может научить педагог.
Что думаете вы? Был бы у вас такой учитель в детстве, выдержали бы вы его? Или ушли бы после второго занятия, как чуть не ушёл маленький мальчик из Тбилиси, который потом стал одним из самых знаменитых танцовщиков своего времени?
