— Ну-ка, посторонись! Дай проход, говорю! Лена, убери этот чертов пуфик, ты не видишь, я с грузом? Не стой как истукан, помоги дверь придержать!
Иван ввалился в прихожую, тяжело дыша и сгибаясь под весом огромного баула, перетянутого черными стяжками. Он с грохотом опустил ношу на грязный от осенней слякоти линолеум, вытер пот со лба рукавом куртки и тут же развернулся, чтобы снова исчезнуть на лестничной клетке. Через минуту он вернулся, волоча за собой картонную коробку размером с небольшую тумбочку, на боку которой красовалась яркая наклейка с изображением японского иероглифа.
Елена стояла в проеме кухни, вытирая руки вафельным полотенцем. В квартире было холодно. Октябрь в этом году выдался промозглым, отопление еще не дали, а старые деревянные рамы, рассохшиеся еще при Брежневе, пропускали уличный воздух так свободно, что занавески в гостиной шевелились сами по себе. Она зябко поежилась, глядя на гору вещей, выросшую в коридоре. От баула резко пахло химической резиной и тальком — запах был густой, тяжелый, он мгновенно перебил аромат жареного лука, доносившийся с кухни.
— Вань, это что? — спросила она, опуская полотенце. Голос был ровным, но внутри уже заворочалось нехорошее предчувствие. То самое, которое возникает, когда видишь, как семейный бюджет превращается в груду ненужного хлама.
— Это, Ленка, новая жизнь! — гаркнул Иван, скидывая ботинки и не глядя отшвыривая их в сторону полки с обувью. — Давай, расчищай плацдарм. Диван к стене двигай, стол вообще выноси в спальню. Мне место нужно. Сейчас накачивать будем, проверять герметичность.
Он подхватил баул, крякнул от натуги и потащил его в единственную большую комнату. Елена пошла за ним. Она смотрела, как муж, сопя и чертыхаясь, развязывает узлы, как из брезентового чехла вываливается серо-зеленая масса плотного ПВХ, похожая на шкуру убитого динозавра.
— Ваня, зачем двигать диван? — она обошла коробку с иероглифом, стараясь не наступить на разбросанные по полу шланги и какой-то ножной насос, похожий на лягушку. — У нас дети через час из сада придут. Тут и так не развернуться. Что происходит?
Иван не слушал. Он был в том состоянии возбужденного транса, которое бывает у мужчин, наконец-то добравшихся до своей игрушки. Он дернул шнур, и серая масса распласталась по полу, заняв сразу половину комнаты. Холодный сквозняк от балконной двери, которую они всю зиму закладывали старыми одеялами, лизнул резину.
— Насос электрический я пока не брал, дорого, — бормотал Иван, ползая на коленях вокруг лодки и вкручивая клапаны. — Ножной пойдет для начала. Ты смотри, какой материал! Пятислойный! Армированный! Ему коряги не страшны, хоть по камням волочи.
Он начал качать. Скрип пружины насоса и шипение входящего воздуха заполнили комнату. Лодка начала оживать, подниматься, расправлять складки, вытесняя из комнаты воздух, мебель и самих хозяев. Это было чудовищно. Посреди их скромной «двушки», где обои отходили от стен из-за сырости, теперь надувалось огромное, хищное судно, предназначенное для покорения волжских просторов, а не для лежания на потертом ковре.
Елена перевела взгляд на коробку с мотором. Потом на еще один пакет, из которого торчали спиннинги в тубусах и коробки с блеснами. В голове щелкнул калькулятор. Она знала цены. Она смотрела эти цены полгода, только не на лодки, а на двухкамерные стеклопакеты с энергосбережением.
Она медленно прошла в спальню, открыла шкаф и сунула руку под стопку постельного белья, в глубину, где лежал конверт из плотной бумаги. Рука нащупала только гладкую простыню. Конверта не было.
Елена вернулась в гостиную. Лодка уже приобрела форму. Иван сидел верхом на баллоне, поглаживая борт ладонью, и его лицо светилось счастьем, которое казалось совершенно неуместным в этой холодной квартире.
— Где деньги, Ваня? — спросила она, глядя ему в затылок.
Иван перестал качать, но не обернулся. Он расправлял какое-то крепление для весла.
— Какие деньги? — буркнул он без особого интереса.
— На окна. Семьдесят тысяч. Мы копили их восемь месяцев. Я откладывала с премий. Твоя мама добавила десять тысяч на день рождения. Где они?
Иван медленно поднялся. Он встал во весь рост, возвышаясь над надувным бортом, упер руки в боки и посмотрел на жену. В его взгляде не было вины. Там было снисходительное раздражение взрослого, которого отвлекли от важного дела какой-то глупостью.
— Я купил лодку с мотором и эхолот! Это моя давняя мечта! Да, это были деньги на замену окон, но окна еще постоят, заклеишь их скотчем на зиму! А рыбалка — это святое! Ты должна понимать мужскую душу, а не пилить меня за каждую копейку! Иди лучше посмотри, какой мотор мощный!
Он шагнул к коробке, пнул ее ногой, демонстрируя надежность упаковки.
— Ваня, ты в своем уме? — тихо спросила Елена. Она чувствовала, как от холода, идущего по полу, у неё начинают стыть пальцы ног, но холод внутри был сильнее. — Какой скотч? У Сережи аденоиды, врач сказал — никакого переохлаждения. Маша прошлую зиму с бронхитом три раза лежала. Из рам дует так, что свечка гаснет на подоконнике. Мы же договорились! Замерщик должен был прийти в субботу!
— Ой, да хватит причитать! — Иван махнул рукой и снова схватился за шланг насоса. — Оденешь детей потеплее, не сахарные, не растают. В шерстяных носках походят, здоровее будут. Закаляться надо, а не в парнике расти. А я на рыбалку поеду с мужиками в выходные. У нас открытие сезона на хищника. Ты понимаешь, что такое щука на пять килограмм? Нет, ты не понимаешь. Тебе лишь бы пластик свой вставить и сидеть как в аквариуме.
Он снова нажал на насос. Пшшш-хррр. Пшшш-хррр.
Лодка заняла уже почти всю комнату. Чтобы пройти к балкону, теперь нужно было перелезать через высокий резиновый борт. Иван с любовью похлопал по надутому сиденью.
— Смотри, красавица какая. Триста восемьдесят длина. Мы на ней с Коляном на острова уйдем, уху сварим. А ты всё о своих рамах. Скучная ты, Ленка. Приземленная.
Елена смотрела на мужа, на его довольную физиономию, на огромную серую тушу лодки, которая вытеснила из их жизни не только мебель, но и здравый смысл. В углу комнаты, у балконной двери, слегка колыхалась тюль, пропуская ледяной октябрьский воздух.
Серый резиновый борт скрипнул под пальцами Ивана. Он уже полностью забрался внутрь лодки, усевшись прямо на дно, застеленное фанерным пайолом, который он с гордостью вставил пару минут назад. Посреди тесной хрущевской гостиной, заставленной старой мебелью, взрослый мужчина сидел в надувной лодке, как ребенок в песочнице, и с блаженной улыбкой крутил в руках пластиковый держатель для спиннинга.
Елена стояла у дверного косяка, скрестив руки на груди. Ей казалось, что температура в комнате упала еще на пару градусов. Сквозняк от балконной двери теперь гулял по ногам еще злее, натыкаясь на огромную резиновую преграду и завихряясь ледяными потоками.
— Ты хоть понимаешь, что ты наделал? — голос Елены дрогнул, но не от слез, а от закипающей ярости. — Ваня, это были последние деньги. Мы в августе даже детям куртки не купили нормальные, потому что каждую копейку в этот конверт клали. Я на работе лишние смены брала. Ты сам отказался от новой зимней резины, говорил: «потерплю, окна важнее». И что теперь?
Иван нахмурился, не отрываясь от созерцания своих сокровищ. Его раздражало, что жена портит такой момент.
— Лен, ну хватит нудеть, а? — он с досадой отбросил держатель на дно лодки. Звук пластика о фанеру вышел резким и гулким. — Что ты заладила: деньги, деньги… Я что, не работаю? Я на заводе горбачусь, имею право раз в пять лет себя порадовать? Ты посмотри на мужиков: у Сани — катер, у Петровича — квадроцикл. А я как лох, с берега удочкой машу. Надоело! Я добытчик в этой семье или кто?
— Добытчик? — Елена шагнула вперед, уперевшись коленом в упругий борт лодки. — Ты не добытчик, Ваня. Ты эгоист. У Сережи хронический тонзиллит. Ты забыл, как мы прошлой зимой скорую вызывали, когда у него температура под сорок была? Врач сказал: «У вас дома сквозняк, утепляйтесь». А ты притащил резиновую посудину вместо тепла для своих же детей!
— Не прикрывайся детьми! — рявкнул Иван, и его лицо мгновенно налилось красным. Он терпеть не мог, когда его тыкали носом в родительские обязанности. — Нормальные у нас дети! Оденешь их потеплее, не сахарные, не растают. Колготки пододенут, свитера. Мы в детстве вообще в валенках дома ходили, и ничего, выросли людьми. А сейчас изнежили всех! Чуть сопля потекла — сразу паника. Закаляться надо! А окна… ну заклеишь бумагой, как раньше делали. Мыло, вода, старые газеты — делов на полчаса. Зато у нас теперь вещь есть! Ликвидная! Лодка — это актив, Ленка, пойми ты своей головой.
Елена смотрела на него и не узнавала. Перед ней сидел чужой человек. Человек, которому мнение пьяных приятелей на рыбалке было важнее, чем здоровье собственного сына и дочери. Он сидел в этой нелепой лодке посреди комнаты, где отклеивались обои, и чувствовал себя капитаном дальнего плавания, адмиралом собственной жизни, наплевав на то, что его «корабль» потопил семейный бюджет.
— Актив… — прошептала она. — Значит, газеты клеить? Мыло с водой? А ты будешь на рыбалке водку жрать с мужиками, пока я буду щели затыкать ватой?
— Не жрать, а культурно отдыхать! — поправил Иван, поднимая палец вверх. — Рыбалка — это святое. Это медитация. Это единение с природой. Тебе не понять, ты дальше своей кухни и сериалов ничего не видишь. Скучная ты баба, Лена. Пила.
Взгляд Елены упал на швейную машинку, стоявшую на тумбочке в углу. Рядом, в открытой шкатулке, блеснул металл. Большие, тяжелые портновские ножницы. Старые, советские, заточенные до бритвенной остроты.
В голове что-то переключилось. Словно лопнула натянутая струна. Обида, копившаяся годами — за его равнодушие, за разбросанные носки, за пьянки по пятницам, за тотальное безденежье, которое он называл «стабильностью» — всё это сжалось в один горячий, пульсирующий ком в груди.
— Не понять, значит? — тихо переспросила она.
Елена метнулась к тумбочке. Её движения были резкими, рваными. Она схватила ножницы, чувствуя холодные кольца на пальцах. Тяжесть инструмента придала ей решимости.
Иван, увидев её маневр, сначала не понял, что происходит. Он думал, она просто психует и хочет уйти в спальню. Но Елена развернулась и с искаженным от ненависти лицом бросилась к лодке.
— Ах ты, тварь! — заорал Иван, осознав её намерение.
— Я тебе устрою рыбалку! — закричала она, замахиваясь. — Я тебе устрою актив! Не будет у нас окон — не будет у тебя и лодки! Пусть всё сдохнет!
Она ударила. Ножницы, нацеленные в серый надутый бок, сверкнули в свете люстры. Удар должен был быть сокрушительным, вспарывающим толстую шкуру ПВХ, превращающим мечту в кусок рваного мусора.
Но Иван оказался быстрее. Рефлексы сработали мгновенно — он защищал своё имущество с такой прытью, с какой никогда не защищал жену от хамов на улице. Он перевалился через борт, чуть не перевернув лодку, и перехватил руку Елены в сантиметре от баллона.
— Сдурела?! — взревел он ей в лицо, брызгая слюной.
Его пальцы стальными тисками сжали её запястье. Елена вскрикнула от боли, но ножницы не выпустила. Она брыкалась, пытаясь вырваться, пытаясь ударить второй рукой, поцарапать, укусить.
— Пусти! — визжала она, теряя человеческий облик. — Я её порежу! Я всё порежу! Ненавижу тебя! Ненавижу твою лодку!
— Угомонись, дура! — Иван с силой выкрутил ей руку. Ножницы со стуком упали на пол.
Он не остановился. Ярость захлестнула его. Как она посмела? Как она посмела поднять руку на его мечту? На то, ради чего он, как ему казалось, страдал на нелюбимой работе? Он толкнул Елену. Она отлетела назад, ударившись спиной о шкаф, и сползла на пол.
Но Иван уже не видел в ней женщину. Он видел врага. Диверсанта, который проник на его территорию. Он подскочил к ней, тяжело дыша, навис сверху огромной, угрожающей тушей.
— Ты совсем берега попутала? — прошипел он, хватая её за плечи и встряхивая так, что голова мотнулась. — Ты на мои деньги рот разеваешь? На мою собственность? Да я тебя…
Елена попыталась пнуть его, но он ловко перехватил её ноги. В его глазах не было жалости. Там был только холодный расчет человека, который решил устранить помеху. Он огляделся по сторонам, и его взгляд упал на моток прочного капронового шнура, который шел в комплекте с якорем.
— Сейчас мы тебя успокоим, — зловеще произнес он. — Раз по-хорошему не понимаешь, будем воспитывать. Посидишь, подумаешь, кто в доме хозяин.
Он рывком поднял её с пола, заломил руки за спину и потащил к тяжелому деревянному стулу, стоявшему у стола. Елена извивалась, хрипела проклятия, но силы были неравны. Иван действовал методично и жестко, как будто вязал не жену, а пойманного браконьера.
Иван затянул узел с профессиональной сноровкой. Капроновый шнур, предназначенный для удержания якоря на бурном течении, врезался в мягкую обивку стула и запястья Елены. Он не стал мудрить, использовал простой, но надежный «штык» — узел, который сам затягивается под нагрузкой. Чем больше дергаешься, тем крепче держит.
— Сиди смирно, — выдохнул он, отступая на шаг и оценивая свою работу. Грудь его тяжело вздымалась, на лбу выступила испарина. — Это для твоего же блага, Лена. Чтобы глупостей не натворила. Остынешь — поговорим. А пока посиди, подумай над своим поведением. Истеричка.
Елена перестала сопротивляться. Силы покинули её так же внезапно, как и нахлынувшая ярость. Она сидела, неестественно выпрямив спину, прижатая к жесткой спинке стула, и чувствовала, как грубый капрон холодит кожу. В голове звенела пустота. Это было не реальностью, это был какой-то дурной сон. Её муж, человек, с которым она делила постель десять лет, только что связал её, как скотину перед убоем, посреди их собственной квартиры.
Иван, убедившись, что узлы держат, прошел на кухню. Послышался хлопок дверцы холодильника, затем звон стекла. Он вернулся с запотевшей бутылкой пива в руке. На его лице уже не было злости — только спокойная, снисходительная уверенность хозяина положения. Он перешагнул через высокий борт лодки и грузно опустился на надувную банку.
Лодка скрипнула, принимая вес капитана.
— Вот так-то лучше, — сказал Иван, срывая крышку с бутылки о край металлического весла. Пивная пена шипящим потоком брызнула на резиновое дно, но он даже не поморщился. — Тишина и покой. Как на утренней зорьке.
Он сделал жадный, долгий глоток, запрокинув голову. Кадык на его шее дергался в такт глоткам. Осушив бутылку наполовину, он с громким выдохом опустил её на пол лодки и потянулся к коробке с эхолотом.
Елена смотрела на него не мигая. Сквозняк от балконной двери теперь бил ей прямо в спину, пробираясь под домашнюю футболку, вызывая крупную дрожь. Но ей было плевать на холод. Её завораживало это зрелище абсолютного, кристально чистого абсурда.
В центре полутемной комнаты, заставленной старой мебелью, её муж сидел в огромной резиновой лодке. Он включил эхолот. Экран прибора загорелся ядовито-зеленым светом, отбрасывая блики на небритое лицо Ивана. Он начал нажимать кнопки, с детским восторгом вслушиваясь в электронный писк.
— Ты только погляди, Ленка, — заговорил он, обращаясь к ней так, словно ничего не произошло, словно она просто сидела рядом на диване. — Четыре луча! Сканирование дна в 3D. Эта штука видит рыбу даже в иле. Я теперь любую яму найду. Саня со своим китайским барахлом обзавидуется. Это тебе не просто удочку закинуть, это высокие технологии. Охота! Понимаешь?
Он взял датчик эхолота — тяжелую пластиковую «грушу» на проводе — и, перевесившись через борт, опустил его на ковер.
— Глубина ноль, — хохотнул он, глядя на экран. — Мель. Надо на фарватер выходить.
Елена молчала. Ей казалось, что если она сейчас заговорит, то просто сойдет с ума. Она видела перед собой не мужа, а чудовище, поглощенное собственным эго. Он не видел её боли, не видел её унижения. Для него она стала просто досадной помехой, которую он временно устранил, как убирают с дороги корягу, чтобы не мешала плыть.
— А ты, Ленка, зря завелась, — продолжал рассуждать Иван, доставая из пакета коробку с воблерами. Он открыл её, и десятки разноцветных пластиковых рыбок с острыми тройниками засверкали в свете люстры. — Ты мыслишь узко. Бытовуха тебя заела. Окна, шторы, простуды… Скучно это. Мужику простор нужен. Воля. Я, может, на этой лодке себя человеком чувствую впервые за год. А ты сразу — ножницами. Нельзя так. Мечту убивать нельзя.
Он выбрал крупный, ярко-кислотный воблер, поднес его к глазам, любуясь игрой света на лакированном боку.
— Вот этот на щуку пойдет. Заглубление до трех метров. Убийца просто. Представь: туман над водой, тишина, только всплески весел… И удар! Спиннинг в дугу, фрикцион визжит! Адреналин такой, что сердце выпрыгивает. А ты мне про сквозняки. Эх, бабы…
Иван вздохнул, сделал еще глоток пива и начал аккуратно перекладывать приманки в специальный органайзер. Он был полностью поглощен процессом. Он раскладывал крючки и грузила с той тщательностью, с которой хирург раскладывает инструменты, совершенно игнорируя тот факт, что в двух метрах от него сидит связанная мать его детей.
Елена почувствовала, как веревка натирает запястья. Пальцы начали неметь. Но физическая боль отступала перед ледяным ужасом осознания. Она поняла, что Иван не шутит. Это не игра, не воспитательный момент. Он действительно считает, что прав. Он искренне верит, что его право на «мужское счастье» весит больше, чем тепло в доме, чем безопасность семьи, чем её человеческое достоинство.
— Ваня, — тихо позвала она. Голос был хриплым, чужим. — Дети скоро придут. Развяжи меня.
Иван даже не поднял головы. Он был занят — распутывал леску на катушке.
— Не придут, — буркнул он. — Я матери позвонил, пока в магазин ходил. Сказал, чтобы забрала их к себе на пару дней. Сказал, мы ремонт затеяли. Так что у нас с тобой медовый месяц. Никто не мешает. Я рыбачу, ты… отдыхаешь. Осознаешь свои ошибки.
Елену словно ледяной водой окатили. Он всё продумал. Он изолировал её. Он создал свой маленький мирок, свою резиновую крепость, где он — царь и бог, а она — пленница, обязанная безмолвно восхищаться его величием.
— Ты больной, — прошептала она. — Ты просто больной ублюдок.
— Не груби, — спокойно отозвался Иван, наматывая леску на шпулю. Характерный треск катушки тррр-тррр в тишине комнаты звучал зловеще. — Грубость женщину не красит. Лучше посмотри, какой ход у подшипников. Плавный, как по маслу. Япония!
Он поднял спиннинг и сделал вид, что делает заброс в сторону телевизора. Удилище со свистом рассекло воздух. Кончик удилища задрожал в сантиметре от пыльного экрана.
— Бам! — сказал Иван, имитируя поклевку. — Есть контакт!
Он начал крутить ручку катушки, вываживая невидимую рыбу из глубин ковролина. Его лицо сияло безумной, фанатичной улыбкой. Он был счастлив. Он был в своей стихии. А Елена смотрела на него и чувствовала, как внутри неё, там, где раньше была любовь, терпение и надежда, рождается что-то темное, холодное и очень тяжелое. Что-то, что было прочнее гранита и острее тех самых ножниц, что валялись теперь под батареей.
Она больше не пыталась освободить руки. Она просто ждала. Ждала, когда пиво сделает свое дело. Ждала, когда усталость возьмет верх. Она превратилась в камень, в часть интерьера, в безмолвного зрителя в этом театре одного актера.
— А окна… — Иван зевнул, откладывая спиннинг. — Окна подождут. Главное — душа, Лена. Душа должна петь.
Он откинулся спиной на мягкий борт лодки, вытянул ноги и закрыл глаза, блаженно улыбаясь. Сквозняк шевелил его редеющие волосы, но ему было тепло. Ему было хорошо.
В квартире повисла тяжелая, липкая тишина, нарушаемая лишь утробным храпом Ивана. Он спал, развалившись на дне своей надувной игрушки, свесив голову на борт так, что щека расплющилась о серый ПВХ. Бутылка из-под пива валялась рядом, в лужице пены. Сквозняк, гуляющий по полу, делал своё дело: руки Елены окончательно онемели, превратившись в ледяные колотушки, но холод, пробирающий до костей, странным образом прояснил сознание.
Елена перестала чувствовать себя жертвой. Страх испарился, вытесненный брезгливым спокойствием. Она начала действовать. Не рывками, не в истерике, а с методичностью механизма. Она поджала ноги и, упираясь пятками в ножки стула, начала раскачивать его, сантиметр за сантиметром сдвигаясь в сторону батареи. Туда, где остались лежать ножницы.
Деревянные ножки скребли по полу, издавая противный звук, но Иван даже не пошевелился — алкоголь и усталость надежно выключили его мозг. Пять минут унизительного шарканья. Еще пять — на то, чтобы неестественно выгнуть спину и нащупать холодный металл онемевшими пальцами.
Когда лезвия наконец сомкнулись на капроновом шнуре, Елена испытала не облегчение, а мрачное удовлетворение. Щелк. Тугой узел ослаб. Она сбросила веревки, как змеиную кожу, и медленно встала. Ноги затекли, колени подгибались, но она заставила себя выпрямиться. Растерла багровые полосы на запястьях, глядя на спящего мужа сверху вниз.
В тусклом свете люстры он казался жалким. Не капитан, не добытчик, а обрюзгший, эгоистичный ребенок, заигравшийся в мужчину.
Елена перехватила ножницы поудобнее. Тяжелые, портновские, цельнометаллические. Ими можно кроить толстое сукно. Или пятислойный армированный ПВХ.
Она подошла к лодке.
— Ну что, Ваня, — прошептала она одними губами. — Порыбачим?
Первый удар она нанесла в носовой баллон. Спокойно, с оттяжкой. Лезвие вошло в тугую резину с чавкающим звуком, и тут же раздался резкий, яростный свист вырывающегося воздуха. Лодка вздрогнула, как живая.
Иван всхрапнул, чмокнул губами, но не проснулся.
Елена обошла «судно» по кругу. Второй удар — в левый борт. Длинный, рваный разрез, от уключины до леера. Воздух бил ей в лицо, пахло резиной и тальком. Лодка начала оседать, терять форму, сморщиваться, словно гигантский проколотый шар. Стенки, еще минуту назад упругие и надежные, превращались в бесформенные тряпки.
Она не остановилась на этом. Взгляд упал на эхолот. Тот самый, с 3D-сканированием, которым Иван так гордился. Елена подняла тяжелую рукоятку ножниц и с размаху опустила её на зеленоватый экран. Хруст пластика и стекла прозвучал сухим выстрелом. Дорогая игрушка погасла навсегда, превратившись в груду микросхем.
Только тогда Иван зашевелился. Меняющаяся геометрия пространства потревожила его сон. Борт, на котором лежала его голова, исчез, превратившись в мягкую складку, и он резко скатился на фанерный пол, ударившись локтем.
— А? Что? — он подскочил, ничего не понимая.
Вокруг него шипело. Мир рушился. Стены его крепости падали, накрывая его тяжелым, вислым материалом. Он попытался опереться рукой о борт, чтобы встать, но рука провалилась в пустоту, запутавшись в сдувшейся резине.
— Лена? — хрипло гаркнул он, шаря глазами по комнате.
Елена стояла прямо перед ним, сжимая ножницы. Она не убегала, не пряталась. Она смотрела на него холодными, пустыми глазами, в которых не осталось ничего, кроме презрения.
— Лодка сдулась, Ваня, — сказала она ровным, безжизненным голосом. — Бракованная, наверное.
Иван наконец сфокусировал взгляд. Он увидел разрезы. Увидел разбитый эхолот. Увидел свою мечту, превращенную в кучу серого мусора посреди комнаты. Осознание приходило к нему медленно, волнами ужаса и неверия.
— Ты… — он задыхался, пытаясь выбраться из складок ПВХ, путаясь ногами в снастях. — Ты что наделала?! Ты убила её! Стерва! Ты знаешь, сколько это стоит?!
Он рванулся к ней, но зацепился ногой за весло и с грохотом рухнул обратно, прямо на осколки эхолота.
— Стоит ровно столько же, сколько наши окна, — отчеканила Елена. — Только окна бы грели детей, а эта резина грела только твое самолюбие. Теперь мы квиты.
— Я тебя прибью! — заорал Иван, багровея и пытаясь подняться на четвереньки. Его лицо исказилось в гримасе бешенства, но в этой ярости уже не было силы. Это была истерика побежденного. — Ты мне жизнь сломала! Я на это год горбатился!
— Ты сломал всё сам, когда привязал меня к стулу, — перебила его Елена. Голос её стал жестким, режущим, как те самые ножницы. — Ты думал, я буду сидеть и смотреть, как ты играешь в капитана, пока наши дети мерзнут? Ты ошибся. Ты купил лодку, Ваня. Поздравляю. Теперь живи в ней.
Она швырнула ножницы на пол. Они звякнули, ударившись о разбитый экран эхолота.
— Чтоб духу твоего здесь не было, когда я вернусь с детьми, — произнесла она, глядя, как он барахтается в останках своего величия. — Забирай свои тряпки, свой мотор, свои блесны. И иди на все четыре стороны. К маме, к друзьям, на реку — мне плевать.
— Да ты никуда не пойдешь! — взревел Иван, наконец встав на ноги посреди руин. — Это моя квартира тоже! Я здесь прописан!
Елена горько усмехнулась. Она подошла к балконной двери, откуда продолжало нещадно дуть, и рывком распахнула её настежь. Ледяной осенний ветер ворвался в комнату, подхватывая пустые пакеты и инструкции от мотора, кружа их по полу. Квартира мгновенно наполнилась холодом улицы.
— Прописан? Ну так живи, — бросила она, выходя в коридор. — Только учти, Ваня: окна я заклеивать не буду. И готовить не буду. И стирать. Для меня ты теперь — пустое место. Такой же ноль, как глубина на твоем эхолоте.
Она надела куртку, взяла сумку и, не оборачиваясь, вышла из квартиры.
Иван остался один. Посреди ледяной комнаты, под завывание ветра, среди груды порезанной резины, которая еще пять минут назад была его гордостью. Он стоял, сжимая кулаки, слушая, как остатки воздуха с жалким свистом покидают баллоны. Сквозняк трепал занавески, и холод, настоящий, собачий холод, начал медленно, но верно пробираться под его одежду, напоминая, что зима будет очень долгой…
