— Я тебе не нанималась в поломойки! У меня маникюр стоит дороже, чем твоя зарплата за неделю! Ты уволил домработницу, чтобы я горбатилась с тряпкой? Да пошел ты со своей экономией! Сам мой этот унитаз, если тебе надо!
Кристина визжала так, что, казалось, зелёная корка косметической глины на её лице сейчас пойдет трещинами, как высохшая земля в пустыне. Она полулежала на велюровом диване, закинув ноги на стеклянный журнальный столик. Пятки в розовых носках покоились прямо на глянцевом журнале, рядом с которым расплывалось жирное пятно от недоеденного круассана.
Дмитрий стоял в дверном проеме, всё ещё держась за ручку входной двери. Запах в квартире стоял спёртый, тяжёлый. Пахло не домом, не уютом, а дешёвой пиццерией, в которой забыли включить вытяжку, смешанной с приторным ароматом каких-то удушливых духов. Он медленно разжал пальцы, отпуская дверную ручку, и сделал шаг внутрь. Ботинок тут же наступил на что-то хрустящее. Дмитрий опустил взгляд: под подошвой его итальянских туфель валялась пластиковая упаковка от суши.
— Ты закончила? — спросил он. Голос звучал глухо, словно он говорил через слой ваты. Усталость после двенадцатичасового рабочего дня навалилась на плечи бетонной плитой, но увиденное не давало права на отдых.
— Нет, не закончила! — Кристина дернула ногой, скидывая журнал на пол. — Ты приходишь домой и сразу начинаешь сверлить меня взглядом. Думаешь, я не вижу? Этот твой взгляд надзирателя. «Ах, Кристина не помыла чашку! Ах, Кристина не пропылесосила!» Да я создана не для этого, Дима! Ты брал меня в жены, а не нанимал в клининговую службу!
Дмитрий прошел вглубь комнаты, стараясь не наступать на разбросанные вещи. На полу валялись джинсы, вывернутые наизнанку, какие-то чеки, пустые пакеты из бутиков. На спинке кресла висел бюстгальтер, словно флаг капитуляции перед бытом. Двухкомнатная квартира, в которую они въехали всего год назад после дорогого ремонта, стремительно превращалась в свалку.
— Я уволил домработницу три дня назад, — произнес Дмитрий, остановившись посреди гостиной. Он расстегнул пуговицу пиджака, чувствуя, как душно в помещении. — Три дня, Кристина. Я просил тебя об одном: поддерживать элементарный порядок. Не генеральная уборка, не мытье окон. Просто убирать за собой мусор и протирать пыль. Ты весь день дома.
— Весь день дома? — она расхохоталась, и этот звук был похож на лай маленькой злой собачонки. — Ты хоть представляешь, сколько времени уходит на уход за собой? Массаж лица, обертывания, укладка. Я должна выглядеть идеально! Для тебя же, между прочим, стараюсь, чтобы тебе не стыдно было с такой женщиной в люди выйти. А ты хочешь, чтобы я этими руками, в которые вложены сотни тысяч, возила грязную тряпку по полу?
Она демонстративно вытянула руку, растопырив пальцы. Длинные, хищные ногти, покрытые сложным дизайном со стразами, сверкнули в свете люстры.
— Я хочу, чтобы ты перестала вести себя как паразит, — Дмитрий произнес это спокойно, без крика, но в его тоне прорезался металл. — Ты называешь это «уходом за собой», а я вижу женщину, которая лежит посреди кучи мусора с грязной головой под маской и орет на мужа, который этот банкет оплачивает. Ты посмотри вокруг. Это не богемный беспорядок, Кристина. Это свинарник.
Он подошел к столу и брезгливо двумя пальцами поднял коробку из-под пиццы. Внутри засохли корки, на картоне виднелись следы плесени.
— Ты даже не вынесла это, — сказал он, глядя ей в глаза. Глаза на зеленом лице злобно сузились. — Ты просто жрала и бросала объедки там же, где спала. Знаешь, сколько стоили услуги клининга в прошлом месяце? Сорок тысяч. Потому что они приезжали сюда через день, разгребать вот это всё. Я решил, что хватит.
— Жмот! — выплюнула она. — Ты просто жалкий жмот. Зарабатываешь миллионы, а на жене экономишь копейки. Тебе просто нравится меня унижать. Нравится видеть, как я должна унижаться до уровня обслуги.
Дмитрий швырнул коробку обратно на стол. Звук удара картона о стекло заставил Кристину вздрогнуть, но она тут же вернула себе вызывающий вид.
— Я не экономлю, — жестко отрезал он. — Я плачу за ипотеку, я плачу за твою машину, за твои салоны, за твои шмотки, которые валяются под ногами. Но я не собираюсь платить за твою лень. Если ты считаешь, что королевам не пристало убирать за собой дерьмо, то у меня для тебя плохие новости. Королев тут нет. Есть только мы. И грязь.
Он развернулся и быстрым шагом направился в ванную комнату.
— Куда ты пошел? Я с тобой разговариваю! — крикнула ему в спину Кристина, но вставать с дивана не стала.
В ванной Дмитрий включил воду. Шум струи, бьющей в дно пластикового ведра, на секунду заглушил гул в голове. Он смотрел на свое отражение в зеркале: усталое лицо, залегли тени под глазами, идеально вывязанный галстук, который сейчас казался удавкой. Он насыпал в ведро какой-то порошок, даже не глядя на название. Вода вспенилась, стала мутной и серой.
Он выключил кран, подхватил тяжелое ведро за ручку и вернулся в гостиную. Вода плескалась, оставляя мокрые следы на паркете, но Дмитрию было всё равно. Он подошел к дивану и с громким стуком поставил ведро прямо перед носом жены, на тот самый ковер, который она так любила выбирать в каталогах.
— Вот, — сказал он, бросая рядом серую половую тряпку. Она шлепнулась влажным комком, брызнув парой капель на её халат. — Инструмент для маникюра. Вставай. Ты сейчас будешь убирать. Не завтра, не «потом». Сейчас.
Кристина смотрела на серую, мокрую тряпку у своих ног так, словно это была дохлая крыса, которую муж принёс в зубах вместо добычи. Секунда, другая — и пружина внутри неё разжалась. Она рывком вскочила с дивана, да так резко, что глиняная маска на лице пошла глубокими трещинами, превращая её в подобие античной статуи, которую только что выкопали из грязи.
— Ты решил меня воспитать? — её голос был тихим, змеиным, но в нём вибрировала такая ярость, что воздух в комнате, казалось, наэлектризовался. — Ты, офисный планктон, возомнил себя Макаренко?
Она пнула тряпку носком. Грязные брызги полетели на светлые обои, но Кристина даже не посмотрела туда. Она шагнула к Дмитрию, не обращая внимания на то, что её шелковый халат распахнулся, обнажая кружевное белье, которое стоило как половина того самого дивана. Сейчас это не имело значения. Сейчас она защищала свою территорию, своё право быть бесполезным, но красивым паразитом.
— Посмотри на меня, Дима, — она ткнула себя пальцем в грудь, оставляя на коже белый след от ногтя. — Я — не посудомойка. Я — не уборщица. Я — женщина, на которую оборачиваются. Я — твой статус. Твои партнеры завидуют тебе, когда видят меня рядом. Ты платишь не за чистые полы, идиот! Ты платишь за возможность обладать мной. За то, чтобы этот бриллиант сиял, а не валялся в пыли!
Дмитрий стоял неподвижно, сложив руки на груди. Вода с его ботинок растекалась по паркету, но он не отводил взгляда от жены. Его молчание, полное холодного презрения, бесило её больше, чем любые крики.
— Ты думаешь, я буду портить свои руки этой химией? — Кристина растопырила пальцы перед его носом, почти касаясь ногтями его лица. — Один мой ноготь стоит дороже, чем весь твой гардероб за месяц! А ты мне суешь ведро? Ты уволил прислугу, чтобы сэкономить? Да ты просто жалок! Мелочный, скупой неудачник, который не может обеспечить своей женщине достойный быт!
Она ходила вокруг ведра, как хищник вокруг капкана. В её голове не укладывалось, как он посмел нарушить негласный договор: она украшает его жизнь, а он решает все проблемы.
— Я создана для любви, Дима! Для роскоши! Для Мальдив и ресторанов! А не для того, чтобы ползать на коленях и оттирать твои следы! — взвизгнула она, сорвавшись на фальцет. — Если ты не можешь нанять домработницу, значит, ты не мужик. Ты — банкрот. Моральный и финансовый импотент!
Дмитрий всё так же молчал. Он лишь слегка приподнял бровь, и этот едва заметный жест стал последней каплей. Кристину накрыло волной слепой, горячей ярости. Ей захотелось стереть это выражение превосходства с его лица, уничтожить его спокойствие, заставить его почувствовать себя таким же униженным, какой сейчас чувствовала себя она.
Она резко наклонилась. Движение было быстрым, животным. Пальцы с дорогим маникюром вцепились в пластиковую ручку ведра. Вода внутри плеснула, переливаясь через край.
— Хочешь чистоты? — прошипела она. — Получай!
С утробным рыком, не жалея сил, она рванула ведро вверх и вперед.
Тяжелая волна мутной, мыльной, серой жижи выплеснулась широким веером. Она ударила Дмитрия прямо в грудь, заливая дорогой темно-синий пиджак, белоснежную сорочку и шелковый галстук. Вода была холодной и грязной. Брызги полетели в лицо, попали в глаза, потекли по щекам, смешиваясь с потом трудового дня.
Ведро с грохотом упало на пол, покатилось, расплескивая остатки пены. В комнате повисла тяжелая, липкая пауза. Слышно было только, как капает вода с лацканов пиджака Дмитрия на испорченный паркет: кап, кап, кап.
Дмитрий стоял, мокрый с головы до ног. Его одежда, визитная карточка успешного человека, превратилась в жалкую, промокшую тряпку. От него пахло дешевым моющим средством «Ландыш», тем самым, которое он сам же и купил в спешке. Вода стекала за шиворот, холодила спину, но он даже не вздрогнул. Он просто медленно провел ладонью по лицу, стирая грязную воду с глаз.
Кристина стояла напротив, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, ноздри раздувались. На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг — она осознала, что перешла черту. Но страх тут же сменился торжеством. Она победила. Она показала ему, кто здесь главный.
— Вот теперь ты выглядишь так, как заслуживаешь, — бросила она с нескрываемым отвращением. — Как мокрая курица. Постираешь сам, у тебя теперь большой опыт в экономии. А я не собираюсь дышать этой вонью.
Она демонстративно, высоко поднимая ноги, перешагнула через растекающуюся по полу лужу. Край её халата едва не коснулся мокрого ботинка Дмитрия, но она брезгливо отдернула полу.
— Я иду спать, — заявила она, даже не оборачиваясь. — И не смей заходить в спальню, пока не приведешь себя и этот свинарник в порядок. От тебя несет, как от бомжа.
Кристина гордо прошествовала мимо него, оставляя за собой шлейф сладких духов, который теперь смешивался с запахом мокрой шерсти и мыла. Она подошла к двери спальни, взялась за ручку и, вложив в это движение всё своё презрение, с силой захлопнула дверь. Удар был таким, что в серванте жалобно звякнули бокалы, а со стены посыпалась мелкая штукатурка.
Дмитрий остался стоять посреди гостиной, один, в луже грязной воды, чувствуя, как холодная влага пропитывает ткань брюк и белья. Внутри него что-то щелкнуло. Тихо, беззвучно, но необратимо. Словно перегорел предохранитель, который долгие месяцы сдерживал напор высокого напряжения. Он посмотрел на закрытую дверь спальни, за которой скрылась его жена, и уголок его губ дернулся в страшной, недоброй усмешке.
Дверь в спальню не успела захлопнуться до конца — носок промокшего насквозь ботинка Дмитрия вклинился в проем, не давая замку щелкнуть. Он с силой толкнул белое полотно ладонью, и дверь отлетела к стене, ударившись об ограничитель с глухим, болезненным стуком.
Кристина стояла у туалетного столика, уже потянувшись к ватным дискам, чтобы стереть остатки маски, но при виде мужа замерла. Её рука повисла в воздухе. В зеркале отразился не её привычный, уверенный в себе муж, а мокрое, темное пятно в форме человека, с которого на ковролин стекала мутная жижа.
— Я же сказала тебе не входить! — взвизгнула она, разворачиваясь. В её голосе смешались страх и возмущение. — Ты испортишь ковер! Убирайся в ванную, животное!
Дмитрий не ответил. Он шагнул к ней, и каждый его шаг сопровождался отвратительным хлюпаньем. Вода в ботинках чавкала, словно болото, затягивающее в себя остатки их семейной жизни. Он был спокоен, но это было спокойствие цунами, застывшего за секунду до обрушения на берег.
— Не подходи! — Кристина попятилась, уперевшись бедрами в край столика. Баночки с кремами жалобно звякнули. — Ты мокрый! Ты грязный!
— Грязный? — переспросил Дмитрий. Он подошел вплотную, загоняя её в ловушку между мебелью и собственным тяжелым дыханием. — Нет, дорогая. Это не грязь. Это, как ты выразилась, твоя «любовь и роскошь».
Он резко выбросил руку вперед и схватил её за предплечье. Пальцы сжались жестко, как тиски. Кристина дернулась, попыталась вырваться, но он держал намертво. Холодная влага с его рукава тут же пропитала тонкий шелк её халата.
— Отпусти! Мне больно! Ты испортишь халат! — заорала она, глядя с ужасом на то, как на жемчужно-розовой ткани расплывается темное пятно от его мокрого пиджака.
— Испорчу халат? — Дмитрий усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Давай проверим, что тут можно испортить.
Он рывком притянул её к себе. Их тела столкнулись. Мокрая, липкая от мыльной воды шерсть его костюма вжалась в её нежное тело. Кристина задохнулась от возмущения и отвращения, чувствуя, как холодная жижа проникает сквозь её одежду, касаясь кожи. Дмитрий, не разжимая одной руки, второй начал медленно, с демонстративной тщательностью вытирать свою мокрую ладонь об её плечо, грудь, живот. Он использовал её дорогой дизайнерский халат как полотенце для рук в привокзальном туалете.
— Что ты делаешь?! — она билась в его руках, как птица в силках, но он был тяжелее и сильнее. — Это шелк! Это Армани! Ты спятил!
— Я просто провожу инвентаризацию, — ледяным тоном произнес он, продолжая вытирать грязные руки об её одежду. — Ты ведь сказала, что ты — мой бриллиант? Что ты — вложение? Давай посчитаем, Кристина. Прямо сейчас.
Он перехватил её лицо пятерней, заставляя смотреть ему в глаза. Его пальцы, всё ещё влажные и липкие, размазывали по её щекам остатки подсохшей глиняной маски, превращая «уход за собой» в грязное месиво.
— Этот нос, — он больно нажал большим пальцем на кончик её носа. — Ринопластика, два года назад. Двести пятьдесят тысяч. Моих денег. Эти скулы — филлеры, каждые полгода. Еще сотка. Губы, которые сейчас кривятся от брезгливости — сколько там кубиков гиалуронки? Три? Пять?
Кристина пыталась отвернуться, мычала, но он держал крепко.
— Волосы, — он дернул её за прядку нарощенных волос, причиняя боль. — Капсульное наращивание, коррекция каждый месяц. Ты хоть помнишь, какого цвета твои настоящие волосы, Кристина? Или ты забыла, как выглядела та девочка из общаги, которую я привез в Москву?
— Пусти меня, урод! — она наконец извернулась и, высвободив одну руку, замахнулась, чтобы ударить его по лицу. Её пальцы были скрючены, длинные острые ногти нацелились ему в глаза.
Дмитрий перехватил её запястье в сантиметре от своего лица. Движение было молниеносным. Он сжал её тонкую руку так, что хрустнули суставы.
— Осторожнее, — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Ты же сейчас сломаешь свой драгоценный инвентарь.
Он поднял её руку на уровень глаз и начал рассматривать маникюр, словно оценщик в ломбарде рассматривает краденое золото.
— Пять тысяч рублей, верно? Или семь? — он говорил с пугающей деловитостью. — Каждый ноготь — это часы моей жизни. Часы, которые я провожу на совещаниях, в пробках, в стрессе. Я продаю свою жизнь, чтобы ты могла наклеить эти стразы. И ты смеешь говорить мне, что твой маникюр стоит дороже моей недели?
— Ты мне руку сломаешь! — взвыла Кристина, чувствуя, как немеют пальцы. Слезы злости и боли прочертили дорожки по грязной маске на её лице. — Я тебя ненавижу! Ты мелочный торгаш! Ты никогда меня не любил!
— Любил, — Дмитрий резко отпустил её руку, и она, потеряв равновесие, пошатнулась и упала бедром на пуфик. — Я любил женщину. А не этот бизнес-проект по тюнингу тела. Ты права, Кристина. У меня маникюр не стоит ничего. Зато у меня есть память. И я помню, что до того, как стать «дорогой женщиной», ты умела мыть посуду. А теперь ты — просто красивая вещь. А вещи, Кристина, имеют свойство изнашиваться и выходить из моды.
Он брезгливо вытер ладонь, которой держал её, о её же бедро, оставляя на розовом шелке длинный серый след.
— Ты хотела, чтобы я ценил твою красоту? Я оценил. Смета составлена. И знаешь что? Проект признан убыточным. Расходы превышают доходы. Ты — пассив, Кристина. Токсичный актив.
Кристина сидела на пуфике, растирая покрасневшее запястье. Её халат был безнадежно испорчен, прическа растрепана, лицо в грязных разводах. Она выглядела как падший ангел, которого протащили по канализации. Но в её глазах не было раскаяния, только чистая, концентрированная ненависть.
— Ты пожалеешь об этом, — прошептала она. — Ты будешь ползать у меня в ногах.
— Вряд ли, — бросил Дмитрий, разворачиваясь к выходу. — Я иду закрывать счета. И начать я планирую с утилизации мусора.
Он вышел из спальни, оставив дверь широко распахнутой, чтобы она слышала каждый его шаг, направленный в сторону кухни.
Дмитрий прошел на кухню, переступая через липкие пятна на полу. Здесь воздух был еще гуще, пропитанный сладковатым запахом гниения. В углу, под раковиной, сиротливо жался переполненный мусорный пакет. Черный пластик натянулся до предела, грозя лопнуть от малейшего прикосновения. Из-под него уже вытекала тонкая бурая струйка, медленно ползущая к центру кухни. Это был памятник их семейной жизни за последнюю неделю — смесь дорогих объедков и дешевой лени.
Он наклонился и рывком схватил пакет. Тот был тяжелым, влажным и омерзительно теплым на ощупь. Внутри что-то звякнуло — пустые бутылки из-под вина, которые Кристина «приговаривала» вечерами, пока он стоял в пробках. Дмитрий не чувствовал брезгливости, только холодную, расчетливую решимость. С этим грузом в руках он развернулся и пошел обратно в гостиную.
Кристина уже вышла из спальни. Она стояла в дверях, придерживая испорченный халат, и её лицо исказила гримаса, в которой больше не было красоты, только уродливая злоба. Увидев мужа с мусорным мешком, она сначала опешила, а потом расхохоталась — нервно, надрывно.
— Что, решил всё-таки поработать носильщиком? — ядовито выплюнула она. — Правильно, знай свое место. Ты — всего лишь обслуга для моей красоты. Ничтожество, которое не способно даже клининг оплатить! Ты думаешь, меня это трогает? Да мне плевать на твои истерики! Ты должен ползать передо мной, благодарить, что такая женщина вообще живет в твоей бетонной коробке!
Дмитрий молчал. Он прошел к центру комнаты, к тому самому велюровому дивану, который Кристина превратила в свой трон. Она продолжала кричать, её голос срывался на визг, слова сливались в один сплошной поток ненависти.
— Ты — никто! — орала она, брызгая слюной. — Ты просто кошелек на ножках! Если ты не можешь обеспечить мне комфорт, зачем ты мне вообще нужен? Я найду другого, настоящего мужчину, а не жмота, который считает каждую копейку!
Дмитрий остановился у края дивана. Он посмотрел на жену тяжелым, пустым взглядом, в котором не осталось ни любви, ни даже злости. Только усталость человека, который слишком долго тащил на себе мертвый груз.
— Ты права, — тихо произнес он, и этот тихий голос перекрыл её крик. — Я больше не могу обеспечивать этот «комфорт». Финансирование прекращено.
Он поднял тяжелый мешок над диваном. Кристина осеклась, её глаза расширились. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела.
Дмитрий перевернул пакет.
Содержимое вывалилось тяжелым, чавкающим комом. Гнилые банановые шкурки, жирные коробки из-под пиццы, кофейная гуща, слипшиеся макароны, пустые баночки из-под йогурта и прокисший суп — всё это рухнуло на бежевую обивку дивана, разлетаясь брызгами во все стороны. Часть этой помойной лавины зацепила Кристину, стоявшую слишком близко. Кофейная жижа плеснула на её ноги, кусок промасленной бумаги прилип к подолу халата.
В комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь шуршанием оседающего мусора. Запах протухшей еды мгновенно заполнил пространство, перебивая аромат её духов. Кристина стояла, парализованная шоком, глядя на гору отбросов там, где она еще пять минут назад возлежала королевой.
— Что… что ты наделал? — прошептала она, и губы её затряслись.
Дмитрий отбросил пустой, грязный пакет ей под ноги.
— Я объявляю дефолт, Кристина, — его голос звучал сухо, как приговор судьи. — Предприятие «Семья» признано банкротом. Твоя должность жены сокращена за несоответствие занимаемой позиции и растрату бюджета.
Он отряхнул руки, словно стряхивая с себя последние крохи прошлой жизни.
— Это — твое выходное пособие, — он кивнул на гору мусора на диване. — Всё, что ты произвела за эту неделю. Пользуйся.
Кристина взвизгнула, наконец обретя дар речи, и бросилась к нему с кулаками, поскальзываясь на рассыпанном рисе, но Дмитрий легко ушел в сторону. Он больше не хотел к ней прикасаться. Он перешагнул через лужу пролитого соуса и направился к ванной комнате.
— Ты не посмеешь! — визжала она ему в спину, стоя посреди помойки, в которую превратилась их гостиная. — Убирай это! Немедленно убирай! Я вызову полицию! Я маме позвоню!
Дмитрий не обернулся. Он зашел в ванную и плотно закрыл за собой дверь, отсекая истеричные вопли жены. Щелкнул замок. Он подошел к раковине и посмотрел в зеркало. Оттуда на него глядел уставший, грязный, но свободный человек.
Он включил душ. Шум воды заглушил крики из гостиной. Дмитрий стянул с себя испорченный пиджак, мокрую рубашку и швырнул их в угол. Ему было всё равно, что будет с этой одеждой. Он встал под горячие струи, чувствуя, как вода смывает с него грязь, пот, запах чужих духов и липкую тяжесть последних лет. Он смывал с себя Кристину, её претензии, её ногти и её «любовь». Впервые за долгое время он дышал полной грудью, и даже воздух в тесной ванной казался ему чище, чем во всей остальной квартире.
Там, за дверью, посреди кучи мусора, билась в истерике женщина, которую он когда-то любил. Но это была уже не его проблема. Его смена закончилась…
