— Ты оглохла или притворяешься? Я тебя спрашиваю, что здесь, мать твою, происходило последние две недели?
Андрей стоял в прихожей, не решаясь снять ботинки. Ему казалось, что если он наступит в носках на этот липкий, покрытый неизвестными субстанциями ламинат, то уже никогда не отмоется. Он только что вернулся из командировки, где вкалывал по двенадцать часов на объекте, мечтая лишь об одном: горячем душе, чистой постели и нормальном домашнем ужине. Но вместо запаха котлет или хотя бы свежести проветренной квартиры его встретило зловонное, плотное марево, от которого мгновенно запершило в горле. Пахло не просто несвежим бельем или мусором. Пахло откровенным гниением, кислым вином и застарелым табачным дымом, хотя Андрей бросил курить три года назад, а Яна клялась, что никогда не притрагивается к сигаретам.
В полумраке коридора валялись куртки, сброшенные прямо на пол, вперемешку с грязными сапогами. Андрей перешагнул через раздавленную пластиковую бутылку из-под колы и прошел в гостиную. Зрелище, открывшееся ему, заставило его на секунду замереть, пытаясь осознать, как можно было довести уютную «двушку» до состояния притона за четырнадцать дней.
На журнальном столике высились шаткие башни из коробок от пиццы, некоторые были открыты, демонстрируя засохшие корки с плесенью. Рядом стояли батареи пустых пивных банок и грязные тарелки с остатками чего-то, что давно потеряло свой первоначальный вид и цвет. Пол был усеян фантиками, использованными салфетками и, что самое отвратительное, грязным нижним бельем. Трусы и лифчики валялись прямо на ковре, словно их срывали в спешке и швыряли куда попало.
Посреди этого хаоса, на диване, заваленном подушками и пакетами из доставок, возлежала Яна. Она даже не соизволила сесть, когда хлопнула входная дверь. Её лицо подсвечивалось голубоватым мерцанием огромного телевизора, а рука механически ныряла в пачку с чипсами и отправляла горсть в рот. Она выглядела как часть этого мусора — в засаленной футболке, с немытыми волосами, собранными в небрежный пучок.
— Яна, выключи этот ящик и посмотри на меня, — голос Андрея звучал глухо, сдерживая рвущуюся наружу ярость. — Откуда здесь эта вонь? Почему по полу нельзя пройти, чтобы не прилипнуть?
Яна лениво скосила на него глаза, не меняя позы. Она нажала на паузу пульта, демонстративно громко вздохнула и закатила глаза, всем своим видом показывая, как ей надоело его присутствие еще до того, как он успел снять куртку.
— Ой, началось, — протянула она капризным, скрипучим голосом. — Ты только пришел, а уже сверлишь мне мозг. Не мог потише зайти? У меня голова раскалывается, я весь день пытаюсь расслабиться.
— Расслабиться? — Андрей пнул ногой пустую банку, и та с грохотом откатилась к стене. — Ты превратила наш дом в помойку. Я уезжал — здесь было чисто. Что это за горы мусора? Почему посуда не мыта? Почему здесь воняет, как в общественном туалете на вокзале? Я две недели пахал, чтобы привезти деньги, а ты даже не могла вынести мусорный пакет до мусоропровода?
Он подошел ближе, и запах от дивана ударил в нос еще сильнее. Это была смесь несвежего тела, дешевых духов и пролитого пива. Яна почесала ногу пяткой о пятку и снова потянулась к чипсам, полностью игнорируя его претензии. Для неё этот срачельник был естественной средой обитания, в которой ей никто не имел права мешать.
— Слушай, не нагнетай, а? — она скривилась, словно съела лимон. — Ну, не убрала, и что? Трагедия века? Я тебе не робот-пылесос. У меня было плохое настроение, я смотрела сериалы. Имею я право отдохнуть или нет? Ты вечно всем недоволен. Пришел — так иди в душ, не воняй тут своими претензиями.
Андрей почувствовал, как у него дернулась щека. Усталость моментально улетучилась, уступив место холодному, злому бешенству. Он окинул взглядом кухню, виднеющуюся через арку. Там ситуация была еще хуже: гора посуды в раковине возвышалась над смесителем, на столе чернели пятна, вокруг мусорного ведра, которое уже не вмещало отходы, валялись объедки.
— Я не прошу тебя быть роботом, — прорычал он, нависая над диваном. — Я прошу элементарного уважения к месту, где ты живешь, и ко мне. Я сейчас пойду в душ, но когда я выйду, ты поднимешь свою задницу и начнешь убирать этот свинарник. Потому что я не собираюсь ночевать на свалке. И ужин приготовь нормальный, а не эти помои из коробок.
Эти слова стали спусковым крючком. Яна резко села на диване, отшвырнув пачку чипсов. Крошки посыпались на пол, но ей было плевать. Её лицо исказилось в гримасе злобы и презрения. Она смотрела на мужа не как на партнера, а как на назойливую муху, которая посмела жужжать над ухом королевы.
— Ты ничего не попутал, дорогой? — взвизгнула она, и в её голосе зазвенели истеричные нотки. — Кто ты такой, чтобы мне указывать? Приехал, денег привез — молодец, возьми с полки пирожок. Но командовать будешь на стройке своей!
Она набрала в грудь воздуха, и её крик, полный высокомерия и ленивой наглости, заполнил комнату, отражаясь от грязных стен:
— Я тебе не посудомойка и не кухарка, чтобы стоять у плиты в свой законный выходной! Закажи еду из ресторана, если проголодался, нищеброд! А если тебе не нравится грязь, то сам бери тряпку и мой!
Андрей замер. Он смотрел на жену, которая, выплеснув этот поток оскорблений, снова откинулась на подушки и демонстративно потянулась к пульту, чтобы включить звук. Для неё разговор был окончен. Она поставила его на место, указала ему его роль — роль безмолвного спонсора и уборщика, который должен быть благодарен уже за то, что ему позволено находиться рядом с ней.
В этот момент в голове Андрея что-то отчетливо щелкнуло. Не было больше желания ругаться, что-то доказывать или взывать к совести. Совесть у человека, лежащего среди объедков и называющего мужа нищебродом, отсутствовала как рудиментарный орган.
— Значит, тряпку в руки? — тихо переспросил он. — И еду из ресторана? Хорошо, Яна. Очень хорошо.
Он развернулся и медленно, тяжелой походкой направился не в ванную, а на кухню. Яна хмыкнула ему в спину, довольная тем, что так легко заткнула мужа, и прибавила громкость телевизора. Она не знала, что Андрей пошел не за тряпкой, чтобы мыть пол. Он пошел, чтобы навести свой порядок. И этот порядок ей точно не понравится.
Андрей перешагнул порог кухни и включил свет. Лампа под потолком, покрытая слоем жирной пыли, мигнула и залила помещение тусклым желтым светом, который лишь подчеркнул масштаб катастрофы. Если в прихожей и гостиной был просто бардак, то здесь царила настоящая антисанитария.
Он подошел к раковине. Из слива тянуло гнилостной сладостью. Гора посуды, сваленная в хаотичную кучу, напоминала археологические раскопки неудачной цивилизации. На самом верху балансировала кастрюля с присохшей к бортикам гречкой, которая уже начала покрываться пушистой серо-зеленой плесенью. В чашках плавали размокшие окурки, превратившие остатки чая и кофе в ядовитую бурую жижу. Андрей поморщился. Он не курил, Яна — официально тоже. Значит, здесь были гости. Веселые компании, которые жрали, пили и стряхивали пепел в его кружки, пока он месил грязь на объекте в другом городе.
На столешнице, липкой от пролитого сладкого лимонада, красовалась открытая банка шпрот, масло из которой растеклось лужей и капало на пол. Рядом лежала половинка помидора, сморщенная и покрытая белым налетом, похожим на иней. Вокруг всего этого великолепия лениво ползала жирная муха, единственное существо, которому здесь было комфортно.
Андрей почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, но он задавил её усилием воли. Внутри него образовалась странная, звенящая пустота. Эмоции выгорели. Осталась только холодная, расчетливая механика действий.
Он открыл шкафчик под мойкой и достал рулон плотных черных мешков для строительного мусора. «На сто двадцать литров, — машинально отметил он про себя. — Должно хватить».
Резким движением он расправил пакет, встряхнув его в воздухе. Звук прозвучал как выстрел в тишине кухни. Андрей начал методично сгребать всё со стола. Он не сортировал. Вилки, ложки, гнилой помидор, банка со шпротами, засохший хлеб — всё летело в черное чрево пакета.
Затем он подошел к раковине. Он не стал мыть посуду. Он просто брал тарелки с остатками еды и счищал содержимое прямо рукой, не заботясь о том, что пачкает пальцы в прокисшем соусе. Склизкие макароны, куриные кости, мокрые салфетки, окурки из чашек — всё отправлялось в общий котел.
Холодильник тоже пошел в дело. Андрей открыл дверцу и, не глядя на сроки годности, начал выгребать содержимое. Открытый пакет майонеза, который уже пожелтел, контейнер с супом двухнедельной давности, превратившимся в желе, протухшая колбаса. Он вываливал всё это в мешок, создавая адскую смесь из пищевых отходов. Запах стал невыносимым, густым, почти осязаемым, но Андрей дышал ровно, через рот.
Финальным аккордом стала пепельница — обычная литровая банка, доверху набитая «бычками» и залитая водой. Эту вонючую, серую жижу он выплеснул в пакет последней, щедро полив ею кучу гниющих продуктов.
Пакет стал тяжелым, килограммов на десять. Снизу он опасно натянулся, угрожая порваться, но строительный полиэтилен выдержал. Андрей завязал узла не стал. Он просто перехватил края пакета поудобнее, чувствуя, как теплое, влажное содержимое перекатывается внутри, и направился обратно в гостиную.
В комнате ничего не изменилось. Яна всё так же лежала, уткнувшись в экран. Она смеялась над какой-то шуткой в сериале, закидывая в рот очередную порцию чипсов. Ей было тепло, удобно и весело. Она была уверена, что муж сейчас гремит посудой на кухне, смирившись со своей участью, и скоро принесет ей чай или, может быть, даже извинится за то, что повысил голос.
Андрей подошел к дивану сзади. Его шаги заглушал ворс ковра и звук телевизора. Он встал прямо у изголовья, нависая над женой темной тенью. От него и от ноши в его руках исходил тяжелый, кислый дух помойки, но Яна, увлеченная сюжетом, заметила это не сразу.
— Ну что, успокоился? — спросила она, не поворачивая головы, протягивая руку назад, словно ожидая, что ей туда вложат что-то вкусное. — Надеюсь, ты не слишком гремел, у меня голова…
Договорить она не успела.
Андрей перевернул огромный черный пакет дном вверх.
Содержимое — мокрое, липкое, тяжелое и невообразимо вонючее — хлынуло вниз единым потоком. Гнилые овощи, прокисший суп, жирные кости, окурки в пепельной воде, заплесневелые корки пиццы и склизкие макароны обрушились на Яну, на её чистую футболку, на лицо, на волосы, на дорогой велюровый диван.
Звук был мерзким — влажный шлепок, словно огромная медуза упала на асфальт. Жижа мгновенно пропитала одежду, потекла за шиворот, залепила глаза и рот. Банка со шпротным маслом, звякнув о диванную подушку, опрокинулась окончательно, добавляя жирный масляный след к общей картине разрушения.
Яна замерла. На какую-то долю секунды в комнате повисла абсолютная, вакуумная тишина, нарушаемая лишь звуком капающей с её носа жижи на испорченную обивку. Её мозг отказывался обрабатывать информацию. Этого не могло быть. Это не вписывалось ни в одну из её картин мира.
Андрей встряхнул пустой пакет, чтобы вытряхнуть последние капли, и небрежно бросил полиэтилен прямо ей на ноги.
— Приятного аппетита, — произнес он совершенно спокойно, глядя, как по щеке жены стекает серая струйка пепельной воды. — Ты просила ресторан на дому? Я оформил доставку. Кушай, не обляпайся. Хотя… уже поздно.
Запах помоев мгновенно заполнил гостиную, вытесняя затхлый воздух и заменяя его удушливым амбре разложения. Андрей отступил на шаг назад, наблюдая за результатом. Он не чувствовал раскаяния. Только мрачное удовлетворение от того, что внутреннее состояние их квартиры наконец-то совпало с внешним видом её хозяйки.
Яна медленно провела рукой по лицу, стирая липкую гадость. Её пальцы наткнулись на холодный окурок, застрявший в волосах. Она посмотрела на свою ладонь, испачканную в жире и плесени, потом перевела взгляд на Андрея. Её глаза расширились, зрачки сузились в точки.
Вдох, который она сделала, был похож на всхлип перед прыжком в ледяную воду. Грудь высоко вздымалась под слоем грязи. Шок проходил, уступая место первобытной, звериной ярости.
— Ты… — прошептала она, и губы её задрожали от бешенства. — Ты что наделал, тварь?
В следующую секунду Яна превратилась в фурию. Грязь, стекающая по её лицу, перестала быть просто унижением — она стала боевой раскраской. С губ сорвался звук, не имеющий ничего общего с человеческой речью, — хриплый, утробный рык раненого зверя. Она вскочила с дивана, поскользнувшись босой ногой на куске склизкой колбасы, но тут же восстановила равновесие, движимая чистым адреналином. Ошметки мусора разлетелись веером, когда она рванулась вперед, метя скрюченными пальцами с длинным маникюром прямо в глаза мужу.
— Убью! Тварь! Ненавижу! — визжала она, брызгая слюной вперемешку с остатками соуса.
Андрей ожидал этого. Он не шелохнулся, не отступил. Когда её руки были уже в сантиметре от его лица, он жестко перехватил её запястья. Удар был сильным, ногти успели царапнуть кожу на предплечьях, но он удержал её. Яна дергалась, пытаясь вырваться, пиналась ногами, но расстояние не позволяло ей достать до его голеней.
— Успокойся, — рявкнул Андрей, отталкивая её от себя.
Он не рассчитал силу, или, возможно, пол был слишком скользким от разлитого масла. Яна отлетела назад, ударилась спиной о стену, но не упала. Боль лишь подстегнула её бешенство. Поняв, что в прямой схватке ей не победить, она решила бить по тому, что было дорого ему.
Её взгляд метнулся по комнате и остановился на огромной плазменной панели, висевшей на кронштейне. Эту технику Андрей купил с первой крупной премии, гордился ею, любил смотреть футбол по выходным.
— Ах так?! — заорала Яна, и в её голосе зазвучало злорадное торжество. — Тебе чистота нужна? Порядок? Получай свой порядок!
Она схватила с пола тяжелую стеклянную вазу, которая чудом уцелела в этом хаосе, и с размаху запустила её в экран. Раздался оглушительный треск. Черная глянцевая поверхность покрылась паутиной трещин, по центру образовалась уродливая дыра, из которой посыпались осколки матрицы. Изображение мигнуло и погасло навсегда.
Но Яне этого было мало. Она подскочила к журнальному столику, заваленному коробками, и одним рывком опрокинула его. Деревянная столешница с грохотом ударилась о пол, ножка хрустнула и отломилась. Остатки пиццы, банки, пепел — всё взлетело в воздух, добавляя новые слои грязи в этот бедлам.
— Нравится?! — орала она, хватая с полки его коллекционную модель парусника. — Нравится, урод?! Я тебе тут всё разнесу! Ты у меня в руинах жить будешь!
Андрей смотрел, как она заносит руку с кораблем над полом, и чувствовал, как внутри него умирает последняя капля жалости. Всё, что связывало их — воспоминания, привязанность, привычка, — рассыпалось сейчас так же, как этот несчастный пластиковый корпус, который Яна с силой швырнула об стену. Детали брызнули во все стороны.
Больше он терпеть не собирался. Это был уже не семейный скандал. Это была война на уничтожение.
Он шагнул к ней быстро, в два широких шага преодолевая расстояние через разгромленную комнату. Яна, увидев его лицо — абсолютно белое, с плотно сжатыми губами и ледяными глазами, — на секунду осеклась, попыталась отскочить, но было поздно.
Андрей действовал без лишних слов. Он не бил её. Он просто перехватил её правую руку, дернул на себя, разворачивая жену спиной, и резко заломил предплечье вверх, к лопаткам. Прием был жестким, армейским, не предусматривающим сопротивления.
— Ай! Больно! Руку сломаешь, идиот! — взвыла Яна, сгибаясь пополам от резкой боли в плечевом суставе.
— А ты не дергайся, и кости будут целы, — холодно процедил Андрей ей в ухо. От неё пахло прокисшим супом и дорогими духами — тошнотворная смесь. — Твой концерт окончен. Антракта не будет.
Он захватил её вторую руку, зафиксировав оба запястья в одной своей ладони, свободной рукой прихватил её за шиворот футболки, пропитанной помоями, и толкнул вперед.
— Пусти! Я вызову ментов! Я тебя посажу! Ты меня бьешь! — орала она, пытаясь упереться пятками в ковер, но Андрей был тяжелее и сильнее. Он тащил её как нашкодившего котенка, только вместо жалобного мяуканья из неё лились проклятия.
Они двигались к выходу из комнаты. Яна извивалась всем телом, пытаясь укусить его за руку, которой он держал её за шиворот. Зубы клацнули в сантиметре от его кожи. В ответ Андрей лишь сильнее надавил на заломленные руки, заставив её взвизгнуть и встать на цыпочки.
— Ты сама выбрала этот сценарий, Яна, — говорил он, и его дыхание не сбилось, несмотря на физическое усилие. — Ты хотела, чтобы я убирал? Я убираю. Выношу самый главный мусор из этой квартиры.
В коридоре борьба усилилась. Яна, понимая, что её реально тащат к двери, запаниковала по-настоящему. Она попыталась зацепиться ногой за дверной косяк, сбила вешалку с одеждой. Куртки рухнули на них сверху, накрывая с головой, запутывая движения. Андрей выругался, стряхнул с плеча свое пальто и с удвоенной силой пихнул жену в спину.
— Ты не посмеешь! — задыхалась она, брыкаясь ногами в воздухе. — Я здесь прописана! Это мое жилье! Ты не имеешь права!
— Подавай в суд, — коротко бросил Андрей.
Они миновали узкий коридор, сшибая углы. Яна умудрилась пнуть обувницу, и ботинки посыпались на пол, создавая новую полосу препятствий. Она цеплялась за обои, оставляя на них грязные, жирные разводы от пальцев, сдирала бумагу, ломала ногти. Но хватка Андрея была стальной.
Он не испытывал гнева. Только брезгливость и желание закончить это как можно скорее. Он чувствовал, как её липкая футболка холодит ему руку, как дрожит её тело — не от страха, а от бешенства и напряжения.
— Я тебе жизнь испорчу! — хрипела она, когда он подтащил её к входной двери. — Ты на коленях приползешь! Ты сдохнешь под забором без меня!
Андрей свободной рукой потянулся к замку. Металл холодил пальцы. Два поворота ключа, щелчок язычка. Звук показался ему самым приятным за весь этот безумный вечер. Он нажал на ручку, распахивая дверь настежь.
В лицо ударил прохладный воздух подъезда. Яна, увидев серые ступени лестничной клетки, предприняла последнюю, отчаянную попытку вырваться. Она резко присела, пытаясь уйти вниз, выскользнуть из захвата, но Андрей был готов. Он использовал её же инерцию.
— На выход, — скомандовал он, как вышибала в дешевом баре.
Резкий рывок, толчок — и Яна, потеряв равновесие, полетела вперед, в темный проем открытой двери.
Яна вылетела на лестничную площадку, не удержавшись на ногах. Её босые ступни проскользили по холодному, шершавому бетону, и она рухнула на колени, ободрав кожу сквозь тонкую ткань домашних штанов. Инерция была такой силы, что она проехала еще полметра, уткнувшись ладонями в грязный резиновый коврик у соседской двери.
Подъезд встретил её ледяным сквозняком и запахом сырости, который после удушливой вони квартиры показался почти стерильным. Яна замерла на секунду, хватая ртом воздух. Её мозг отказывался верить в происходящее. Она — королева, женщина, которая всегда получала желаемое одним капризным взглядом, — сейчас стояла на четвереньках в подъезде, измазанная помоями, с окурками, запутавшимися в сальных волосах, и куском гнилого помидора, прилипшим к плечу.
Она медленно поднялась. Ноги дрожали, но не от холода, а от колоссального выброса адреналина. Она развернулась к Андрею. В тусклом свете подъездной лампы она выглядела жутко: тушь растеклась черными кругами под глазами, смешиваясь с грязью, губы были искривлены в гримасе чистой, незамутненной ненависти.
— Ты покойник, слышишь?! — заорала она, и её голос эхом отразился от бетонных стен, многократно усиливаясь. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Я тебя уничтожу! Я тебя по миру пущу! Ты у меня будешь милостыню просить!
Андрей стоял в дверном проеме, заполняя его собой. Он не переступал порог, словно очертил невидимую границу, за которую грязи хода больше не было. Его лицо было каменным, лишенным каких-либо эмоций. Ни злорадства, ни гнева, ни, упаси бог, жалости. Только брезгливая усталость человека, который наконец-то выбросил давно протухший мусор.
— Ключи, — коротко сказал он, протягивая руку.
— Что?! — Яна задохнулась от возмущения. — Да пошел ты! Это моя квартира так же, как и твоя! Я сейчас вызову МЧС, они взломают дверь, и я напишу на тебя заявление!
— Ключи, Яна, — повторил Андрей тем же ровным тоном, который пугал больше, чем крик. — Или я сейчас закрою дверь, и ты останешься здесь до приезда полиции, которую вызовут соседи из-за твоего визга. А видок у тебя, мягко говоря, не для протокола. Подумай, как ты будешь объяснять наряду, почему от тебя разит спиртом и гнилью.
Яна инстинктивно принюхалась к себе. Запах был чудовищным. Смесь прокисшего супа, пепла и дешевого пива создавала вокруг неё ауру бомжа с трехлетним стажем. Она судорожно похлопала себя по карманам, но вспомнила, что ключи остались в сумке, в прихожей.
Андрей, словно прочитав её мысли, скрылся в глубине коридора. Через секунду он вернулся. В одной руке он держал её дамскую сумочку, в другой — смартфон, экран которого еще светился уведомлениями из соцсетей.
— Держи, — он швырнул сумку ей под ноги. Она ударилась о бетон с глухим стуком. Телефон полетел следом, скользнув по плитке и остановившись у самого края ступеньки. — Вызывай такси, маму, любовника — кого хочешь. У тебя есть час, чтобы уехать отсюда.
— Ты не имеешь права… — начала было она, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Холод пробирал до костей, а реальность ситуации начала доходить до сознания. Она стояла босиком в подъезде. Дверь перед ней была открыта, но войти туда было невозможно. Там стоял чужой мужчина, которого она привыкла считать своей собственностью.
— Я имею право жить в чистоте и с человеком, а не с паразитом, — отрезал Андрей. — Мастер по замкам будет через сорок минут. Я заплатил за срочность тройной тариф. Так что даже не пытайся открывать своим комплектом — не подойдет.
Он посмотрел на неё в последний раз. Взгляд скользнул по пятнам жира на футболке, по дрожащим коленям, по перекошенному лицу. Внутри ничего не шевельнулось. Никакой боли от разрыва, никакой ностальгии по годам брака. Всё это было погребено под горами мусора, который она копила в их доме и в их отношениях.
— Вещи, — добавил он, уже взявшись за ручку двери. — Как я и сказал: всё будет в черных мешках. Выставлю завтра у мусорных баков в восемь утра. Не заберешь — уедут на свалку. Там им и место. Вместе с твоим гонором.
— Андрей! — взвизгнула она, делая шаг вперед, пытаясь вставить ногу в проем. — Не смей! Ты пожалеешь! Я тебе клянусь, ты кровью умоешься!
— Прощай, Яна.
Андрей с силой толкнул тяжелую металлическую дверь. Яна едва успела отдернуть ногу. Замок щелкнул, отсекая вопли, проклятия и холод подъезда. Андрей провернул вертушку ночной задвижки, затем закрыл оба замка на все обороты. Лязг металла прозвучал как финальный аккорд в тяжелой, диссонирующей симфонии.
Он остался один в прихожей.
Тишина навалилась мгновенно, плотная и звенящая, нарушаемая лишь его собственным тяжелым дыханием. За дверью слышались глухие удары — Яна колотила кулаками и ногами по железу, что-то кричала, но звукоизоляция делала её голос далеким и неважным, похожим на лай соседской собачонки.
Андрей прислонился спиной к двери и медленно сполз вниз, сев на корточки прямо на грязный пол. Руки, до этого момента действовавшие четко и уверенно, начали мелко дрожать. Он посмотрел на свои ладони — они были в какой-то липкой гадости.
Квартира вокруг напоминала поле битвы после бомбежки. Разбросанная одежда, вонь, разбитый телевизор с черной дырой посреди экрана, перевернутый стол. Ущерб был колоссальным. Ремонт, мебель, техника — всё было уничтожено или испорчено. Но, глядя на этот хаос, Андрей впервые за две недели почувствовал, как расправляются легкие.
Он поднял глаза на потолок, где в углу сиротливо висела паутина. Вонь никуда не делась, бардак остался, впереди были суды, дележка имущества, скандалы с тещей и, вероятно, долгие разборки. Но главного источника грязи в квартире больше не было.
Андрей поднялся, прошел на кухню, перешагивая через кучи мусора, и открыл кран. Вода зашумела, смывая с рук остатки прошлой жизни. Он умыл лицо ледяной водой, вытерся бумажным полотенцем и достал из кармана телефон. На экране высветился номер мастера по замкам.
— Алло, — сказал он, глядя на разбитую тарелку на полу. — Да, я жду. Подъезжайте. Всё в силе.
Он нажал отбой и посмотрел в темное окно. Там, внизу, у подъезда, наверняка сейчас бесновалась женщина, которую он когда-то любил. Но это уже не имело никакого значения. Жизнь, как и квартиру, предстояло отмывать до основания, но теперь он точно знал, что справится. Потому что швабру в руки он брать умел, а мусор выносить — тем более…
