— Тамара Петровна, поставьте кастрюлю на место! — голос Оли сорвался на визг, когда она влетела на кухню, даже не успев снять пальто.
Картина, открывшаяся перед ней, напоминала сцену вандализма в музее. Ее свекровь, грузная женщина с монументальной фигурой и короткой стрижкой «под горшок», стояла у унитаза, крышка которого была откинута. В руках она держала пятилитровую кастрюлю из нержавейки — ту самую, в которой Оля еще вчера вечером три часа колдовала над бульоном.
Тяжелая бордовая струя густого, наваристого борща с глухим плеском ударилась о фаянс. Брызги свеклы разлетелись по ободку унитаза, по кафельному полу и попали на домашние тапочки свекрови, но та даже бровью не повела.
— Не кричи, у меня от твоего визга давление скачет, — спокойно, с каким-то садистским удовлетворением произнесла Тамара Петровна, переворачивая кастрюлю вверх дном и вытряхивая остатки мяса и овощей в канализацию. — Я делаю то, что должна была сделать ты, если бы у тебя была хоть капля совести.
Оля застыла в дверном проеме. Запах в квартире стоял невыносимый. Вместо аромата укропа и лаврового листа, который она предвкушала всю дорогу с работы, воздух был пропитан тяжелым, липким духом пережаренного лука и старого свиного жира. Этот запах забивался в нос, оседал на языке жирной пленкой.
— Вы что натворили? — прошептала Оля, глядя, как куски говяжьей вырезки, которую она выбирала на рынке, исчезают в водовороте смываемой воды. — Это был ужин. Это был нормальный, свежий ужин!
Свекровь нажала кнопку слива. Вода зашумела, унося плоды Олиного труда в небытие. Тамара Петровна выпрямилась, отряхнула руки, словно только что закончила грязную, но необходимую работу, и повернулась к невестке. Ее лицо лоснилось от кухонного жара, а маленькие глазки смотрели с торжествующим прищуром.
— Я вылила твой борщ в унитаз, потому что мой сын не должен есть эти помои! Я привезла ему своих котлет, так что учись готовить, бестолочь, а не травить моего ребенка! — кричала свекровь на невестку, и эхо ее голоса, казалось, дребезжало в хрустале люстры.
— Вы ненормальная…
— Ты посмотри на это! — она ткнула пальцем в пустую кастрюлю. — Капуста нарезана как попало, куски огромные, в рот не влезут. А цвет? Это что за цвет? Борщ должен быть огненным, а у тебя какая-то бурда лиловая. Ты уксуса пожалела? Или сахара пересыпала? Я попробовала ложку — чуть не вырвало. Кистлятиной несет за версту!
Оля почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Это был не просто суп. Это было ее время. Она вчера стояла у плиты до полуночи, уставшая после отчета, чтобы у Паши был горячий обед. Она тщательно пассеровала овощи, выбирала специи, снимала пенку. И теперь все это было смешано с дерьмом в буквальном смысле слова.
— Это говядина, Тамара Петровна. Хорошая, дорогая говядина, — медленно, стараясь не сорваться на истерику, произнесла Оля. Она прошла на кухню и швырнула сумку на стул. — Вы не имели права трогать мою еду. Вы не у себя дома.
— Не у себя? — свекровь хмыкнула и по-хозяйски уперла руки в бока, перегородив проход к плите. — Я там, где живет мой сын. А значит, я имею право следить, чтобы его не уморили голодом или язвой желудка. Ты посмотри на него, он же исхудал! Кожа да кости! Конечно, если кормить мужика этой травой, — она кивнула на мусорное ведро, где виднелись очистки от моркови и свеклы, — он ноги протянет через месяц. Мужику мясо нужно. Нормальное, жирное мясо, а не эти твои диетические сопли.
Оля обвела взглядом кухню. Ее уютное, стерильно чистое пространство было оккупировано. На столешнице, которую Оля всегда протирала специальным средством, громоздились мутные пластиковые контейнеры с крышками разного цвета. Из одного торчал кусок газеты, пропитанный маслом. Рядом стояла трехлитровая банка с чем-то мутно-белым — вероятно, солеными помидорами, которые Паша терпеть не мог, но мать упорно возила их каждый месяц.
Весь стол был заставлен мисками. В одной горел жирным блеском фарш, в другой мок хлеб в молоке. Сковородка на плите чадила, брызгая раскаленным маслом на фартук из плитки, который Оля отмывала в прошлые выходные зубной щеткой.
— Вы испортили продукты на две тысячи рублей, — сухо констатировала Оля, подходя к раковине. Там, в горе грязной посуды, лежал ее любимый керамический нож со сколотым кончиком. — И вы сломали мой нож.
— Ой, не смеши меня, — отмахнулась Тамара Петровна, хватая со стола грязную тряпку и начиная возить ею по столу, размазывая жир еще сильнее. — Две тысячи! Великие деньги. На лекарства больше потратите, если будете жрать твою стряпню. А нож твой — дрянь, стекло одно. Я нормальный привезла, железный, советский еще. Им хоть кости руби, хоть гвозди. А этим твоим только масло мазать.
Свекровь повернулась к плите, ловко подцепила вилкой шкварчащую массу на сковородке и перевернула. В воздух взметнулось облако сизого дыма.
— Откройте окно, здесь дышать нечем! — кашлянула Оля, пытаясь протиснуться к форточке.
— Не смей! — рявкнула Тамара Петровна, заслоняя собой окно. — Сквозняк будет! Пашка придет потный с работы, продует моментально. Ты совсем безголовая? О муже думать надо, а не о своем комфорте. Потерпишь. Запах еды — это запах дома. А у тебя вечно пахнет хлоркой, как в операционной. Неудивительно, что он домой идти не хочет.
Оля замерла. Эти слова кольнули больнее, чем вид вылитого борща.
— Паша всегда спешит домой, — процедила она сквозь зубы. — И ему нравится, как я готовлю. Он сам просил борщ.
— Врет он тебе, чтобы не обидеть, — безапелляционно заявила свекровь, выкладывая на тарелку огромную, бесформенную котлету, с которой капал жир. — Воспитанный он у меня. Терпит, давится, но молчит. А мать молчать не будет. Я сегодня приехала, открыла холодильник — и чуть не заплакала. Пусто! Одни йогурты, зелень какая-то вялая и кастрюля с этой отравой. Ни сала, ни колбасы, ни нормального майонеза. Как вы живете? Вы же молодые, вам энергия нужна!
Она говорила это с такой убежденностью, словно наличие майонеза в холодильнике было единственным показателем семейного счастья. Оля смотрела на эту женщину и понимала: спорить бесполезно. Аргументы про здоровое питание, про холестерин, про вкусовые предпочтения здесь не сработают. Тамара Петровна была танком, прущим по цветочной клумбе.
— Убирайте это всё, — твердо сказала Оля, указывая на контейнеры. — Паша не будет есть эти котлеты. Мы не едим свинину в таком количестве жира.
— Это мы еще посмотрим, кто и что будет есть, — усмехнулась свекровь, вытирая руки о свой необъятный халат. — Ты, деточка, можешь хоть листьями одуванчика питаться. А сына я накормлю по-человечески. И вообще, не мешайся под ногами. Иди лучше, переоденься, а то стоишь тут, над душой, воздух портишь своим кислым видом. Паша с минуты на минуту придет, а у тебя лицо такое, будто мы тебя хороним.
Тамара Петровна отвернулась и принялась греметь крышками, полностью игнорируя присутствие хозяйки квартиры. Она захватила территорию. Она пометила ее своим запахом, своим жиром и своей едой. Оля стояла посреди собственной кухни, чувствуя себя лишней мебелью, которую забыли вынести на помойку. Борьба за ужин закончилась, даже не начавшись, полным поражением здравого смысла.
Кухня, которая еще утром была образцом скандинавского минимализма и стерильной чистоты, стремительно превращалась в филиал привокзальной чебуречной. Оля с ужасом наблюдала, как Тамара Петровна, словно полководец на поле боя, захватывает сантиметр за сантиметром ее личного пространства. Воздух стал тяжелым, маслянистым, в нем висела сизая дымка, от которой уже начинало першить в горле. Вентиляция, обычно справлявшаяся с легкими парами овощного рагу, сейчас задыхалась, не в силах переварить этот чад пережаренного лука и дешевого подсолнечного масла, которое свекровь лила щедрой рукой прямо из пятилитровой бутыли.
— Господи, что вы делаете с моей сковородой?! — вскрикнула Оля, увидев, как свекровь с остервенением скребет дно дорогого тефлонового сотейника обычной железной вилкой.
Звук металла, сдирающего антипригарное покрытие, резанул по ушам, словно пенопластом по стеклу. Оля метнулась к плите, пытаясь выхватить посуду, но наткнулась на массивное бедро Тамары Петровны, служившее непреодолимой баррикадой.
— Не лезь под руку! — гаркнула свекровь, не прекращая своего варварского занятия. — Придумали тоже, сковородки нежные! К ним не прикоснись, на них не дыши. Посуда должна служить человеку, а не человек трястись над ней, как над писаной торбой. У меня чугунная сковорода сорок лет служит, и хоть бы хны, а эта твоя фольга одноразовая уже вся поцарапалась. Тьфу, дрянь, а не вещь!
— Эта «дрянь» стоит десять тысяч! — голос Оли дрожал от бессилия и обиды. Она видела, как черные хлопья тефлона перемешиваются с золотистым луком. — Вы же испортили покрытие! Теперь на ней готовить нельзя, это вредно!
— Вредно — это мужика голодом морить, — отрезала Тамара Петровна, ловко переворачивая шкварчащую массу. — А железо — оно и есть железо, что ему станется? Ты лучше смотри и учись, как надо основу закладывать. Лук должен быть жареным, черным почти, чтобы дух дал! А ты его, поди, только припускаешь, он у тебя вареный, склизкий, как червяки. Пашка с детства такой терпеть не может.
Свекровь схватила со стола миску с фаршем. Это было нечто устрашающее: серовато-розовая масса, в которой куски сала были размером с ноготь, перемешанная с огромным количеством размоченного в молоке батона. Оля поморщилась. Она всегда брала постную говядину, прокручивала сама, добавляла кабачок для сочности. То, что месила сейчас Тамара Петровна, больше напоминало замазку для окон, щедро сдобренную чесноком.
— Вы же знаете, у Паши изжога от жирного, — попыталась зайти с другой стороны Оля, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от запаха чеснока, который теперь, казалось, въелся даже в обои. — Мы специально перешли на пару́ и запекание. Врач ему диету прописал!
— Врачи твои — шарлатаны, им лишь бы таблетки продавать! — фыркнула свекровь, формируя в ладонях огромную, бесформенную котлету, похожую на булыжник. — Изжога у него от нервов и от того, что желудок пустой. Желудок работать должен, переваривать! А когда там одна вода да трава, он сам себя жрать начинает. Вот поешь моих котлеток, настоящих, домашних, и никакой изжоги не будет. Я туда сальца добавила, хлебушка побольше, яичек пяток разбила. Сытно! Одной такой наелся — и до вечера свободен.
С громким шипением первая партия «смерти гастроэнтеролога» плюхнулась в кипящее масло. Брызги разлетелись во все стороны, покрывая жирными веснушками идеально чистый фартук кухни, варочную панель и даже стоящий рядом электрический чайник.
Оля смотрела на это и чувствовала, как внутри нее что-то обрывается. Это была не просто готовка. Это было осквернение. Ее уютный мир, ее правила, ее забота о здоровье мужа — все это сейчас перемалывалось в мясорубке невежества и самоуверенности этой женщины. Тамара Петровна вела себя так, словно Оля здесь — временная приживалка, недоразумение, которое нужно отодвинуть в угол, пока «взрослые» занимаются делом.
— Садись, чего встала над душой, как привидение? — буркнула свекровь, заметив взгляд невестки. Она кивнула на табуретку в углу, заваленную пакетами. — Вон, огурцы достань. Я с дачи привезла, соленые, ядреные! К котлеткам самое то. А то у тебя в холодильнике мышь повесилась, даже закусить нечем.
— Я не буду это есть, — тихо, но твердо сказала Оля. — И Паше не дам.
Тамара Петровна замерла с лопаткой в руке. Она медленно повернулась, и ее лицо расплылось в снисходительной, почти жалостливой улыбке.
— Не дашь? — переспросила она, словно разговаривала с несмышленым ребенком. — Ой, насмешила. Ты думаешь, мужик, придя с работы, будет выбирать между твоей пустой тарелкой и мамиными котлетами? Ты, деточка, жизни совсем не знаешь. Мужик — он носом чует, где сытно, где тепло, где мамой пахнет. А у тебя пахнет только амбициями и голодом.
Она демонстративно отвернулась и начала сервировать стол. С полки полетели Олины красивые квадратные тарелки из темного стекла. Тамара Петровна брезгливо их отодвинула и достала из шкафа старые, с цветочками, которые Оля хранила на самой верхней полке для выездов на природу.
— Вот, нормальная посуда, глубокая, человеческая, — приговаривала свекровь, накладывая в тарелки горы вареной картошки, которую она успела сварить в той самой кастрюле из-под борща, даже толком ее не помыв. Сверху на картофель водрузились исходящие паром и жиром котлеты, политые маслом со сковороды. — А то на эти твои черные квадраты смотреть страшно, как на могильные плиты. Есть с них — аппетит портить.
Кухня окончательно превратилась в чужую территорию. На столе громоздились банки с соленьями, нарезанное толстыми ломтями сало, буханка черного хлеба прямо в пакете. В центре стола, как монумент победы, стояла тарелка с котлетами. Оля чувствовала себя лишней на этом празднике жизни. Ей хотелось открыть все окна, выкинуть эту еду, выгнать эту женщину, но она стояла, прислонившись к холодной стене, и не могла пошевелиться от шока и нарастающего чувства безысходности.
В прихожей щелкнул замок.
— О, кормилец пришел! — просияла Тамара Петровна, вытирая жирные руки о кухонное полотенце, оставляя на белоснежной ткани рыжие пятна. — Пашенька, сынок! Иди скорее, мама ужин приготовила! Настоящий, не то что ты привык!
Оля сжалась. Сейчас. Сейчас он зайдет, увидит этот бардак, почувствует этот запах гари и скажет матери, что так нельзя. Он ведь обещал, что они будут питаться правильно. Он ведь сам выбирал эту сковороду. Он должен быть на ее стороне. Должен.
Дверь кухни распахнулась. На пороге стоял Паша — уставший, слегка помятый после офиса, с расслабленным галстуком. Его ноздри расширились, втягивая густой, насыщенный запах жареного мяса и чеснока. В его глазах, обычно спокойных и даже равнодушных, вспыхнул тот самый первобытный огонек, о котором говорила свекровь.
— Ого! — выдохнул он, и в этом звуке не было ни возмущения, ни вопроса. В нем был только голод. — Мам? А чем это так вкусно пахнет? Котлеты? Те самые?
Паша даже не снял пиджак. Он прошел мимо Оли, словно она была прозрачной занавеской, мешающей обзору, и буквально рухнул на стул перед дымящейся тарелкой. Его взгляд был прикован к котлете — огромной, истекающей жиром, с поджаристой, почти черной корочкой. В этот момент для него не существовало ни жены, стоящей у стены с побелевшим лицом, ни разгрома на кухне, ни здравого смысла. Существовал только этот первобытный, сводящий с ума запах жареного мяса и чеснока.
— Мам, ты чудо, — выдохнул он, хватая вилку. — Я голодный как волк. В столовой сегодня давали какую-то резиновую подошву вместо шницеля.
Он вонзил зубья в мягкую плоть котлеты. Из нее тут же брызнул прозрачный сок пополам с растопленным салом. Паша отправил огромный кусок в рот, зажмурился и замычал от удовольствия, громко чавкая, совершенно забыв о манерах, которым его так долго и деликатно учила Оля.
— Ешь, сынок, ешь, — ворковала Тамара Петровна, пододвигая к нему поближе миску с солеными огурцами. Она стояла над ним, сложив руки на животе, и сияла, как начищенный самовар. — Тебе силы нужны. Мужик должен мясо есть, а не силосом давиться. Я там еще лучка поджарила, сейчас положу.
Оля смотрела на мужа и не узнавала его. Это был не тот интеллигентный Павел, который обсуждал с ней новинки кино и выбирал вино к ужину. Перед ней сидело какое-то жадное, управляемое желудком существо. Жир уже блестел у него на губах, капля масла упала на дорогой галстук, но он даже не заметил, продолжая методично уничтожать содержимое тарелки.
— Паша, остановись, — тихо сказала Оля, делая шаг к столу. — Тебе нельзя такое жирное. У тебя гастрит, ты забыл? Мы же договаривались.
Паша замер с набитым ртом, медленно пережевывая пищу. Он посмотрел на жену мутным, осоловелым взглядом, в котором читалось лишь раздражение от того, что его отвлекают от кормушки.
— Оль, ну не начинай, а? — проговорил он с набитым ртом, и крошки хлеба вылетели на стол. — Какой гастрит? Я есть хочу. Нормальной, человеческой еды хочу. Мать старалась, приехала через весь город, наготовила. А ты стоишь и бубнишь.
— Старалась? — Оля почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. — Паша, она вылила мой борщ в унитаз. Всю кастрюлю. Свежий борщ, который я готовила вчера ночью. Она сказала, что это помои.
Она ждала взрыва. Ждала, что муж сейчас вскочит, ударит кулаком по столу, защитит её труд и её достоинство. Но Паша лишь пожал плечами и потянулся за огурцом, хрустнув им на всю кухню.
— Ну, мам, это ты, конечно, погорячилась, — вяло промямлил он, даже не глядя на мать. — Но, честно говоря, Оль… Твой борщ и правда был… ну, такой себе. Пресный какой-то. Я его ел только чтобы тебя не обидеть. А у мамы — вон, вкус детства. Настоящий, наваристый. Ты бы не дулась, а присела, поела. Может, добрее станешь.
Эти слова ударили Олю сильнее, чем пощечина. Он предал её. Предал не с любовницей, а с котлетой. Он сейчас, жуя этот кусок хлеба с жиром, перечеркнул все её старания, всю её заботу, все вечера, которые она проводила у плиты, выискивая рецепты полезных и вкусных блюд.
— Ты серьезно? — её голос дрогнул, но тут же окреп, наливаясь сталью. — Ты сейчас сидишь, жрешь это месиво, которое воняет на весь подъезд, и говоришь мне, что я плохо готовлю? После того, как твоя мать унизила меня в моем собственном доме?
— Ой, да хватит уже драматизировать! — вмешалась Тамара Петровна, громко стукнув половником о край кастрюли. — Унизили её! Скажите пожалуйста, цаца какая! Я тебе правду сказала, в глаза. Спасибо должна сказать, что я тебе глаза открыла. Мужик молчал, терпел, желудок портил, а ты и рада была. Вот, посмотри, как он ест! Любо-дорого глядеть! А твою стряпню он ковырял вилкой, будто там тараканы плавали.
— Да, Оль, правда, — поддакнул Паша, вытирая рот рукавом рубашки. — Мама дело говорит. Тебе бы поучиться у нее. Вот, смотри, какая корочка! А сок внутри! Ты так никогда не умела. У тебя всё вечно сухое, диетическое, безвкусное. Я мужик, мне калории нужны, а не эти твои… брокколи на пару. Меня тошнит уже от твоей правильной еды.
Он потянулся к материнской руке и похлопал её по ладони.
— Спасибо, мам. Прям душу отвел. Ты мне с собой завтра положишь на работу? А то перед мужиками стыдно, все с нормальными обедами, а я с контейнером травы, как козел.
Тамара Петровна расплылась в торжествующей улыбке, бросив на невестку победоносный взгляд. Это был триумф. Она не просто накормила сына, она вернула его себе. Она доказала, что её жирная, тяжелая забота весомее, чем вся эта современная, здоровая любовь жены.
Оля смотрела на них двоих. На довольную, красную от жары и гордости свекровь. На мужа, который с жадностью вымакивал куском хлеба жир со сковородки, забыв обо всем на свете. В этот момент она увидела их невероятное сходство. Те же тяжелые подбородки, тот же эгоистичный блеск в глазах, то же абсолютное пренебрежение к чужим чувствам ради собственного комфорта.
Паша отрыгнул, даже не извинившись, и откинулся на спинку стула, блаженно поглаживая живот.
— Вот это я понимаю — ужин, — прохрипел он. — Оль, ты там блокнот возьми, что ли. Запиши рецепт, пока мама добрая. А то так и будешь всю жизнь переводить продукты. Реально, стыдно за тебя иногда. Мать приехала, порядок навела, накормила. А от тебя одни претензии и кислая мина. Иди, хоть чаю налей, раз готовить не умеешь.
В кухне повисла тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием объевшегося Паши. Оля медленно отступила назад, в коридор. Она смотрела на мужа, и с каждым его словом, с каждым чавкающим звуком, любовь, уважение и привязанность, которые она чувствовала к этому человеку, отслаивались от неё, как тефлон с испорченной сковородки. Оставался только голый, холодный металл безразличия.
— Чаю? — переспросила она тихо, и в её голосе прозвучало что-то такое, от чего Тамара Петровна на секунду перестала улыбаться. — Нет, Паша. Чай ты себе сам нальешь. И рецепт записывать не надо. Я всё запомнила.
Она развернулась и вышла из кухни. Никто её не остановил. Паша уже тянулся за третьей котлетой, а Тамара Петровна заботливо подливала ему в кружку жирный кефир, что-то приговаривая про пользу кисломолочного после тяжелой пищи. Для них этот инцидент был исчерпан — бунт подавлен, желудок набит, власть восстановлена. Они даже не подозревали, что это был не просто скандал, а точка невозврата.
В спальне было тихо и темно, лишь полоска света из коридора падала на ковер, словно разделительная черта между прошлой жизнью и тем, что начиналось сейчас. Оля не плакала. Слез не было, их высушило то брезгливое, холодное чувство, которое накрыло ее на кухне. Она достала из шкафа чемодан — тот самый, с которым они летали в Турцию в медовый месяц, — и рывком расстегнула молнию. Звук прозвучал в тишине как выстрел.
Она не металась, не хватала вещи хаотично. Оля действовала с пугающей методичностью хирурга, удаляющего опухоль. Свитера, джинсы, белье, документы — все летело в нутро чемодана ровными стопками. Она не думала о том, где будет спать сегодня, не думала о будущем. В голове пульсировала только одна мысль: нужно уйти отсюда немедленно, пока этот тошнотворный запах чеснока и предательства не впитался в ее кожу навсегда.
Дверь скрипнула. В проеме нарисовался Паша. Он стоял, привалившись плечом к косяку, и лениво ковырял в зубах зубочисткой. Его лицо раскраснелось, рубашка на животе натянулась, а от него самого исходила волна тепла и сытости, смешанная с амбре пережаренного лука.
— Ну и что за цирк? — лениво протянул он, наблюдая, как жена скидывает косметику в несессер. — Ты серьезно решила поиграть в обиженку из-за еды? Оль, тебе самой не смешно? Взрослая баба, а ведешь себя как истеричка.
Оля даже не обернулась. Она застегнула косметичку и бросила ее поверх одежды.
— Я не играю, Паша. Я уезжаю.
— Куда? К маме под юбку? — хохотнул он, и этот смех, сытый и самодовольный, окончательно добил в ней остатки жалости. — Давай, беги. Пожалуйся, что злая свекровь накормила мужа котлетами. Знаешь, что тебе отец скажет? Что ты дура. Потому что нормальная жена радуется, когда мужик сыт, а не устраивает сцены из-за помойного ведра.
Оля замерла. Она медленно выпрямилась и повернулась к мужу. В полумраке ее глаза казались черными провалами. Она смотрела на него так, словно видела впервые. Где тот человек, за которого она выходила замуж? Где тот Паша, который носил ее на руках? Его больше не было. Его сожрало это сытое, чавкающее существо, для которого кусок мяса важнее достоинства собственной жены.
— Ты прав, Паша. Дело не в котлетах, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Дело в том, что ты стоял и смотрел, как твоя мать унижает меня. Ты ел и нахваливал, пока она вытирала ноги о мой труд. Ты предал меня за тарелку жирного фарша. И самое страшное — ты даже не понимаешь, что произошло. Ты сейчас стоишь здесь, рыгаешь луком и думаешь, что я вернусь через час, потому что мне некуда идти.
Паша нахмурился, отлепил спину от косяка и шагнул в комнату. Его расслабленность сменилась раздражением. Ему не нравился этот тон. Ему не нравился этот взгляд. Это нарушало его комфортное послевкусие от ужина.
— Слышь, ты полегче на поворотах, — буркнул он, подходя ближе. — Мать хотела как лучше. Она о нас заботится, дура ты набитая. А ты нос воротишь. У тебя гордыня выше крыши. «Я готовила, я старалась»… Да кому нужны твои старания, если жрать это невозможно? Прими критику и живи дальше. Чего трагедию ломать?
В коридоре послышались тяжелые шаги, и в дверях возникла Тамара Петровна. Она вытирала руки вафельным полотенцем, глядя на невестку с торжествующим презрением.
— Пусть катится, Пашенька, — елейным голосом пропела она, кивнув на чемодан. — Не держи её. Погуляет, проветрится, голод не тетка — вернется. А не вернется — так и слава богу. Найдем тебе нормальную, хозяйственную, которая не будет борщ в помои превращать. У меня на примете Людочка есть, дочка соседки. Вот та готовит — пальчики оближешь!
Оля застегнула молнию на чемодане. Резкий звук «вжик» прозвучал как финальный аккорд в их семейной жизни. Она взялась за ручку и покатила чемодан к выходу, прямо на мужа. Паша нехотя отступил, пропуская её, но не удержался и схватил за локоть.
— Ты сейчас выйдешь за эту дверь — и назад дороги не будет, поняла? — прошипел он ей в лицо, обдав запахом перегара и котлет. — Я бегать за тобой не стану.
Оля брезгливо стряхнула его руку, словно к ней прилипла грязная тряпка.
— А я и не жду, что ты побежишь, Паша. Тебе тяжело будет бегать с таким грузом в желудке. И с мамой на шее.
Она прошла мимо свекрови, даже не взглянув на нее. Тамара Петровна лишь фыркнула ей в спину, что-то бормоча про «психованную» и «неблагодарную». Оля вышла в прихожую, быстро надела сапоги, накинула пальто. Руки не дрожали. Внутри была звенящая пустота и невероятная, окрыляющая легкость.
— Ключи оставь! — крикнул Паша из комнаты, не желая выходить провожать. — Чтобы я замки не менял!
Оля достала связку ключей из кармана. Брелок в виде половинки сердца звякнул о металл. Она бросила их на тумбочку, прямо в лужу масла, которое накапало с половника, принесенного свекровью.
— Забирай, — бросила она в пустоту коридора. — Живите. Ешьте. Наслаждайтесь.
Она открыла входную дверь. С лестничной площадки пахнуло прохладой и сыростью, но этот воздух показался ей чистейшим кислородом по сравнению с удушливой атмосферой квартиры.
— И запомни, Паша, — сказала она громко, не оборачиваясь, зная, что они оба стоят в коридоре и слушают. — Я не буду учиться готовить твои любимые котлеты. Пусть их тебе мама готовит. До самой старости. Вы друг друга стоите. Приятного аппетита.
Дверь захлобнулась. Оля не стала ждать лифта, она подхватила чемодан и быстро зашагала вниз по лестнице. Каждый шаг отдавался гулким эхом в подъезде, отбивая ритм её новой жизни.
В квартире № 45 повисла тишина. Паша стоял посреди коридора, глядя на закрытую дверь, и тупо моргал. Тамара Петровна подошла к сыну, по-хозяйски обняла его за плечи и погладила по руке.
— Ну и скатертью дорога, сынок, — громко, чтобы заглушить неприятный осадок, сказала она. — Баба с возу — кобыле легче. Пойдем, там еще пюрешка осталась и котлетки горячие. Сейчас чайку попьем, с пряниками. Я твои любимые купила, мятные.
Паша посмотрел на мать, потом на дверь. В желудке тяжело ворочался ком непереваренного мяса, вызывая легкую тошноту. Но запах… запах был сильнее всего.
— Пойдем, мам, — вздохнул он, отворачиваясь от двери. — Жрать охота.
Они вернулись на кухню, к грязным тарелкам и жирным пятнам, оставив за порогом человека, который был единственным светом в этом доме. Теперь здесь царили только запах жареного лука и бесконечное, липкое одиночество вдвоем…
