— Выбросить я отсюда могу только тех, кто предлагает что-нибудь выбросить, — пробасил Анатолий Александрович, с трудом протискиваясь между двумя книжными башнями.
Квартира 73-летнего депутата и главного эрудита страны напоминает не жилище политика, а трюм старой подводной лодки, где вместо балласта — бумажная масса. Корешки советских энциклопедий, потрепанные тома Маркса, стопки технической литературы и глянцевые обложки календарей с полуобнаженными девицами из девяностых создают плотный, почти осязаемый лабиринт.
Ксения Собчак пробирается по его кухне, заставленной коробками с надписью «Архив 2014». За окном шумит Москва 2026 года, а здесь, в этой пыльной вечности, время, кажется, остановилось где-то в районе распада СССР.
Одесский вундеркинд и бунт против системы
Анатолий Вассерман родился 9 декабря 1952 года в шумной, пропахшей морем и акациями Одессе. Его отец, Александр Вассерман, был серьезным теплофизиком, а мать, Лина Ильинична, — скромным бухгалтером. В их доме на Канатной улице книги почитались выше еды.
— Я был чудовищно неудобным ребенком, — усмехается Анатолий, поправляя очки. — В школе я спорил с учителями по физике, доказывая им их же предмет по Ландау. Меня выгоняли из классов, переводили из школы в школу. Я был слишком тяжелым для советской системы образования.
Чтобы доказать свою самостоятельность, юный Толя запоем читал технические справочники. К четырнадцати годам он знал устройство паровой машины лучше, чем многие заводские мастера.
После школы он, вопреки воле отца, не пошел в чистую науку, а поступил в Одесский технологический институт холодильной промышленности. В 1974 году, получив диплом инженера-теплофизика, он ушел в тень — в машинные залы НИИ, где гудели огромные советские ЭВМ.
Спор, длившийся пятьдесят шесть лет
В 1969 году, на первом курсе института, компания студентов заспорила о высоком, о роли муз, морали.
— Мы обсуждали теорию стакана воды, — вспоминает Вассерман, и его лицо, обычно добродушное, мрачнеет. — Это такая коммунистическая идея, что любовь должна быть свободной, как стакан воды для жаждущего. Я был юным, категоричным и очень глупым максималистом.
В пылу полемики, пытаясь перекричать оппонента, семнадцатилетний Толя выкрикнул фразу, которая стала приговором всей его личной жизни:
— Да зачем такое нужно-то? Вообще половой жизнью если захочу, то жить не буду!
Слова, брошенные на ветер, превратились в железобетонный обет. Он обещал и свое обещание держит до сих пор.
— Знаете, о чем я жалею больше всего? — Вассерман смотрит прямо, и в его глазах плещется давняя, застарелая тоска. — Не о том, что у меня нет детей. Я жалею о том, что в семнадцать лет позволил юношескому гонору украсть у меня нормальную человеческую близость. В тридцать пять я уже понимал, какую глупость сотворил. Но слово, данное публично, нельзя забирать назад. Это вопрос чести, а не физиологии.
Порох, женщины и 28 карманов
Его знаменитый жилет, весивший в лучшие годы семь килограммов, теперь висит на спинке стула как музейный экспонат.
— У моего жилета 28 отделений, — гладит он потертую ткань. — 26 снаружи, два внутри. Ножи, фонари, компасы, запасные очки… Я носил на себе целый склад.
Журналистка, привыкшая к лоску, вошла в «кекс-комнату» интеллектуала, в его святая святых.
— Только в обморок не упадите, — иронично бросил хозяин, щелкая выключателем.
Стена от пола до потолка была завешана пикантными календарями тридцатилетней давности. На полках пылились видеокассеты в потертых коробках. Тоже с весьма скабрезным содержанием.
— Вы зачем это все храните, Анатолий Александрович? — округлила глаза Собчак.
— Я коллекционер, — невозмутимо парировал Вассерман. — Это антропология. Исследование того, как менялась эстетика женского тела с восьмидесятых по нулевые. К тому же, в девяностые это был единственный доступный вид красивого глянца.
Помимо бумажным девушек, в квартире хранится вполне реальное оружие. Например, на стене, рядом с фотографией молодой матери, висит карабин.
— Я человек технически подкованный, — пожимает плечами эрудит. — Оружие — это просто сложный механизм. К тому же, с таким количеством старинных ценных книг в доме безопасность — это не шутки.
Брат за линией огня
Но главная драма Вассермана сегодня — это не книги и не обет безбрачия. Это тишина.
— У меня есть брат. Он живет в Oдеccе, — голос Анатолия Александровича становится глухим, тяжелым. — С ним оборвал все связи.
— Почему? Неужели вы, человек мира, боитесь телефонного звонка? — спрашивает Собчак.
— Я боюсь не за себя, — он стучит узловатым пальцем по столу. — Если я позвоню ему, или он мне, это зафиксируют. В нынешней Oдеccе быть моим родственником близким — это не сувенир на память. Это срок. Я не имею права подставлять своих близких под удар из-за своей сентиментальности.
В интервью «Московскому комсомольцу» в сентябре 2026 года он подтвердил эту боль:
— Я надеюсь, что когда-нибудь смогу снова пройтись по Приморскому бульвару. Но пока я не общаюсь ни с кем дома. Это вынужденная, страшная ампутация части души.
Он продолжает писать книги — по одной в два месяца, ведет колонки, судится с теми, кто крадет его образ для рекламы сомнительных товаров.
— Начинать предаться греху уже поздно, — сказал он Собчак, когда та попыталась копнуть глубже в его душу. — Я слишком уважаю свое слово, чтобы нарушать его на восьмом десятке. Да и некого мне уже удивлять.
Вместо эпилога
Смотришь на этого человека и понимаешь одну простую, но горькую вещь. Можно прочитать все книги в мире, можно помнить наизусть конституции всех стран, можно выигрывать миллионы в интеллектуальных играх. Но иногда один глупый крик восемнадцатилетнего мальчишки определяет твою судьбу вернее, чем любой гениальный ум.
Как Вы думаете, читатель, что страшнее: прожить жизнь в полном одиночестве, сохранив верность данному в юности глупому слову, или предать себя ради минутного тепла, но навсегда потерять уважение к зеркалу?
