…В архивах Комитета партийного контроля под грифом «Особой важности» эта папка до сих пор числится как «Материалы по делу о моральном разложении части творческой и научной интеллигенции». В народе же, с легкой руки следователей МГБ, а затем и шептунов на московских кухнях, она навсегда осталась «Делом гладиаторов».
Конспиративный бордель
… Зима 1954 года выдалась в Подмосковье лютой. Сугробы у станции Переделкино стояли выше человеческого роста, скрежещущий мороз пробирал до костей даже сквозь меховые воротники номенклатурных шинелей. Но за высоким зеленым забором дачи драматурга Константина Кривошеина — автора пронзительной пьесы «Мечта поэта», которую ставили во МХАТе, — царила влажная, душная весна. Пахло мокрой шерстью, французским парфюмом «Красная Москва», дорогим табаком и шампанским.
Кривошеин был гениальным конспиратором. Его дача в три этажа напоминала не притон, а закрытый академический клуб для избранных. На первом этаже велись жаркие споры о будущем социалистического реализма, на втором читались вслух неопубликованные главы из романа Пастернака, который автор доверял только «своим». А третий этаж, куда вела отдельная дубовая лестница, скрытая за книжным шкафом, жил совсем другой жизнью.
Именно туда зимой пятьдесят четвертого привезли Алину Лобзикову. Восемнадцатилетняя солистка Московского хореографического училища, девочка с идеальной осанкой и испуганными глазами цвета зимнего неба.
— Ваш pas de deux со сценой Большого еще впереди, голубушка, — ворковал Кривошеин, разливая по бокалам ледяное «Советское шампанское» урожая сорок восьмого года. — Георгий Федорович Александров, наш министр культуры, обожает классический балет. Он ищет новую Уланову. Я замолвлю за вас словечко, но… искусство требует жертв, Алина Леонидовна. Нужно пройти пробы. Неформальные. Написать, так сказать, рецензию на ваш талант.
«Рецензия» на языке кривошеинской дачи означала продажу девушки конкретному клиенту. «Диссертация» — сама девушка. «Защитить диссертацию» — сломать ее волю, приучить к правилам дома.
Срочно спасите мою Алину!
Мать Алины, Зинаида Петровна, инструктор исполкома Пролетарского района, женщина резкая, привыкшая стучать кулаком по трибунам партсобраний, приехала без предупреждения. Она искала дочь два дня. Когда дворник Кривошеина, пряча глаза, кивнул на дачу, Зинаида Петровна подошла к двери… Дверь вовнутрь была не заперта.
То, что она увидела, заставило закаленную аппаратчицу впервые в жизни сползти по стене, хватая ртом воздух. Полураздетый академик Михаил Иовчук, теоретик марксистской философии, пытался научить худенькую гимнастку-чемпионку правильно держать «древко своего флага». Из соседней комнаты доносился визгливый смех: там другой маститый академик купал в оцинкованном корыте двух балерин сразу, поливая их прямо из бутылки шампанским. Воздух дрожал от духоты и табачного смога.
— Срочно выручите из беды дочь мою Алину! — писала Зинаида Петровна через неделю, когда немного пришла в себя.
Ее рука, привыкшая подписывать приказы об увольнении проштрафившихся завхозов, едва выводила буквы химическим карандашом на листке, вырванном из ведомости.
— Попала она в подпольный притон литератора Кривошеина. Прекратить это безобразие прошу! Адресовано лично Никите Сергеевичу Хрущеву.
Письмо на столе Хрущева
Письмо легло на стол Первому секретарю ЦК КПСС в начале января. Хрущев, чья собственная дочь Рада работала в то время в журнале «Наука и жизнь» и славилась железобетонной нравственностью, пришел в бешенство.
Идеологическая чистота строителей коммунизма трещала по швам. К тому же скандал идеально бил по его главному конкуренту — Георгию Маленкову, чьими людьми были почти все фигуранты дела.
Разработка шла стремительно. Третьего февраля 1955 года, накануне отставки Маленкова с поста Председателя Совета Министров, на дачу нагрянули люди в одинаковых драповых пальто.
Я не лез, я просто гладил
Скандал получился оглушительным, хотя газеты о нем промолчали. Фигурантов свозили на Старую площадь. Самым ярким эпизодом допроса стал разговор Хрущева с Александром Еголиным, литературоведом, членом-корреспондентом АН СССР.
Никита Сергеевич, дымя вонючей «Герцеговиной Флор», долго смотрел на бледного, трясущегося старика в дорогом костюме.
— Ну ладно, этот кобель молодой, Александров-то! — Хрущев ткнул прокуренным пальцем в сторону министра, которого уже готовили на заклание. — Ему сорока нет, гормоны играют. А ты чего к девкам полез, старый пень? Тебе седьмой десяток пошел!
Еголин икнул, поправил съехавшие очки в роговой оправе и залепетал, брызгая слюной:
— Никита Сергеевич! Христом Богом клянусь! Я не лез, я человек науки! Я только гладил… Консультировал, можно сказать! По линии античности!
В кабинете повисла тяжелая тишина, прерываемая лишь треском лампы дневного света. Хрущев медленно выдохнул сизый дым.
— Гладиаторы х***ы, — процедил он наконец.
Слово это намертво прилипло к следственному делу.
Как их наказали?
Судить всю верхушку открытым судом было нельзя — позор ударил бы по престижу страны сильнее, чем доклад о культе личности. Наказание стало тихим, кабинетным, но для людей такого масштаба — смертельным ударом по карьере.
Георгия Александрова сняли с министерского кресла мгновенно. Вместо управления советской культурой его отправили в Минск — заведовать сектором диалектического материализма в Институте философии Академии наук БССР. Говорят, первое, что сделал опальный экс-министр, войдя в свой новый пыльный кабинет — потребовал принести ему бутылку брюта. Буфетчица принесла кефир. Александров зарыдал прямо на заседании кафедры.
Академика Михаила Иовчука сослали философствовать на Урал, в Свердловск, подальше от кремлевских коридоров. Сергею Кафтанову, министру образования, дали утешительный приз — руководство Госкомитетом по радиовещанию и телевидению. Сидеть в кресле телевизионщика после власти над всей высшей школой Союза считалось почетной пенсией.
С профессора мировой литературы Сергея Петрова вообще взяли подписку о неразглашении, выписали путевку в санаторий «Барвиха» лечить расшатанные «нервишки» нарзаном и хвойными ваннами, а потом милостиво разрешили вернуться в Москву защищать докторскую диссертацию. Ходили слухи, что текст этой диссертации за него писали аспиранты КГБ.
И лишь Константин Кривошеин получил восемь лет строгого режима. Но сел он вовсе не за организацию борделя — статью за содержание притона применять к члену Союза писателей побоялись. Ему пришили банальную спекуляцию валютой (найденные в тайнике доллары) и хищение государственных средств в особо крупном размере (ящики того самого дефицитного шампанского). На зоне в Мордовии драматург быстро прибился к библиотеке и писал оттуда пламенные письма на волю.
Что касается самой истории, то версия о ее полной фабрикации жива до сих пор. Уж слишком вовремя вскрылась язва. Отставка Маленкова в феврале прошла буднично, без шума — предлог в виде «дела гладиаторов» сработал безупречно.
А что же стало с Алиной?
Ну а Алина Лобзикова действительно вернулась домой. Мать спрятала ее на даче родственников в Загорянке. Большой театр для нее закрылся навсегда — черный список Министерства культуры работал исправно.
Спустя полгода Алина сбежала из-под домашнего ареста с заезжим осветителем из цирка шапито. Они расписались в сельсовете, купили домик под Тамбовом. Балетные данные пригодились: последние тридцать лет перед пенсией бывшая звезда несостоявшегося московского «Гранд Опера» преподавала ритмику в районном детском саду №14 «Тополек». О своей защите «диссертации» у Кривошеина она никогда никому не рассказывала. Даже дочери…
