В 1972 году советский дипломат подарил сыну на 20-летие полное собрание сочинений Ленина. На первом томе надписал: «Сыну Геннадию. Живи и учись по-ленински».
Через шесть лет этот же человек сидел в машине ЦРУ, уходившей из ночного Нью-Йорка в сторону Пенсильвании, и глотал успокоительные таблетки, которые не помогали.
Из дома он вышел по пожарной лестнице. Лифт исключался: в подъезде жили свои, столкнуться с кем-нибудь из представительства было проще простого.
Оставались неосвещённые ступеньки, сумка и портфель. 47-летний мужчина, давно отвыкший от таких нагрузок, спускался долго, с остановками, и выбрался с задней стороны дома.
Утром жена нашла на столе листок. Из него следовало, что муж просит убежища у американцев и советует ей сделать то же самое. Лина Шевченко решила, что бумагу написали под диктовку, а самого Аркадия увезли силой.
Ту же версию поначалу приняли посол СССР в США Анатолий Добрынин и постпред при ООН Олег Трояновский — они потребовали встречи с ним. Американская сторона согласилась настолько быстро и охотно, что вопросов уже не осталось.
А в Москве под него готовили кабинет заместителя министра иностранных дел.
Как сын врача из Горловки попал в дом Громыко
Родился Аркадий Шевченко в 1930 году на Донбассе, в шахтёрской Горловке, в семье врача. Когда мальчику было 5, семья перебралась в Евпаторию. Чужие языки давались ему без труда, и в 1949 г. провинциальный парень поступил в МГИМО — место, куда обычно попадали дети совсем другого круга.
Пропуск наверх нашёлся в аспирантуре. Там он сошёлся с Анатолием Громыко, сыном заместителя министра иностранных дел. Занимались молодые люди одним и тем же — вопросами разоружения, вдвоём подписали журнальную статью, и постепенно Шевченко стал в доме Громыко человеком не посторонним.
Тылы держала жена. Будущую Лину — по документам Леонгину — он встретил на студенческой вечеринке. Родив сына, она оставила институт и дальше занималась одним делом: карьерой мужа.
Мать Лины работала в советской торговле, так что деньги в молодой семье водились и подарки нужным людям делались вовремя. Позже Лина сблизилась с женой министра Лидией Громыко, и общее у них было одно — украшения: женщины ими менялись и одаривали друг друга. Много лет спустя сын Шевченко скажет об этом без околичностей: назначение отца в ООН обошлось матери в брошь с 56 бриллиантами.
К 1970 году Шевченко стал советником Громыко. Работа выглядела так: за ночь набегала гора шифровок, к утру их надо было разобрать и самое существенное доложить министру лично. Три года они провели бок о бок — речи, доклады, поездки, поручения по Африке и Ближнему Востоку. Его пускали на заседания Политбюро.
В 1973-м он получил должность заместителя генерального секретаря ООН по политическим вопросам, в ранге посла. Ему было 43 года, для советской дипломатии возраст неслыханный.
Просьба об убежище, которая обернулась работой на три года
В 1975 году он пришёл к главе американской миссии при ООН, своему хорошему знакомому, и сказал, что хочет остаться в Америке. Тот обещал навести справки в Вашингтоне и назначил встречу.
Пришёл на неё не человек из госдепартамента, а сотрудник ЦРУ, объяснивший, что шла разрядка, отношения между странами были ровными как никогда, и громкое бегство фигуры такого калибра Вашингтону только мешает. Зато тот же человек, оставшийся в своём кабинете, стоит несопоставимо дороже.
Шевченко согласился и потом объяснял это расчётом: получив убежище, он стал бы американцам неинтересен на следующий же день, а за работу ему обещали и защиту, и устройство.
Про мотивы он написал позже, уже в Америке: новые блага перестали радовать, подниматься выше не имело смысла, впереди виднелась только толкотня за кусок пирога, слежка и партийные дрязги, а наверху, куда он так долго карабкался, оказалось пусто. Написано это было через много лет после побега, а собрание Ленина с надписью про то, как надо жить и учиться, он подарил сыну за год до отъезда в Нью-Йорк.
Советская сторона объясняла всё иначе — скрытой камерой и снимками, после которых выбора не остаётся. Доказательств этой версии нет до сих пор, и сам Шевченко её отрицал, называя обычным приёмом: выставить беглеца человеком опустившимся.
Но кое-чего не отрицал никто. Он много пил. Отдыхал в отелях Майами, которые сотруднику представительства были не по средствам.
Вёл себя на совещаниях как человек, которому ничего не грозит. Знакомым, советовавшим угомониться, отвечал в одном духе: пока Андрей Андреевич на своём месте, бояться нечего.
Резидент, которому велели замолчать
Американцы получили от него поимённо сотрудников резидентуры, сидевших в представительстве под видом дипломатов, — за каждым тут же встало наблюдение ФБР. Получили инструкции, с которыми советская делегация садилась за стол переговоров, и читали их раньше, чем начинался разговор.
Узнали, кто с кем не в ладах в московском руководстве. Приезжих коллег он звал поужинать в ресторан и за столом собирал новости, ещё не успевшие устареть. Продолжалось это 32 месяца.
Начальник службы безопасности МИД потом бросил его сыну фразу, которую тот запомнил дословно: вреда от вашего отца вышло больше, чем от Пеньковского.
Резидент КГБ в Нью-Йорке Юрий Дроздов почувствовал утечку почти сразу, ещё в 1975 году, и стал слать в Москву шифровки. Улик у него не было ни одной.
Было поведение: неизвестно откуда взявшиеся деньги, резко изменившиеся привычки, срывы, приступы страха на ровном месте. Он предлагал отозвать Шевченко домой, пока не поздно.
Громыко счёл это наветом и на прямой вопрос, кого он подозревает в измене, ответил, что уж на Шевченко думать не приходится. Трояновский пошёл дальше и накричал на резидента: сказал, что тот тащит страну обратно в 1937 год и за клевету ещё будет извиняться.
Из Центра пришло указание от дипломата отстать. Три года его прикрывала та самая близость к министру, ради которой всё и строилось.
Телеграмма, которой он испугался
В конце марта 1978 года из Москвы пришёл вызов. Повод указали двойной: подготовка к специальной сессии Генассамблеи по разоружению и некие другие вопросы, расшифровывать которые не стали.
Формулировка была рядовая, а вот вторая её половина Шевченко и подкосила. Свежий пример стоял перед глазами: Александра Огородника, дипломата из посольства в Колумбии, работавшего на американцев, взяли в Москве летом 1977 года, и до суда он не дожил.
Всё решил разговор с приятелем, только что прилетевшим из Союза: тот удивился — в министерстве ни о каких консультациях никто не слышал. После этого Шевченко потребовал у своих американских знакомых вывезти его немедленно, вечером собрал сумку, дождался, когда Лина уснёт, и вышел за дверь.
Добравшись до Пенсильвании, он сел писать Брежневу — казённым слогом, с оборотами про преданные идеалы и нарушения прав человека. Ответом стали письма Брежнева Картеру с требованием вернуть советского гражданина.
При этом уходить из ООН беглец не собирался: он рассчитывал усидеть в своём кресле, пока к нему не переправят семью, и формально числился на должности до июня. Газеты узнали обо всём только через несколько дней — 11 апреля побег вынесла на первую полосу New York Times.
Отклики он потом пересказывал сам: писали, что
- человек был правоверный, дисциплинированный, из тех, кто держит линию
- послом он стал одним из самых молодых в стране
- служил советником у министра
- при таком раскладе ему прочили кресло заместителя министра иностранных дел
Сына, Геннадия, работавшего в советской делегации в Женеве, срочно оформили дипкурьером и отправили в Москву. Сопровождал его майор ГРУ Виктор Резун, который сам сбежал в Британию через полтора месяца и стал писателем Суворовым.
В мае не стало Лины. Ехать к мужу она отказалась наотрез, и горше всего ей было не то, что он изменил стране, а то, что бросил её и детей. Похороны на Новокунцевском кладбище организовали по распоряжению Громыко, играл гимн Советского Союза.
Сына в 1979 году вынудили уйти из министерства, заодно сменив ему фамилию и отчество: он стал Геннадием Алексеевичем Смирновым и вернул своё только в девяностые. Самого Шевченко заочно приговорили к высшей мере.
Пять тысяч долларов в месяц и телекамера в ресторане
Его поселили в охраняемой квартире под чужим именем и приставили круглосуточную охрану. С охраной вышло тяжело: подопечный пил не переставая, поднимался ночью за новой рюмкой и говорил, что трезвым его не отпускают дурные сны.
Кто-то из приставленных решил вопрос по-своему — взял телефонный справочник, наугад выбрал объявление службы сопровождения и позвонил туда, попросив компанию для «французского дипломата».
Девушке было 22 года, звали её Джуди Чавес. По её словам, платили ей 5000 долларов в месяц, отдельно выдали 14 000 на спортивную машину, всего набралось около 40 000, а купюры были стодолларовые и с номерами подряд.
Осенью 1978-го она пошла к репортёру телекомпании NBC, а после позвала Шевченко пообедать в вашингтонский ресторан, где его уже поджидала камера. Вечером бывший заместитель генерального секретаря ООН посмотрел на себя в новостях.
Он утверждал, что тратил свои деньги. Ему не поверил никто. Картера спросили об этом на пресс-конференции, и президент отшутился: если девушка говорит правду, такие расценки идут вразрез с его борьбой против роста цен.
Три дома, миллион и однокомнатная квартира
Профессорская должность, лекции о советской внешней политике, статьи, гонорары. Книга «Разрыв с Москвой» вышла в 1985 году, продержалась среди бестселлеров 22 недели, разошлась по десяткам языков и принесла автору больше миллиона долларов.
Пожизненная пенсия от американцев составляла около 7000 долларов в месяц, и к 1991 году домов у него было три. Артём Боровик, побывав в гостях, обронил, что горбачёвский Форос рядом с этим смотрится сараем.
Вторая жена, журналистка криминальной хроники, на которой он женился через полгода после смерти Лины, умерла в 1990-м. После этого он познакомился с эмигранткой из России — моложе его на 23 года. Через несколько лет от состояния не осталось ничего: 1996 г, развод, банкротство и суд, в котором бывшая жена требовала себе половину его пенсии.
Последние годы Аркадий Шевченко прожил в однокомнатной квартире, которую оплачивала дочь. Она же 28 февраля 1998 года нашла его там мёртвым — в 67 лет, цирроз печени. Американские газеты этой смерти почти не заметили: единственным сообщением о ней стало короткое объявление, вывешенное в его приходе.
