— Что за?..
Звук отрываемого упаковочного скотча прозвучал в утренней тишине квартиры как выстрел крупнокалиберного орудия. Дмитрий дернулся на кровати, и этот рефлекторный рывок отозвался в его голове чугунным гулом. Черепная коробка казалась тесной для распухшего мозга, а во рту словно переночевал эскадрон гусар вместе с конями. Он с трудом разлепил веки. Свет, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые жалюзи, резал глаза, выжигая сетчатку.
В комнате пахло вчерашним перегаром — тяжелым, липким запахом дешевого коньяка, который смешивался с ароматом дорогих женских духов и пылью от картонных коробок. Елена стояла посреди спальни. Она была уже одета: жесткие джинсы, водолазка, волосы стянуты в тугой, не терпящий возражений хвост. Никакого халата, никакой домашней расслабленности. Она методично, с пугающей механической точностью укладывала в коробку свои книги по маркетингу и управлению персоналом.
— Зачем ты пришел ко мне на корпоратив пьяным в стельку, устроил драку с моим генеральным директором? Ты обзывал его, потому что приревновал? Дима, ты за полчаса уничтожил мою репутацию, которую я строила десять лет!
Её голос не дрожал, не срывался на визг. Это был тот самый «орал», который страшнее любой истерики — громкий, четкий, с металлическими нотками, вбивающий каждое слово в его похмельное сознание, как гвоздь.
Дмитрий попытался сесть, опираясь на локоть, но комнату качнуло в сторону. Желудок предательски сжался, напоминая о количестве выпитого.
— Лен, ну хватит орать… — прохрипел он, морщась от собственного голоса. — Голова раскалывается. Дай воды лучше. Чего ты завелась с утра пораньше? Ну, перебрал немного, с кем не бывает. Праздник же был.
Елена даже не повернула головы. Она взяла с полки тяжелый том в глянцевой обложке, сдула с него невидимую пылинку и аккуратно положила в коробку. Затем следующую книгу. И еще одну. Ритм ее движений был гипнотическим и зловещим.
— Перебрал? — переспросила она, и в этом вопросе было столько ледяного презрения, что Дмитрию стало холодно даже под одеялом. — Ты не перебрал, Дима. Ты нажрался еще до того, как вошел в зал. Ты ввалился туда, едва держась на ногах, с расстегнутой ширинкой и галстуком, завязанным на уровне пупка. Охрана пустила тебя только потому, что у тебя был бейдж гостя с моей фамилией. С моей, черт возьми, фамилией!
На тумбочке коротко и зло звякнул телефон. Экран загорелся, высвечивая очередное уведомление. Елена бросила на него быстрый взгляд, и уголок ее рта дернулся в нервном тике.
— Что там? — Дмитрий попытался сфокусировать взгляд на гаджете. — Кто пишет в восемь утра? Суббота же.
— Это HR-директор, — сухо ответила Елена, заклеивая коробку скотчем. Вжик. Звук снова резанул по ушам. — Она очень вежливо, в рамках корпоративной этики, просит меня быть в офисе в понедельник к девяти утра. Для подписания документов «по соглашению сторон». Знаешь, что это значит, или тебе перевести с корпоративного на твой, алкоголический?
Дмитрий наконец сел, свесив ноги с кровати. Пол был холодным. Он потер лицо ладонями, пытаясь стереть с себя остатки сна и тупости.
— Да ладно тебе нагнетать, — отмахнулся он, хотя внутри начало зарождаться неприятное, липкое чувство тревоги. — Уволят? Из-за того, что муж выпил лишнего? Бред. Ты же у них там звезда, топ-менеджер, все дела. Пожурят и забудут. Скажешь, что я дурак, извинишься. Купим твоему шефу коньяк хороший. Делов-то.
Елена резко выпрямилась. В руках она держала свою любимую статуэтку — награду «Лидер года», тяжелый кусок стекла с гравировкой. Она посмотрела на предмет, потом на мужа. На секунду Дмитрию показалось, что она запустит этой наградой ему в голову.
— Коньяк? — тихо спросила она. — Ты предлагаешь подарить коньяк человеку, которого ты вчера назвал «лысым импотентом» и попытался ударить головой в нос? Человеку, на пиджак которого ты выплеснул бокал красного вина, потому что тебе показалось, что он слишком долго жал мне руку? Ты хоть понимаешь, что ты не просто «выпил лишнего»? Ты устроил дебош в зале, где сидели инвесторы. Ты орал матом на глазах у людей, от которых зависят многомиллионные контракты.
Она швырнула статуэтку в коробку к книгам. Стекло глухо стукнуло о картон, но не разбилось.
— Я не просто звезда, Дима. Я — лицо департамента. Была лицом. А теперь я — жена того самого быдла, которое блевало в кадку с фикусом в холле «Ритц-Карлтона». И с таким бэкграундом в моем бизнесе не живут.
Дмитрий почувствовал, как закипает злость. Ему было плохо, его мутило, он хотел минералки и тишины, а не лекций о высоком бизнесе. И вообще, он не помнил никакой кадки с фикусом. Значит, она преувеличивает. Как всегда. Ей лишь бы сделать из него монстра, а себя выставить святой мученицей.
— Не смей называть меня быдлом, — огрызнулся он, вставая и направляясь к выходу из спальни. Его шатало, но он старался держаться прямо. — Я, между прочим, за тебя заступился. Видел я, как этот твой генеральный на тебя смотрел. Масляными глазками своими буравил. Улыбался, ручку жал. Знаю я эти их улыбочки. Сначала ручку жмут, а потом повышение через постель предлагают. Я мужик или кто? Я должен был смотреть, как он к моей жене клеится?
Он прошел мимо нее, намеренно задев плечом. От Елены пахнуло свежестью и холодом, как от открытого окна зимой.
— Иди умойся, «мужик», — бросила она ему в спину. — От тебя несет, как из помойной ямы. И посмотри на себя в зеркало. Может, увидишь там причину, по которой я сейчас собираю вещи. И не надейся, что это просто «сборы в командировку».
Дмитрий вошел в ванную и включил холодную воду. Он плеснул в лицо, поднял голову и посмотрел в зеркало. Из амальгамы на него глядело опухшее, помятое лицо с красными прожилками в белках глаз. На щеке наливался фиолетовым цветом свежий синяк — след от встречи с полом, когда охрана вежливо, но твердо выносила его из банкетного зала. На подбородке засохла какая-то бурая корка — то ли соус, то ли кровь.
Он выглядел жалко. И от этого осознания злость на жену вспыхнула с новой силой. Это она виновата. Тащит его на свои пафосные вечеринки, где все ходят с постными рожами и говорят о деньгах, а ему там скучно. Ему там не место. И она это знает. Специально позвала, чтобы унизить, чтобы показать разницу между ними.
Вернувшись в комнату, он увидел, что первая коробка уже заклеена и подписана черным маркером: «КНИГИ». Елена открыла шкаф и начала снимать с вешалок свои деловые костюмы. Те самые костюмы, которые стоили как его трехмесячная зарплата.
— Ты серьезно? — спросил он, прислонившись к косяку. — Из-за одной пьянки ты рушишь семью? Ну уволят, найдешь другую работу. Ты же у нас умная. Свет клином на этой конторе не сошелся.
— Семью? — Елена на секунду замерла с пиджаком в руках. — Дима, семьи нет уже давно. Была я, которая тянула этот воз, и был ты, который висел на подножке и жаловался, что трясет. А вчера ты просто перерезал постромки.
Она аккуратно свернула пиджак.
— Я не найду такую же работу, Дима. В нашей сфере слухи распространяются быстрее, чем вирус. К обеду понедельника каждый HR в городе будет знать, что мой муж — неадекватный алкоголик, способный сорвать мероприятие любого уровня. Меня возьмут разве что в шарашкину контору перебирать бумажки. И это после десяти лет пахоты без выходных. Спасибо тебе, защитник.
Дмитрий сжал кулаки. Ему хотелось, чтобы она заплакала, чтобы начала кричать бессвязно, чтобы стала слабой. Но она была непробиваема, как танковая броня. И это бесило больше всего.
Дмитрий прошел на кухню, открыл холодильник и жадно, прямо из горла, припал к бутылке с ледяной минералкой. Пузырьки газа больно ударили в нос, но живительная влага немного остудила пожар внутри. Он с грохотом поставил бутылку на столешницу и вытер губы тыльной стороной ладони. Ему нужно было разозлиться сильнее. Злость — отличное топливо, она вытесняет стыд и заглушает голос совести. Он убедил себя: он прав. Он просто защищал своё.
Вернувшись в спальню, он увидел, что жена уже перешла к сбору обуви. Туфли на шпильках, в которых она вчера блистала, летели в коробку как ненужный хлам.
— Ты меня не слышишь, Лена, — начал он, повышая голос, чтобы перекричать шум в собственной голове. — Ты зациклилась на своих бумажках и бонусах. А я говорю о чести. О мужском достоинстве, если хочешь. Этот твой Аркадий Петрович… Он же тебя глазами раздевал! Стоял, скалился, как мартовский кот. «Елена Викторовна, вы украшение нашего вечера…». Тьфу! Я видел, как его рука скользила по твоей талии, когда вы фотографировались. Чуть ниже — и он бы тебя за задницу ухватил.
Елена остановилась. Она медленно выпрямилась, держа в руках один лаковый сапог. Взгляд её стал таким тяжелым, что Дмитрий невольно сделал шаг назад, упираясь спиной в дверной косяк.
— Аркадию Петровичу шестьдесят два года, Дима. У него три внука и жена, которую он боготворит, — сказала она тихо, но каждое слово падало, как камень. — И его рука лежала на моем плече. На плече, идиот! Это называется дружеский жест. Но тебе, конечно, виднее через призму литра выпитого виски. Ты же у нас эксперт по этикету.
— Да плевать мне на его внуков! — заорал Дмитрий, чувствуя, как пульсирует вена на виске. — Мужик всегда остается мужиком. Я подошел и сказал ему всё, что думаю. По-мужски. Честно. Сказал, чтобы он держал свои грабли при себе. Да, может, грубовато вышло, не спорю. Но он понял! Он сразу побледнел. Значит, рыльце в пушку!
Елена издала короткий, сухой смешок, лишенный всякого веселья.
— По-мужски? Ты называешь это «по-мужски»? Дима, давай я освежу твою память, раз она у тебя отшиблена алкоголем. Ты не подошел. Ты подполз, хватаясь за скатерти. Ты опрокинул поднос с канапе прямо на платье жены главного акционера. А когда Аркадий попытался тебя поддержать, чтобы ты не рухнул лицом в салат, ты начал орать.
Она сделала шаг к нему, и в её глазах Дмитрий увидел не ненависть, а глубокое, брезгливое отвращение. Такое, с каким смотрят на раздавленное насекомое.
— Ты орал на весь зал: «Убери руки, старый козел! Сколько ты ей платишь за переработки? Натурой берешь?». Ты это кричал, Дима. Ты назвал меня шлюхой перед сотней человек. Перед людьми, которые уважают меня за мой мозг, а не за тело. А потом… потом был финал твоего «геройства». Ты попытался замахнуться, но твои ноги разъехались на паркете. Ты упал на четвереньки и, пытаясь встать, вцепился в брюки генерального. Ты стянул их с него, Дима. Вместе с ремнем.
Дмитрий почувствовал, как краска заливает лицо. Он помнил это смутно, фрагментами, как дурной сон. Но детали, которые она описывала, были слишком точными, слишком унизительными, чтобы быть выдумкой.
— Ну… С кем не бывает, оступился, — пробормотал он, теряя боевой запал, но тут же попытался вернуть контроль над ситуацией. — Зато он теперь знает, что у тебя есть муж! Что ты не свободная птичка!
— Он знает, что у меня есть муж-дегенерат, — отрезала Елена. — Охрана волокла тебя к выходу, а ты визжал и плевался. Ты укусил охранника за руку. Укусил! Как бешеная собака. Весь зал затих. Музыка остановилась. И в этой тишине только твой мат и звук твоей отрыжки. Вот твой триумф. Вот твое «показал, кто в доме хозяин».
Дмитрий отвернулся. Ему стало физически нехорошо. Картинка начала складываться, и она была чудовищной. Но признать это — значило признать полное поражение. Значило расписаться в собственной ничтожности. А этого он допустить не мог. Его эго, раздутое обидой и комплексами, требовало защиты.
— Да пошла ты со своей репутацией! — рявкнул он, ударив кулаком по стене. Штукатурка посыпалась на пол, но боли он не почувствовал. — Тебе карьера важнее семьи! Тебе важнее мнение этих снобов, чем чувства родного мужа! Ну опозорился, ну бывает! Ты должна была подойти, обнять, сказать: «Пойдем домой, любимый». А ты стояла там, красная как рак, и делала вид, что не знаешь меня. Ты предала меня, Лена! В ту самую секунду ты меня предала!
Он начал расхаживать по комнате, пиная пустые коробки.
— Я для неё стараюсь, я ревную, потому что люблю! А она… «Заявление по собственному». Да и хрен с ним! Найдем другую работу! Я, в конце концов, тоже работаю, с голоду не помрем. Подумаешь, цаца какая, из офиса её поперли. Будешь дома сидеть, борщи варить, как нормальная баба. Может, хоть человеком станешь, а не роботом в юбке.
Елена молча наблюдала за его метаниями. Она уже упаковала обувь и теперь складывала в большой пакет косметику и лекарства с прикроватной тумбочки. Её движения не замедлились ни на секунду.
— Ты не работаешь, Дима, — сказала она ровным голосом, не отрываясь от дела. — Ты «числишься» менеджером в фирме своего одноклассника, получая сорок тысяч рублей, которые полностью уходят на бензин для твоего внедорожника и пятничные посиделки в баре. Ты живешь в моей квартире. Ездишь на машине, за которую плачу я. Ешь продукты, которые покупаю я. Твой «вклад в семью» — это присутствие на диване и периодические пьяные концерты.
Она закрыла косметичку с резким звуком молнии.
— И самое страшное не то, что ты сделал вчера. Самое страшное — что ты сейчас, стоя в луже собственной грязи, пытаешься меня убедить, что это лечебная грязь. Ты не защитник, Дима. Ты — балласт. Тяжелый, токсичный балласт, который я тащила десять лет, надеясь, что он превратится в золото. Но чудес не бывает. Балласт всегда тянет на дно. И вчера мы достигли дна.
— Ах, балласт?! — лицо Дмитрия перекосилось от бешенства. — Я тебя на дно тяну?! Да без меня ты бы сдохла от тоски в своих отчетах! Я вносил жизнь в этот дом! Я давал тебе эмоции!
— Эмоции? — переспросила Елена, впервые за утро посмотрев ему прямо в глаза. В её взгляде была такая пустота, что Дмитрию стало жутко. — Стыд — это не та эмоция, ради которой стоит жить, Дима. А теперь отойди. Ты загораживаешь мне проход к шкафу с бельем.
Дмитрий отступил, но не от стыда, а от неожиданности. В её голосе прозвучала сталь такой закалки, о существовании которой он даже не подозревал. Он привык видеть Елену уставшей, раздраженной, иногда плачущей от бессилия, но никогда — такой холодной и отстраненной. Это пугало и злило одновременно. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, как привычный мир, где он — центр вселенной, а она — его удобное приложение, рушится с оглушительным треском.
— Ты хоть представляешь, чего мне это стоило? — вдруг спросила Елена, не глядя на него. Она стояла у открытого шкафа, сжимая в руках стопку тонкого кружевного белья, словно это было её последнее оружие. — Ты говоришь «бумажки», «офисный планктон». А ты помнишь, как я начинала? Помнишь ту съемную однушку в Бибирево, где тараканы падали с потолка в суп?
Дмитрий фыркнул, пытаясь вернуть себе утраченное превосходство: — Ну началось… Сейчас будем вспоминать царя Гороха. Все так жили, Лен. Не ты одна.
— Нет, Дима, не все, — она резко повернулась к нему, и белье полетело в открытый чемодан беспорядочным комом. — Пока ты с друзьями пил пиво в гаражах, обсуждая «большие перспективы», я учила английский по ночам, глотая дешевый растворимый кофе, от которого потом болело сердце. Я брала подработки, писала статьи за копейки, чтобы оплатить курсы MBA. Я десять лет не брала больничный, даже когда температура была тридцать девять. Я ползла в офис, потому что знала: никто, кроме меня, не вытащит нас из этой нищеты.
Её голос стал тише, но в нем появилось напряжение высоковольтного провода.
— Я пропустила похороны бабушки, потому что у нас был запуск нового продукта. Я не поехала на свадьбу к сестре, потому что готовила годовой отчет. Я жертвовала всем: здоровьем, временем, общением с родными. И ради чего? Чтобы в один прекрасный вечер мой пьяный муж, который палец о палец не ударил ради нашего благополучия, всё это перечеркнул одним махом? Ты не просто работу у меня отнял, Дима. Ты плюнул в десять лет моей жизни. Ты обесценил каждую мою бессонную ночь.
Дмитрий почувствовал, как внутри него поднимается глухая, тупая ярость. Ему было невыносимо слышать правду. Она била по больному, по его мужскому самолюбию, которое и так было изранено годами её успеха. Ему нужно было защищаться. Нужно было ударить в ответ, сделать ей так же больно, чтобы уравнять счет.
— Ой, да хватит из себя страдалицу строить! — выплюнул он, скривив губы в презрительной ухмылке. — «Я пахала, я жертвовала…». Да тебе просто нравится командовать! Ты же кайфуешь от того, что можешь всех строить. И меня ты пыталась построить все эти годы. Но не вышло! Я — мужик, понятно тебе? Я хозяин в доме, а не твои директора и акционеры! И я имею право вести себя так, как считаю нужным!
Он подошел к ней вплотную, нависая своей грузной фигурой. Запах перегара ударил Елене в лицо новой волной, но она даже не моргнула.
— Хозяин? — переспросила она с ледяным спокойствием, глядя ему прямо в налитые кровью глаза. — Хозяин чего, Дима? Дивана, на котором ты пролеживаешь бока? Пульта от телевизора? Ты даже лампочку в коридоре поменять не можешь полгода, всё я электрика вызываю. Ты называешь себя хозяин, но по факту ты — паразит. Глист, который живет в организме и считает, что это он управляет носителем.
— Заткнись! — заорал он, замахиваясь. Рука замерла в воздухе, дрожа от напряжения. Елена даже не шелохнулась, не отшатнулась. Она смотрела на его поднятую руку с таким безразличием, словно это была ветка дерева, качающаяся на ветру.
— Давай, — тихо сказала она. — Ударь. Это будет вишенка на торте. Финальный штрих к портрету «настоящего мужика». Тогда я точно не буду сомневаться, что поступаю правильно. Ну же! Чего ты ждешь? Полицию я вызывать не буду, не волнуйся. Мне просто противно будет потом объяснять участковому, почему я жила с животным.
Дмитрий медленно опустил руку. Ярость сменилась бессилием. Он понял, что она его не боится. Больше не боится. Раньше она пыталась сглаживать углы, успокаивать его, искала компромиссы. Сейчас перед ним стояла чужая женщина. Женщина, для которой он перестал существовать как человек, как мужчина, как личность. Он стал для неё досадной помехой, пятном на биографии, которое нужно стереть и забыть.
— Ты… ты всё равно никуда не уйдешь, — пробормотал он уже менее уверенно, отступая к окну. — Куда ты пойдешь? К мамочке в Рязань? В глушь? После своих «Ритц-Карлтонов»? Не смеши меня. Ты привыкла к комфорту. А комфорт здесь, со мной.
Елена горько усмехнулась. Она захлопнула чемодан, щелкнув замками. Этот звук прозвучал как приговор.
— Комфорт? — она обвела взглядом просторную спальню с дизайнерским ремонтом. — Этот комфорт создала я. Каждая вещь здесь куплена на мои деньги. Эти шторы, этот ковер, эта кровать, на которой ты спишь до обеда. Ты здесь ничего не создал, Дима. Ты здесь просто квартирант, которому я по доброте душевной не выставляла счет за аренду. Но срок аренды истек.
Она подошла к туалетному столику и смахнула в сумку последние мелочи: ключи от машины, запасную зарядку, паспорт.
— И насчет того, куда я пойду… Я купила билет на самолет. Улетаю к родителям. Да, в Рязань. Лучше в глуши с родными людьми, чем в золотой клетке с деградирующим алкоголиком. А квартиру я выставлю на продажу. Риелтор придет в понедельник. У тебя есть два дня, чтобы собрать свои манатки и найти, где приткнуться.
— Ты не посмеешь! — взвизгнул Дмитрий, чувствуя, как паника ледяными когтями сжимает горло. — Это наша квартира! Совместно нажитое имущество! Я тебя по судам затаскаю! Я половину отсужу!
— Попробуй, — Елена посмотрела на него с такой жалостью, что ему захотелось провалиться сквозь землю. — Квартира куплена до брака, Дима. И оформлена на мою маму. Ты забыл? Мы же тогда «экономили на налогах», как ты сам предложил. Ты здесь никто. У тебя даже прописки здесь нет, только временная регистрация, которая закончилась месяц назад. Ты — бомж, Дима. Бомж с амбициями царя.
Дмитрий осел на подоконник. Ноги перестали его держать. Он действительно забыл. Он так привык считать всё вокруг своим, что забыл о юридических формальностях. Он жил в иллюзии, которую сам себе придумал, а теперь реальность ударила его наотмашь.
— Ленка, ну не дури, — заскулил он, меняя тон на просящий, жалкий. — Ну погорячилась и хватит. Ну давай поговорим нормально. Я же люблю тебя. Ну хочешь, я закодируюсь? Хочешь, на колени встану? Ну прости дурака. Бес попутал.
Елена взяла чемодан за ручку и покатила его к выходу из спальни. Колесики мягко шуршали по паркету.
— Поздно, Дима, — сказала она, не оборачиваясь. — Кодироваться надо было пять лет назад. А на колени вставать… Не надо. Не пачкай брюки, тебе в них еще новую жизнь начинать. В какой-нибудь коммуналке.
Она вышла в коридор, оставив его одного в залитой солнцем, но теперь такой холодной и пустой спальне. Дмитрий слышал, как она вызывает такси по телефону, диктуя адрес аэропорта четким, деловым голосом. Тем самым голосом, который он так ненавидел и которому так завидовал. Голосом успешной женщины, у которой больше нет мужа.
— Стой! Я сказал, стой! — Дмитрий вывалился в прихожую, едва не запутавшись в собственных ногах. Его крик, хриплый и сорванный, эхом отразился от гладких стен коридора, но не произвел того эффекта грома, на который он рассчитывал. Это был скорее лай побитой дворняги, чем рык льва.
Елена уже стояла у двери. Она надела свое бежевое пальто из кашемира — то самое, которое он когда-то назвал «тряпкой за бешеные деньги», и повязала шелковый платок. Она выглядела так, словно собиралась на очередные переговоры с иностранными инвесторами, а не убегала от краха собственной семьи. Рядом с ней, как верный пес, замер дорогой чемодан на колесиках.
Дмитрий перекрыл ей путь своим телом, уперевшись рукой в дверь. Его тяжелое дыхание наполняло тесное пространство запахом вчерашнего перегара, смешанного с утренней безысходностью.
— Ты думаешь, это игра? Думаешь, попугаешь меня и вернешься? — он попытался придать лицу выражение угрозы, но мышцы сводило от похмелья, и получалась жалкая гримаса. — Ты без меня — ноль, Ленка! Сухая вобла офисная! Кто тебя, кроме меня, терпеть будет? Твой характер, твои закидоны, твою работу эту проклятую? Да я единственный мужик, который на тебя позарился!
Елена медленно подняла глаза. Она смотрела не на его лицо, а куда-то сквозь него, словно он был прозрачным пятном на обоях. В её взгляде не было ни жалости, ни гнева — только абсолютная, стерильная брезгливость. Она поправила перчатку на левой руке, разглаживая каждый палец с педантичной аккуратностью.
— Отойди от двери, Дима, — произнесла она тихо. Это был тот тон, которым она обычно увольняла нерадивых сотрудников — без повышения голоса, но с такой интонацией, после которой люди шли собирать вещи без лишних вопросов. — Такси ждет внизу. Счетчик тикает. За ожидание я платить не собираюсь, мой бюджет теперь скорректирован с учетом предстоящих судебных издержек.
— Каких издержек?! — взвизгнул он, чувствуя, как страх окончательно вытесняет остатки бравады. — Ты что, реально собралась судиться? Со своим мужем? Да люди засмеют! Скажут, стерва, мужика обобрала!
— Люди скажут, что я наконец-то прозрела, — парировала она. — И не надейся на раздел имущества. Я найму лучших юристов. Тех самых, с которыми я работала десять лет. Они раскатают тебя так тонко, что ты пролезешь в щель под плинтусом. Ты останешься с тем, с чем пришел ко мне пять лет назад — с рюкзаком грязного белья и долгами по кредитке.
Дмитрий отшатнулся, словно получил пощечину. Правда была слишком горькой. Он действительно пришел к ней ни с чем. Он жил в её мире, пользовался её ресурсами, играл роль успешного человека на её сцене. И теперь занавес падал, обнажая голые, неприглядные декорации его жизни.
— Ты… ты тварь, — выдохнул он, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, пьяные слезы. — Я тебя любил. А ты меня использовала. Как вибратор, как… как ширму! Чтобы не быть одной!
Елена взялась за ручку чемодана. Её костяшки побелели, но это было единственным признаком напряжения.
— Любил? — усмехнулась она. — Дима, любовь — это когда бережешь. А ты меня уничтожал. Каждый день, по капле. Ты высасывал мою энергию, мою радость, мою уверенность в себе. Вчерашний вечер был просто контрольным выстрелом. Ты убил не мою карьеру, ты убил во мне женщину, которая верила, что тебя можно спасти.
В кармане её пальто пискнул телефон. Водитель такси сообщил, что подъехал к подъезду.
— Всё, тайминг вышел, — сказала она сухо. — Убери руку.
Дмитрий не двигался. Ему казалось, что если он сейчас её выпустит, то его жизнь закончится. Он хотел схватить её, встряхнуть, заставить остаться, наорать, ударить — сделать хоть что-то, чтобы она снова стала понятной, домашней, удобной Ленкой. Но ледяной холод, исходящий от неё, парализовал его волю.
Она сделала шаг вперед, и он, повинуясь какому-то древнему инстинкту подчинения силе, отступил. Она открыла замки, и тяжелая входная дверь распахнулась, впуская в душную, провонявшую квартиру свежий воздух с лестничной клетки.
— Хозяин остается в своей конуре, — говорит она, глядя на него с ненавистью, которая наконец-то прорвалась сквозь маску безразличия. — Я улетаю к родителям, а ты жди повестку в суд и иск за моральный ущерб. Поверь, сумму я выкачу такую, что тебе придется продать почку, чтобы расплатиться.
Она выкатила чемодан за порог. Колесики глухо стукнули о плитку подъезда.
— И не забудь, — бросила она через плечо, даже не обернувшись. — Риелтор будет в понедельник в десять утра. Ключи оставишь консьержу. Если пропадет хоть одна вилка — я добавлю статью за кражу. Прощай, Дима.
Дверь захлопнулась.
Щелчок замка прозвучал как выстрел в упор. Дмитрий остался стоять в коридоре, глядя на гладкую поверхность металлической двери. Секунду, две, минуту… Он ждал, что она сейчас откроется. Что она вернется, скажет, что погорячилась, что это просто воспитательный момент. Что она не может вот так просто взять и перечеркнуть пять лет брака.
Но дверь молчала. Лифт за стеной гулко загудел, увозя его прошлую жизнь вниз, на улицу, в аэропорт, прочь отсюда.
Тишина навалилась на него тяжелой, ватной подушкой. В квартире вдруг стало оглушительно тихо. Исчезли звуки её шагов, шуршание одежды, её дыхание. Остался только гул в его больной голове и мерзкое тиканье настенных часов на кухне.
Дмитрий медленно сполз по стене на пол. «Хозяин…» — прошептал он в пустоту. Слово показалось чужим и насмешливым. Он огляделся. Идеальный ремонт, дорогие обои, стильные бра. Всё это вдруг стало чужим, враждебным. Стены словно сдвигались, давя на него, выжимая из пространства, которое никогда ему не принадлежало.
Он — хозяин. Хозяин пустоты. Хозяин двух дней в чужой квартире. Хозяин похмелья и разрушенной жизни.
Он попытался встать, чтобы пойти на кухню за новой порцией алкоголя — единственного лекарства, которое сейчас могло заглушить этот ужас. Но ноги не слушались. Он сидел на полу в прихожей, в одних трусах и майке-алкоголичке, и смотрел на пустое место, где только что стоял её чемодан.
— Ну и вали! — заорал он вдруг во все горло, пытаясь перекричать тишину. — Вали к своей мамочке! Я себе лучше найду! Моложе! Красивее! Которая уважать будет!
Крик ударился о закрытую дверь и вернулся обратно, больно ударив по ушам. Никто не ответил. Даже эхо в этой квартире звучало брезгливо. Дмитрий закрыл лицо руками и завыл — без слёз, сухо, страшно, как воет зверь, попавший в капкан, из которого нет выхода. Он понимал, что никакой «лучше» не будет. Будет только эта тишина, повестка в суд и бесконечное, липкое одиночество в конуре, которую он сам себе построил…
