— Который час? — голос Павла прозвучал не из комнаты, а откуда-то из темноты коридора, словно он стоял там битый час, подпирая плечом косяк и гипнотизируя входную дверь.
— Половина одиннадцатого, Паш. Дай пройти, — Алина с трудом вытащила ключ из замка, чувствуя, как немеют пальцы. Пакет с документами, который она притащила домой доделывать, оттягивал руку, а ноги в зимних сапогах гудели так, будто она не сидела в офисе, а разгружала вагоны с углем.
Она щелкнула выключателем. Резкий свет ударил по глазам, высветив недовольное, одутловатое лицо Павла. Он был в своих любимых растянутых трениках, с пятном от кетчупа на колене. От него ощутимо несло дешевым пивом и той специфической кислой духотой, которая бывает в квартире, когда человек целый день лежит на диване с закрытыми окнами.
— Половина одиннадцатого, — повторил он с издевательской точностью, не сдвигаясь с места ни на сантиметр. — Рабочий день заканчивается в шесть. Дорога занимает сорок минут, если пробки — час. Где ты шлялась еще три с половиной часа?
— Я работала. У нас годовой отчет, я тебе писала в мессенджере. Пропусти, я хочу в туалет и выпить воды.
Алина попыталась протиснуться мимо него в ванную, но Павел выставил руку, уперевшись ладонью в противоположную стену. Шлагбаум опустился. Это был его любимый жест — физически ограничивать её передвижение, пока он не получит ответы, которые его устроят. Или пока не вымотает ей все нервы.
— В мессенджере она писала, — хмыкнул он, глядя на неё сверху вниз прищуренными глазами. — А трубку взять корона мешала? Я звонил в девять пятнадцать и в девять сорок. Оба раза «абонент не абонент». Связь в офисе плохая? Или ты была в подвале? Или в сауне с начальником отдела продаж? У них там, говорят, связь глушат, чтобы жены не названивали.
Алина глубоко вздохнула, прикрыв глаза. Усталость навалилась на плечи бетонной плитой. Каждый год в декабре одно и то же: аврал, нервотрепка, цифры, которые плывут перед глазами, а теперь еще и этот домашний инквизитор.
— У меня сел телефон, Паша. Зарядка осталась в машине у курьера, пока мы передавали документы. Я зарядила его только сейчас, в такси, на десять процентов. Ты можешь просто поверить мне на слово, хотя бы раз в жизни? Без допросов, без этой грязи?
— Верить? — он рассмеялся, но смех был сухим и лающим, без тени веселья. — Доверяй, но проверяй. Ты же знаешь, Алина, я не идиот. Я вижу, как ты одеваешься на работу. Юбка чуть выше колена, блузка эта полупрозрачная. Для кого это всё? Для отчета? Цифры лучше сходятся, когда ты колготками светишь?
Алина посмотрела на свою строгую офисную юбку-карандаш, плотную, черную, закрывающую колени, и на наглухо застегнутую блузку под пиджаком. В его голове она, видимо, выглядела как танцовщица кабаре. Спорить с его галлюцинациями было бесполезно, она поняла это еще год назад, но почему-то продолжала терпеть, надеясь, что это временный период, что он успокоится, найдет нормальную работу и перестанет видеть врагов в каждом столбе.
— Убери руку, — сказала она тихо, но твердо. — Я хочу умыться. От меня пахнет тонером и пылью, а не мужским парфюмом, если ты на это намекаешь.
Павел медленно, с неохотой опустил руку, но не отошел, заставив её буквально втираться в стену, чтобы пройти в ванную.
— От тебя пахнет чужим кофе, — бросил он ей в спину. — Хорошим кофе. Не тем, что у вас в автомате стоит. Кто угощал? Сергей Викторович? Или этот новый, стажер твой, как его, Максим?
Алина захлопнула дверь ванной и повернула защелку. Только здесь, на двух квадратных метрах кафеля, она могла выдохнуть. Она включила воду на полную мощность, чтобы шум струи хоть немного заглушал бубнеж Павла за дверью. Он не ушел. Он стоял там и продолжал говорить, повышая голос, чтобы перекричать шум воды.
— Что, спряталась? Конечно, проще всего запереться! — орал он в дверную щель. — А на кухне, между прочим, пусто. Я ждал, что ты придешь и приготовишь ужин, как нормальная женщина. Я весь день на ногах, ездил на собеседование, устал как собака, приезжаю — а дома шаром покати и жены нет.
Алина посмотрела на свое отражение в зеркале. Серые круги под глазами, тусклая кожа, растрепавшийся пучок волос. «Нормальная женщина». Она усмехнулась. Собеседование у него было, как же. Скорее всего, опять сходил к другу в гараж или просидел в букмекерской конторе, судя по запаху. Павел не работал уже полгода, перебиваясь случайными заработками, которые тут же спускал, зато требования к быту у него росли в геометрической прогрессии.
Она выключила воду, вытерла лицо жестким полотенцем и вышла обратно в коридор. Павел уже переместился на кухню и гремел там пустым чайником, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень возмущения.
— Я заказала пиццу, — сказала Алина, проходя в комнату и начиная стягивать с себя офисную одежду прямо при нем, не стесняясь, потому что сил на стеснение уже не осталось. — Приедет через двадцать минут. Готовить я не буду. Я не ела с обеда.
— Пиццу? — Павел возник в дверном проеме, держа в руках кружку с недопитым чаем. — Опять фастфуд? Ты меня в гроб загнать хочешь? У меня гастрит, Алина! Мне нужно нормальное, горячее питание. Суп, котлеты. Сложно было вчера вечером заготовить? Или у тебя все мысли только о карьере?
— Вчера вечером, Паша, ты устроил мне скандал из-за того, что мне пришло уведомление от банка в десять вечера. Ты два часа выяснял, какой такой «менеджер» мне пишет. Я легла в два ночи. Когда мне было готовить?
— Не надо сваливать на меня! — он грохнул кружкой об стол так, что чай выплеснулся на скатерть. — Если бы ты не давала поводов, я бы не спрашивал. Ты сама провоцируешь. Ведешь себя как… как доступная девка. Глазки строишь, хихикаешь там со своими коллегами. Думаешь, я не знаю? Я всё чувствую.
Алина натянула домашнюю футболку и спортивные штаны. Ей стало холодно, но не от температуры в квартире, а от ледяного презрения, которое волнами исходило от человека, с которым она делила постель.
— Я просто работаю, Павел. Я зарабатываю деньги, на которые мы живем. На которые ты ешь, пьешь свое пиво и платишь за интернет, чтобы сидеть на сайтах с вакансиями, на которые ты никогда не откликаешься.
Павел побагровел. Упоминание денег всегда действовало на него как красная тряпка на быка. Это был удар по его больному самолюбию, и он, как всегда, решил защищаться нападением.
— А, вот мы и заговорили о деньгах! — заорал он, делая шаг в комнату. — Конечно! Ты же у нас кормилица! Ты же у нас бизнес-леди! А я так, приживалка? Ты меня этим куском хлеба теперь каждый день попрекать будешь? Да я для тебя стараюсь! Я ищу нормальное место, чтобы ты могла дома сидеть, детей рожать! А ты… ты просто неблагодарная стерва.
Алина села на край дивана и посмотрела на него. В её взгляде не было страха, только безграничная, смертельная усталость и полное отсутствие желания продолжать этот разговор. Но она знала, что Павел только разогревается. Это была лишь прелюдия. Впереди был основной акт спектакля под названием «Ты виновата в том, что я неудачник».
— Телефон, — коротко приказал Павел, протягивая руку ладонью вверх. Его пальцы слегка подрагивали — не то от гнева, не то от предвкушения очередной находки, которую он сам же и выдумает. — Разблокируй и дай сюда. Я хочу посмотреть историю браузера и последние звонки. Если тебе скрывать нечего, ты дашь.
Алина стояла посреди комнаты, чувствуя, как внутри неё натягивается последняя струна. Она смотрела на этого мужчину, с которым прожила два года, и не узнавала его. Точнее, узнавала, но теперь эта маска заботливого парня, которую он носил первые месяцы, сползла окончательно, обнажив что-то липкое, жадное и бесконечно неуверенное в себе.
— Я не дам тебе телефон, Паша, — тихо произнесла она. — Не потому что там есть что-то запретное. А потому что я не преступница, а ты не следователь. У меня есть право на личное пространство. В этом телефоне рабочая переписка, конфиденциальные данные клиентов. Ты не имеешь права туда лезть.
— Ах, конфиденциальные данные! — Павел картинно всплеснул руками и сделал шаг к ней, нависая своей массивной фигурой. Он специально подошел вплотную, нарушая дистанцию, заставляя её рефлекторно отшатнуться. — А может, там фоточки твоего Максима? Или переписка с «клиентом», который зовет тебя в сауну обсудить контракт? Ты за дурака меня держишь? Думаешь, я буду терпеть, пока ты мне рога наставляешь?
Он резко схватил её за запястье. Не больно, но достаточно сильно, чтобы показать власть. Алина дернула руку, освобождаясь, и отступила к окну. В её глазах больше не было страха, только холодное, кристаллическое презрение.
— Может хватит, при каждой моей задержке на работе, устраивать эти скандалы, Паш? Если ты настолько во мне и в себе не уверен, то может нам лучше просто разойтись, а не продолжать этот фестиваль ревности?
Павел замер. Он ожидал оправданий, слез, попыток доказать свою невиновность — всего того, чем обычно заканчивались их ссоры. Он питался её эмоциями, её страхом потерять отношения. Но предложение разойтись прозвучало буднично и страшно серьезно.
— Что ты сказала? — он прищурился, голова его подалась вперед, как у быка перед атакой. — Разойтись? Ты меня бросаешь? Вот так просто? Из-за того, что я люблю тебя и боюсь потерять? Ты меня выставляешь виноватым?
— Это не любовь, Паша. Это болезнь, — отрезала Алина. — Я устала. Я прихожу домой и чувствую себя как на скамье подсудимых. Я больше не хочу оправдываться за то, что работаю. За то, что стою в пробках. За то, что живу. Собирай вещи. Сейчас.
Она указала на шкаф-купе, где висели его куртки и лежала стопка его футболок — единственное, что он привнес в эту квартиру, кроме старого ноутбука и долгов.
Павел смотрел на неё несколько секунд, переваривая услышанное. А потом его лицо исказила кривая, злая усмешка. Он медленно, демонстративно развернулся и сел на диван, широко расставив ноги и закинув руки за голову. Он всем своим видом показывал, что является хозяином положения, хозяином дивана и хозяином этой женщины.
— Никуда я не пойду, — заявил он спокойно, с ленивой наглостью. — Ночь на дворе. Куда я пойду? К маме в область? Так электрички уже не ходят. Или на вокзал бомжевать? Ты, Алина, совсем берега попутала. Выгонять мужика на улицу на ночь глядя — это последнее дело.
— Вызови такси. Поезжай к другу. Сними хостел. Мне все равно, — Алина подошла к шкафу, открыла дверцу и вытащила его спортивную сумку, швырнув её к его ногам. — У тебя есть деньги, я знаю, ты вчера занял у Дениса пять тысяч. На такси хватит.
Павел даже не посмотрел на сумку. Он включил телевизор, прибавив громкость, чтобы заглушить её слова.
— Я сказал — нет. Я здесь живу. Это и мой дом тоже. Я, между прочим, полку в ванной прибил. И кран чинил полгода назад. Я в этот быт вкладывался. Свое время тратил, молодость свою на тебя убивал. А теперь, когда у тебя карьера поперла, ты решила от балласта избавиться? Не выйдет, дорогая. Я имею полное моральное право здесь находиться.
Алина смотрела на него и не верила своим ушам. Этот человек всерьез считал, что прибитая полка дает ему пожизненное право на проживание в её квартире, купленной в ипотеку за три года до встречи с ним.
— Ты здесь не прописан, Павел. Ты не платишь за квартиру. Ты даже продукты покупаешь раз в месяц, и то — себе чипсы. Это моя квартира. И я прошу тебя покинуть её. По-хорошему.
— А по-плохому — что? — он резко выключил звук телевизора и повернулся к ней, его лицо стало жестким, скулы напряглись. — Что ты мне сделаешь, Алина? Вытолкаешь? Сил не хватит. Ментов вызовешь? Так они на бытовуху не едут, скажут: «разбирайтесь сами, муж и жена — одна сатана». Да и стыдно тебе будет перед соседями. Ты же у нас вся такая правильная, интеллигентная. Скандалов боишься.
Он встал с дивана и подошел к ней вплотную, загнав её в угол между шкафом и стеной. От него пахнуло агрессией и тяжелым запахом немытого тела.
— Ты никуда меня не выгонишь, — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Ты моя женщина. И жить мы будем так, как я сказал. А если тебе что-то не нравится — увольняйся. Сиди дома, вари борщи, и тогда я не буду тебя ревновать. Сама виновата, довела меня до такого состояния. Думаешь, мне приятно орать? Это ты меня провоцируешь своим поведением!
Алина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Ей стало противно до дрожи. Она поняла, что разговоры закончились. Логика здесь бессильна. Перед ней был не партнер, а паразит, который вцепился в неё мертвой хваткой и был уверен, что жертва никуда не денется, потому что слабее.
— Я последний раз прошу, Паша. Уходи.
— А я последний раз говорю: закрой рот и иди грей мне ужин, — рявкнул он и, развернувшись, с силой пнул пустую сумку так, что она отлетела в коридор. — И чтобы я больше не слышал про «разойтись». Ишь, чего удумала! Королевишна нашлась. Я тебя из депрессии вытаскивал, когда у тебя кот сдох, я с тобой возился, а теперь — пошел вон? Хрен тебе.
Он вернулся на диван, снова включил звук на телевизоре и демонстративно уставился в экран, полностью игнорируя её присутствие. Для него вопрос был закрыт. Он победил. Он остался на своей территории, подавив бунт на корабле.
Алина медленно выдохнула. Руки перестали дрожать. В голове наступила звенящая ясность. Она поняла, что сама не справится. Физически не справится. Ей нужна была сила, которую Павел поймет. Грубая, мужская, бескомпромиссная сила.
Она молча развернулась, взяла со тумбочки телефон, который Павел так и не смог отобрать, и вышла на кухню, плотно прикрыв за собой дверь. Пальцы быстро нашли в списке контактов номер, который она набирала крайне редко, стараясь быть взрослой и самостоятельной. Но сейчас игры в самостоятельность закончились.
— Папа? — сказала она в трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пап, извини, что поздно. Мне нужна твоя помощь. Да, сейчас. Нет, ничего не случилось со здоровьем. Просто… мне нужно, чтобы ты приехал. Павел не хочет уходить. Да, совсем. Жду.
— Отец будет здесь через двадцать минут, — ровным голосом сообщила Алина, вернувшись в комнату. Она не стала садиться. Просто встала у окна, скрестив руки на груди, и уставилась в темное стекло, в котором отражалась освещенная люстрой комната и развалившийся на диване мужчина.
Павел даже не повернул головы. Он переключал каналы, лениво нажимая кнопки пульта, словно выискивал что-то достойное его внимания среди бесконечных ток-шоу и сериалов.
— О, тяжелая артиллерия? — хмыкнул он, наконец остановившись на каком-то боевике. — Папочке пожаловалась? «Папа, меня обижают, Паша не хочет уходить из домика»? Тебе самой не смешно, Алина? Тебе тридцать лет, а ты ведешь себя как пятиклассница. Бежишь под юбку к родителям при первой же проблеме.
— Это не проблема, Паша. Это финал, — ответила она, не оборачиваясь.
— Финал — это когда судья свистит, — он закинул ногу на ногу, и грязный носок с дыркой на пятке оказался прямо перед ее лицом в отражении окна. — А у нас так, тайм-аут. Приедет твой Виктор Петрович, и что? Что он мне сделает? Поговорит со мной «по-мужски»? Ну давай, я поговорю. Я ему объясню, что у тебя гормоны играют, что ты на работе перегорела. Мужики друг друга поймут. Он же не дурак, знает, какие бабы бывают истерички.
Алина молчала. Ей было физически больно слушать его уверенный, самодовольный тон. Павел искренне верил, что мужская солидарность — это некий универсальный щит, который защитит его от любого спроса за свинское поведение. Он был уверен, что отец встанет на его сторону, ведь «бабу нужно держать в узде».
Минуты тянулись вязко, как густой сироп. Павел демонстративно зевнул, почесал живот под футболкой и снова начал щелкать пультом, прибавляя громкость на сценах перестрелок. Он всем своим видом показывал, насколько ему безразлична эта угроза. Он был хозяином ситуации, хозяином дивана, хозяином вечера.
— А вообще, зря ты старика дергаешь, — продолжил он рассуждать, не отрываясь от экрана. — Ночь, гололед. У него давление, поди, скачет. А тут ты со своими капризами. Не жалеешь ты отца. Эгоистка. Всё только о себе думаешь. Вот я о тебе забочусь, ревную, потому что ты мне небезразлична, а ты этого не ценишь.
Алина посмотрела на часы. Двадцать минут прошли. Внутри начал шевелиться холодный червячок сомнения — вдруг отец не приедет? Вдруг машина не завелась? Вдруг он решил, что они сами разберутся? Если она останется с Павлом наедине после этого звонка, ее жизнь превратится в ад. Он не простит ей попытки бунта.
И в этот момент в прихожей раздался резкий, требовательный звонок в дверь. Не деликатная трель, а длинный, настойчивый сигнал.
Павел вздрогнул. Пульт в его руке замер. На секунду в его глазах промелькнуло что-то похожее на растерянность, но он тут же нацепил на лицо маску скучающего превосходства.
— Ну, иди, открывай, — бросил он с усмешкой. — Встречай спасителя.
Алина метнулась в прихожую. Щелкнул замок. Дверь распахнулась, впуская в душную, пропитанную перегаром и напряжением квартиру облако морозного воздуха.
На пороге стоял Виктор Петрович. Он казался огромным в своем тяжелом зимнем пуховике. С седой щетины на подбородке капала талая вода, лицо было красным от мороза, а взгляд — тяжелым, как могильная плита. Он не был высоким, но в нем чувствовалась та кряжистая, медвежья сила человека, который всю жизнь работал руками и не привык тратить слова попусту.
— Где он? — коротко спросил отец, даже не поздоровавшись. Его голос прозвучал глухо, как удар молота о наковальню.
— В комнате, — Алина отступила в сторону, пропуская его.
Виктор Петрович не стал разуваться. Он шагнул прямо в грязных зимних ботинках на чистый ламинат, оставляя влажные следы расстаявшего снега. Это было нарушение всех правил дома, но сейчас эти правила не имели никакого значения. Он прошел по коридору тяжелой, уверенной походкой, и половицы под ним жалобно скрипнули.
Алина пошла следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
В комнате Павел так и сидел на диване. Он даже не подумал встать. Наоборот, он развалился еще сильнее, раскинув руки по спинке дивана, демонстрируя максимальную расслабленность.
— О, Виктор Петрович! — воскликнул он с фальшивым радушием, но голос его предательски дрогнул на верхней ноте. — Какими судьбами? Чай, кофе? Или сразу к делу? Алина тут наплела вам, наверное…
Виктор Петрович остановился в центре комнаты, загораживая собой телевизор. Он молча расстегнул пуховик, но снимать его не стал. Он смотрел на Павла сверху вниз, спокойно, изучающе, как смотрят на таракана, которого нужно прихлопнуть тапком, но не хочется пачкать подошву.
В комнате повисла тишина. Не звенящая, не театральная, а плотная, тяжелая тишина, в которой было слышно, как гудит холодильник на кухне и как сипло дышит Павел. Улыбка медленно сползала с лица парня. Под этим взглядом, лишенным эмоций, лишенным гнева, но полным холодной решимости, вся его напускная бравада начала рассыпаться в пыль.
— Встань, — тихо сказал Виктор Петрович. Это была не просьба. И даже не приказ. Это была констатация факта того, что сейчас произойдет.
— А чего это я должен… — начал было Павел, пытаясь сохранить лицо, но осекся.
Отец Алины сделал полшага вперед. Его широкие ладони, покрытые мозолями, сжались в кулаки. Не для удара, а просто от напряжения, сдерживающего силу.
— Я сказал: встань, — повторил Виктор Петрович тем же ровным тоном, в котором слышался скрежет металла. — У тебя пять минут. Время пошло.
Павел нервно хохотнул, озираясь по сторонам, ища поддержки у стен, у телевизора, у Алины, но везде натыкался лишь на пустоту и холод. Он понял, что «мужского разговора» с пониманием и похлопыванием по плечу не будет. Будет выселение. Жесткое и неизбежное.
Павел вскочил с дивана так резко, словно пружины под ним внезапно раскалились докрасна. Вся его напускная вальяжность, с которой он еще минуту назад рассуждал о мужской солидарности, испарилась, оставив после себя лишь суетливый, животный страх. Он прекрасно понимал язык силы. Он мог бесконечно манипулировать Алиной, играя на ее чувстве вины и воспитании, но с Виктором Петровичем эти игры не работали. Перед ним стояла не «женская истерика», а глухая бетонная стена, о которую можно только разбить лоб.
— Да вы что, сговорились? — забормотал Павел, пятясь к выходу из комнаты. Его голос сорвался на визг. — Беспредел какой-то! Я, между прочим, человек! У меня права есть! Вы не имеете права выкидывать меня как собаку!
— Четыре минуты, — произнес Виктор Петрович, глядя на наручные часы. Он даже не посмотрел на Павла, словно тот был просто радиоприемником, вещающим неприятные помехи.
Павел метнулся в спальню. Алина слышала, как он с грохотом выдвигает ящики комода, как летят на пол вешалки. Это не были сборы человека, который уходит с достоинством. Это было бегство мародера, которого застали на месте преступления. Он хватал всё подряд: зарядки, какие-то провода, грязные носки, скомканные футболки.
Алина стояла в коридоре, прижавшись спиной к стене, и наблюдала за этим хаосом. Ей казалось, что она смотрит кино. Внутри было удивительно пусто. Ни жалости, ни злорадства, ни любви, ни ненависти. Только брезгливое желание, чтобы этот шумный, пахнущий потом и скандалом объект поскорее исчез из ее стерильного пространства.
Павел вылетел из спальни, волоча за собой спортивную сумку, из которой торчал рукав свитера. Молния заела на середине, и он, грязно выругавшись, дернул собачку так сильно, что ткань затрещала.
— Подавитесь вы своей квартирой! — орал он, на ходу запихивая ноги в кроссовки, даже не развязывая шнурков, сминая задники. — Больно надо! Живите тут сами в своем болоте! Я найду себе нормальную бабу, которая ценить будет, а не папочке звонить при каждом чихе!
Он выпрямился, красный, взлохмаченный, с бегающими глазками. Попытался напоследок найти глазами Алину, чтобы уколоть, чтобы оставить последнее слово за собой, чтобы плюнуть в душу перед уходом.
— Ты, Алина, пустая, — выплюнул он, брызгая слюной. — Ты карьеристка фригидная. Ты одна останешься, слышишь? Никто тебя терпеть не будет, кроме твоего папаши! Сгниешь тут со своими отчетами!
Алина молчала. Она смотрела сквозь него, на входную дверь, мысленно подгоняя время.
Виктор Петрович шагнул вперед. Тяжело, неотвратимо. Он просто сделал один шаг, сокращая дистанцию, и Павел, инстинктивно вжав голову в плечи, схватил свою сумку и попятился к порогу.
— Время вышло, — сказал отец.
Павел дернул ручку двери, распахнул ее, впуская холод подъезда, и вывалился наружу.
— Психи! Семейка ненормальных! — донеслось с лестничной клетки, а затем послышался быстрый топот ног, сбегающих вниз по ступеням, словно за ним гналась стая волков.
Виктор Петрович подошел к двери и с силой захлопнул ее. Грохот металла о металл прозвучал как выстрел, ставящий точку в затянувшемся предложении. На секунду в квартире повисла та самая тишина, которой так боялась Алина, но сейчас эта тишина была благословенной. Она пахла не тревогой, а освобождением.
Отец не стал тратить время на сентиментальные разговоры. Он сунул руку в карман своего пуховика и достал оттуда новенькую картонную коробку с замком. Затем из внутреннего кармана появился небольшой, но мощный шуруповерт. Виктор Петрович всегда возил инструменты в багажнике.
— Стул принеси, — коротко бросил он, уже примериваясь к старому замку.
Алина молча сходила на кухню и принесла табурет. Отец поставил на него инструменты, включил свет в прихожей поярче и принялся за работу.
Взревел шуруповерт, вгрызаясь в старые крепления. Металлическая стружка посыпалась на коврик у двери, блестя в электрическом свете как золотая пыль. Алина стояла рядом и смотрела на широкую спину отца, на то, как уверенно и споро двигаются его руки. Он выкручивал винты, вынимал старую личинку замка — ту самую, ключ от которой был у Павла, — и безжалостно швырял отработанные детали в мусорный пакет.
Это была настоящая хирургическая операция. Отец удалял из ее жизни опухоль, вырезал саму возможность возвращения прошлого. С каждым поворотом отвертки, с каждым щелчком нового механизма Алина чувствовала, как плечи распрямляются, а бетонная плита, давившая на грудь два года, рассыпается в крошку.
Через пятнадцать минут все было кончено. Виктор Петрович проверил ход ключа, несколько раз открыв и закрыв замок. Язычок мягко и плавно входил в паз, надежно запирая квартиру от всего внешнего мира.
— Держи, — он протянул ей связку из трех новых ключей, блестящих заводской смазкой. — Один мне, два тебе. Старые выбросишь.
Алина взяла ключи. Они были холодными и тяжелыми.
— Спасибо, пап, — тихо сказала она. Голос был сухим, без дрожи. Слез не было. Было только ощущение огромной, звенящей усталости.
Виктор Петрович внимательно посмотрел на нее из-под кустистых бровей. Он не стал ее обнимать, не стал говорить, что предупреждал, не стал читать нотаций о том, кого она выбирает. Он просто кивнул, собирая инструменты обратно в карманы.
— Пол подмети, стружка острая, — сказал он по-деловому, застегивая пуховик. — И на телефон поставь беззвучный режим. Он сейчас начнет писать гадости, как только добежит до безопасного места и выпьет пива. Не читай. Сразу в блок.
— Хорошо.
— Всё. Я поехал. Мать волнуется, — он взялся за ручку новой двери. — Закройся на оба оборота. И ложись спать. У тебя завтра отчет.
— Спокойной ночи, пап.
Дверь за ним закрылась. Алина услышала, как вызывается лифт, как гудят тросы в шахте. Она осталась одна. Медленно, с наслаждением, она вставила новый ключ в скважину и повернула его два раза. Щелк. Щелк.
Звук был идеальным.
Она посмотрела на пустой коридор, на место, где еще полчаса назад стояла сумка Павла, на след от его грязного ботинка на ламинате. Потом взяла веник, совок и начала сметать металлическую стружку. Каждое движение было спокойным и размеренным. Завтра будет сложный день, годовой отчет и куча цифр. Но это будут ее цифры, ее работа и ее жизнь, в которой больше не нужно оправдываться за то, что она существует…
