— Сними это убожество немедленно! Ты в зеркало себя видел? Ты не муж, ты — ядовитое жёлтое пятно на моей репутации!
Вероника не дала ему даже переступить порог по-человечески. Станислав только успел повернуть ключ в замке, как дверь распахнулась рывком, и его буквально втянуло в квартиру волной дорогого парфюма, смешанного с запахом звериной агрессии. Он пошатнулся, пытаясь удержать равновесие под тяжестью огромного термокороба за спиной. Ноги гудели так, словно вместо икр туда залили свинец — двенадцать часов на ногах, тридцать два заказа, дождь, слякоть и бесконечные лестничные пролеты в домах без лифтов. А теперь — это.
— Вероника, дай мне просто разуться, — выдохнул Станислав, пытаясь плечом отодвинуть жену, преградившую путь в коридор. — Я устал, как собака. От меня потом несет и жареной курицей.
— Вот именно! Курицей! Ты воняешь фастфудом и нищетой! — взвизгнула она, хватая его за лацканы фирменной ярко-желтой куртки.
— Да о что ты заладила? Тут нет ничего такого!
— Мне стыдно говорить подругам, что мой муж — курьер! Ты неудачник! Я не для того выходила замуж, чтобы ты таскал пиццу по подъездам! Выкинь эту позорную куртку! Бросай свою работу и иди в бизнес, как муж Ленки, или вали из моей квартиры! Я не буду жить с нищебродом!
Её пальцы с идеальным, хищным маникюром впились в дешевую синтетическую ткань куртки. Станислав попытался скинуть лямки рюкзака, но Вероника, войдя в раж, дернула его на себя с такой силой, что молния на куртке жалобно взвизгнула. Она трясла его, как тряпичную куклу, и в её глазах не было ни капли сочувствия, только холодная, расчетливая ярость женщины, которая считает, что ее обманули при покупке товара.
— Ты понимаешь это, ты, ничтожество?! — выплевывала она слова ему в лицо. — Сегодня Ленка спросила, где ты работаешь, а я соврала, что ты в логистике! В логистике, Стас! А ты — разносчик пиццы!
— Успокойся! — рявкнул Станислав, перехватывая её запястья. Ткань натянулась, послышался сухой треск рвущихся ниток под мышкой. — Это рабочая одежда! За неё залог внесен! Ты мне её порвешь!
— Да плевать я хотела на твой залог! — заорала Вероника, вырывая руки и снова вцепляясь в логотип компании на груди, словно пытаясь вырвать его с мясом. — Бросай свою работу и иди в бизнес, как муж Ленки! У них новая машина, они на Бали летят через неделю! А мы? Что мы? Ты приносишь копейки и этот запах прогорклого масла!
Коридор, обычно казавшийся уютным благодаря стараниям той же Вероники, сейчас превратился в клетку. Свет галогеновых ламп жестко очерчивал её искаженное злобой лицо. Она была одета в домашний шелковый костюм цвета пыльной розы — вещь, которая стоила как две его нынешние зарплаты. Контраст между её ухоженностью и его промокшей, грязной униформой был настолько разительным, что резал глаза.
Станислав с силой оттолкнул её. Вероника отлетела к обувнице, ударившись бедром, но боли, кажется, даже не заметила. Адреналин превратил её в берсерка.
— Не смей меня толкать! — прошипела она, выпрямляясь. — Или ты сейчас же снимаешь это позорище, увольняешься и начинаешь вести себя как мужчина, или вали из моей квартиры! Я не буду жить с нищебродом!
— Из твоей квартиры? — Станислав, наконец, стянул лямки рюкзака, и огромный желтый куб с глухим стуком приземлился на плитку. — А ипотеку за эту квартиру кто платит? Ленкин муж? Или, может быть, ты со своих ноготочков?
— Не смей попрекать меня деньгами! — её голос сорвался на визг. — Ты обязан обеспечивать семью! Нормально обеспечивать, а не бегать высунув язык по городу! Ты посмотри на себя! Взрослый мужик, тридцать пять лет, а вырядился как попугай! Тебе самому не стремно? Соседи видят! Консьержка видит! Все видят, что ты — дно!
Станислав смотрел на неё и чувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, закипает темная, тяжелая злость. Он не ел с утра. Он прошел двадцать километров пешком, потому что сломался самокат. Он принес домой деньги, живые деньги, которые нужны им прямо сейчас, потому что его прошлый бизнес прогорел полгода назад. Но для неё это не имело значения. Для неё важна была картинка. Фасад.
— Я работаю, Вероника, — процедил он сквозь зубы, начиная расстегивать куртку, но не для того, чтобы сдаться, а просто потому, что в квартире было жарко. — Я не ворую, не бухаю, не сижу на диване. Я зарабатываю. Временно, пока не найду варианты. Но тебе же плевать, да? Тебе главное, чтобы перед Ленкой не стыдно было.
— Да, мне главное — статус! — она снова кинулась к нему, пытаясь сорвать куртку с плеч, пока он вынимал руки из рукавов. — Потому что мы живем в обществе! А ты меня опускаешь на уровень плинтуса! Снимай! Снимай, я сожгу эту дрянь!
Она вцепилась в пустой рукав куртки, которую Станислав уже почти снял, и дернула с остервенением. Куртка выскользнула из его пальцев. Вероника, не удержавшись на ногах от инерции собственного рывка, налетела на стоящий на полу терморюкзак. Споткнулась, едва не упав, и пнула желтый куб ногой в дорогом тапке.
— Ненавижу! — задохнулась она от ярости. — Ненавижу этот ящик! Он занимает полкоридора! Он воняет! Убери его! Убери его сейчас же, или я сама его уберу!
— Не трогай рюкзак, — предупредил Станислав, делая шаг вперед. Голос его стал низким и угрожающим. — Там терминал лежит в кармане. Разобьешь — платить будем месяц.
Но Вероника уже ничего не слышала. Упоминание о том, что за этот проклятый ящик еще и платить надо, стало последней каплей. Её взгляд упал на лямки рюкзака, валяющегося у ног как символ её жизненного краха. Она схватила их обеими руками, напрягая спину, и с натужным рыком оторвала тяжелый короб от пола.
— Платить? — безумно усмехнулась она, пятясь спиной в сторону гостиной, откуда был выход на балкон. — Никто ни за что платить не будет. Этого просто не будет в моем доме!
— Вероника, поставь на место! — рявкнул Станислав, бросаясь за ней.
Она была быстрее. Ярость придавала ей сил. Она волокла громоздкий короб по коридору, сбивая углы, совершенно не заботясь о том, что жесткий пластик дна оставляет глубокие царапины на ламинате. Желтый куб с глухим, шаркающим звуком врезался в косяк двери гостиной, содрав кусок дорогих виниловых обоев. Станислав дернулся было вперед, но замер, пораженный абсурдностью происходящего. Его жена, эта утонченная натура, которая устраивала скандал из-за неровно лежащей салфетки, сейчас крушила собственную квартиру, лишь бы избавиться от ненавистного символа его новой работы.
— Стой, дура! Ты же пол портишь! — рявкнул он, наконец отмирая и бросаясь за ней в комнату. — Ты хоть понимаешь, сколько стоит ремонт?
— Плевать! — взвизгнула Вероника, разворачиваясь всем корпусом и пихая рюкзак ногой ближе к центру гостиной, прямо на пушистый молочный ковер. — Пусть всё здесь сгниет! Лучше жить в хлеву, чем терпеть это унижение! Ты посмотри на этот цвет! Этот убогий, вырвиглазный, цыплячий цвет! Он меня бесит! Он убивает мой интерьер! Он убивает меня!
Она стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Грудь под тонким шелком ходила ходуном, лицо пошло красными пятнами, прическа растрепалась, и одна прядь прилипла к вспотевшему лбу. В этот момент она была страшной. Не той глянцевой куклой, которую он привык видеть, а настоящей фурией, сорвавшейся с цепи.
Станислав остановился в двух шагах от неё. Он посмотрел на свой рабочий рюкзак, лежащий на белом ворсе, как инородное тело, как грязный осколок реальности в её выдуманном мире розовых пони и успешного успеха. Потом перевел взгляд на жену.
— Это не цвет тебя бесит, Вероника, — сказал он глухо, чувствуя, как внутри выгорают остатки терпения. — Тебя бесит, что я перестал быть удобным аксессуаром. Тебе было классно, когда я возил тебя по ресторанам, да? Когда я дарил тебе эти побрякушки? А как только я споткнулся — ты готова меня сожрать. Ты не жена. Ты — паразит.
Глаза Вероники расширились. Она задохнулась от возмущения, рот открылся, но звука не последовало — только хрип. Слова мужа ударили её сильнее, чем пощечина.
— Паразит? — прошептала она, и голос её задрожал от ненависти. — Я — женщина, которая достойна лучшего! А ты… ты притащил эту грязь в мой дом. Ты осквернил наше гнездо!
Она резко нагнулась к рюкзаку. Её движения стали дерганными, механическими.
— Убирай, — скомандовала она ледяным тоном. — Прямо сейчас. Выкидывай это на помойку. Увольняйся по телефону. И чтобы через час ты был чист, выбрит и искал нормальные вакансии. Иначе я за себя не ручаюсь.
— А то что? — Станислав скрестил руки на груди, не двигаясь с места. — Выгонишь меня? Давай. Только помни, что половина мебели здесь куплена на мои деньги. И этот ковер, на котором ты стоишь, тоже.
Вероника посмотрела на него долгим, безумным взглядом. В её глазах что-то щелкнуло. Логика, здравый смысл, остатки приличий — всё это отключилось, уступая место чистой, разрушительной энергии. Она поняла, что словами его не пронять. Он не подчинялся. Он стоял в своих грязных джинсах посреди её идеальной гостиной и смел качать права.
— Ах, так? — протянула она с жуткой улыбкой. — Твои деньги? Твой ковер? Твой рюкзак? Ну тогда смотри, что я делаю с твоим драгоценным имуществом.
Она снова вцепилась в лямки термокороба, но на этот раз не потащила его к двери в коридор. Она резко развернулась к выходу на балкон, где за стеклом чернела пустота осеннего вечера.
Ручка балконной двери поддалась туго, с характерным пластиковым щелчком, словно квартира сопротивлялась тому, чтобы выпустить накопленное внутри безумие наружу. Вероника рванула створку на себя. В нагретую, душную гостиную, пропитанную запахом скандала и дорогих духов, ворвался ледяной осенний сквозняк. Тюль взметнулся белым призраком, хлестнув её по лицу, но она даже не моргнула.
— Ты не посмеешь, — выдохнул Станислав. Он стоял всего в двух метрах, но эти метры казались пропастью. Его мозг отказывался верить, что женщина, с которой он прожил пять лет, способна на такую дикость.
— Смотри! — крикнула она, перекрывая гул ветра. — Смотри, как я избавляюсь от мусора!
Она схватила рюкзак за верхнюю ручку и боковую лямку. Короб был тяжелым, громоздким, неудобным. Внутри перекатывались термопакеты, а в боковом кармане лежал тот самый терминал для оплаты, за который он отвечал головой. Вероника напружинилась, лицо её исказила гримаса усилия, вены на тонкой шее вздулись. Она подняла желтый куб на уровень перил.
Станислав сорвался с места. Он прыгнул к ней, пытаясь перехватить ношу, но опоздал на долю секунды. Его пальцы лишь скользнули по гладкой, влажной от дождя поверхности рюкзака.
— Пошла вон отсюда, дрянь желтая! — взвизгнула Вероника и с силой толкнула короб в черноту ночи.
Станислав врезался грудью в ледяные перила, перегнувшись через них. Он видел, как яркое желтое пятно, кувыркаясь, летит вниз, мимо освещенных окон соседей, мимо спутниковых тарелок и кондиционеров. Время растянулось. Ему казалось, что рюкзак падает целую вечность.
Пятый этаж. Это было высоко. Слишком высоко для пластика и электроники.
Глухой, тошнотворный удар о козырек подъезда разорвал ночную тишину двора. Звук был страшным — хруст ломающегося каркаса, звон чего-то мелкого, разлетающегося по жести, и тяжелое, финальное «бум». Где-то внизу сработала сигнализация припаркованной машины, залаяла собака.
Станислав медленно выпрямился. Его руки, сжимавшие холодный металл перил, побелели. Он смотрел вниз, в темноту, где теперь лежала куча ломаного пластика, бывшая его рабочим инструментом.
— Вот так! — Вероника стояла рядом, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, глаза горели лихорадочным блеском. Она не смотрела вниз. Она смотрела на мужа, и на её губах играла улыбка победительницы. — Воздух стал чище. Ты чувствуешь? Нет больше этого позора в моем доме.
Станислав медленно повернул к ней голову. В его взгляде не было ярости, только пугающая пустота.
— Там был терминал, — сказал он тихо, голосом, лишенным эмоций. — Он стоит тридцать тысяч. Рюкзак — пять. Штраф за порчу имущества компании. Ты только что выкинула с балкона мою месячную зарплату. И свою возможность сходить на маникюр в следующем месяце.
Вероника рассмеялась. Смех был ломким, стеклянным, ненатуральным.
— Деньги, деньги, деньги! — она всплеснула руками, отходя от балконной двери вглубь комнаты. — Ты только об этом и думаешь! Какой же ты мелочный, Стас! Я спасаю твою честь, спасаю наше положение в обществе, а ты ноешь из-за какой-то пластмассовой коробки! Да плевать я хотела на твои тридцать тысяч! Заработай больше! Нормальные мужики такие проблемы решают щелчком пальцев!
Она вернулась в центр гостиной, ступая по мягкому ковру, и чувствовала себя королевой, только что казнившей врага. Адреналин бурлил в крови, требуя продолжения. Ей было мало. Рюкзак исчез, но Станислав всё еще стоял здесь — в этих дешевых джинсах, в этой футболке, пропитанной потом трудового дня, с этим выражением лица побитой собаки. Он всё еще был курьером. Он всё еще был пятном.
Станислав закрыл балконную дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Он повернулся к ней.
— Ты больная, — произнес он отчетливо. — Ты просто свихнулась на своей статусности. Тебе лечиться надо, Вероника.
Это стало триггером. Слово «больная» ударило по её самолюбию больнее, чем он мог представить. Она — идеал. Она — совершенство. Она тащит этот брак на своей красоте и стиле, а он смеет называть её больной?
— Что ты сказал? — прошипела она, сужая глаза. — Я больная? Я?! Да это ты больной, раз согласился на такую работу! Ты унижаешь меня каждым своим вздохом! Ты думаешь, всё закончилось? Нет, милый, мы только начали уборку.
Вероника метнулась из комнаты. Её шелковый халат развевался за ней, как плащ супергероя из извращенного комикса. Станислав остался стоять, прислушиваясь. Он слышал, как она ворвалась на кухню. Звон столовых приборов. Грохот выдвигаемого ящика.
Через секунду она вернулась. В правой руке она сжимала большие кухонные ножницы для разделки птицы — массивные, с зазубренными лезвиями и черными ручками. Металл холодно блеснул в свете люстры.
— Ты не хочешь меня слышать, — говорила она быстро, захлебываясь словами, проходя мимо него к большому шкафу-купе в спальне. Дверь в спальню была открыта, и Станислав видел её отражение в зеркале. — Ты держишься за свою униформу как за спасательный круг. Но я тебя освобожу. Я заставлю тебя стать человеком, хочешь ты этого или нет!
— Вероника, положи ножницы, — Станислав шагнул к дверному проему спальни. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. — Что ты собралась делать?
Она не ответила. Она рывком распахнула створку шкафа, где на отдельной полке лежала его сменная рабочая одежда — теплые флисовые штаны с логотипом и вторая, легкая ветровка, которую он носил под курткой в холода.
— Это тоже мусор! — выкрикнула она, хватая ворох одежды. — Всё это — мусор! Ты позоришь мою семью! Ты позоришь меня!
Она бросила вещи на пол, прямо на идеальный паркет спальни. Упала на колени, не заботясь о том, что шелк её костюма натянется. Щелкнули лезвия.
— Вероника, нет! — крикнул Станислав, бросаясь к ней.
Но первый разрез уже был сделан. С отвратительным хрустом ножницы вонзились в плотную ткань флисовых штанов. Вероника резала с остервенением, с силой смыкая челюсти инструмента. Ткань сопротивлялась, но ярость женщины была сильнее. Она кромсала штанину, превращая вещь в лохмотья.
— Ищи! Нормальную! Работу! — скандировала она в такт движениям ножниц. Хруст. Хруст. Хруст. — Я не буду спать с курьером! Я не буду жить с курьером! Ты станешь директором или сдохнешь под забором, но не здесь!
Станислав застыл над ней. Он видел, как лезвия вгрызаются в логотип компании, разрезая его пополам. Он видел побелевшие костяшки пальцев жены. Он мог бы вырвать у неё ножницы, мог бы ударить, отшвырнуть. Но он смотрел на это уничтожение и понимал одну страшную вещь: вместе с этой дешевой синтетикой она прямо сейчас, на этом полу, дорезает последние нити, связывающие их в семью.
Она схватила ветровку. Ножницы вонзились в воротник.
— Ты меня слышишь, неудачник?! — орала она, не поднимая головы, продолжая свою безумную швейную казнь. — Завтра тебе не в чем будет выйти! Тебе придется надеть костюм! Тебе придется стать человеком!
Лоскуты черной и желтой ткани разлетались вокруг неё, как осенние листья. Станислав стоял, опустив руки, и чувствовал, как внутри него, на месте, где когда-то была любовь, образуется огромная, холодная, выжженная пустыня.
Звук, с которым лезвия кухонных ножниц перекусывали толстую молнию на флисовой олимпийке, был похож на хруст ломающихся пальцев. — Хр-р-рясь! — и металлическая собачка отлетела куда-то под кровать, звякнув о ножку. Вероника не остановилась ни на секунду. Она сидела на коленях посреди спальни, в окружении своего безупречного интерьера в пастельных тонах, и методично, с пугающим усердием, превращала одежду мужа в груду бесполезного тряпья.
Ножницы для разделки птицы — тяжелый, массивный инструмент, созданный, чтобы дробить хрящи и кости, — в её тонких руках выглядели чужеродно и страшно. Она орудовала ими как одержимая портниха из преисподней. Лезвия вгрызались в ткань, застревали в плотных швах, но Вероника, рыча от напряжения, налегала всем весом, заставляя сталь смыкаться.
— Я вырежу из тебя эту дурь! — сипела она, кромсая рукав. — Я вытравлю из тебя этого курьера, даже если мне придется сжечь всё, к чему ты прикасался!
Станислав стоял, прислонившись плечом к дверному косяку. Первоначальный шок прошел, уступив место какому-то ледяному, медицинскому любопытству. Он смотрел на свою жену и не узнавал её. Перед ним была не та женщина, с которой он выбирал обои и спорил о том, куда полететь в отпуск. Перед ним было существо, движимое примитивной, статусной жаждой. Она напоминала хищника, разрывающего добычу, только добычей была не плоть, а синтетическая ткань с корпоративной символикой.
— Ты сейчас режешь не просто тряпки, Вероника, — произнес он спокойно, и от этого спокойствия в душной комнате стало еще страшнее. — Ты сейчас уничтожаешь мой завтрашний день. Мне не в чем выйти на смену. Это прогул. Это штраф. Это блокировка аккаунта. Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты своими руками лишаешь нас денег на еду.
— На еду?! — она вскинула голову. Лицо её было красным, покрытым испариной, волосы прилипли к вискам, а в глазах плескалось безумие. — Я не хочу есть еду, купленную на эти позорные деньги! Я лучше буду голодать, чем знать, что мой муж — посмешище для всего района! Ты думаешь, Ленка не видела тебя вчера у подъезда? Видела! Она мне позвонила и спросила: «Вероника, а что, у Стаса дела совсем плохи?». Ты представляешь, что я чувствовала? Я сгорала от стыда! Я!
Она с новой силой вонзила ножницы в штанину теплых брюк. Ткань затрещала. Вероника дернула лоскут на себя, разрывая его до конца.
— Ленка… — Станислав усмехнулся, но улыбка вышла кривой и злой. — Всегда эта Ленка. Ты живешь не своей жизнью, Вероника. Ты живешь отражением в её глазах. Тебе плевать, что я устаю. Тебе плевать, что я стараюсь вытянуть нас из ямы. Тебе важно, что скажет какая-то курица с накачанными губами.
— Не смей оскорблять моих друзей! — взвизгнула она, отшвыривая изуродованные штаны в сторону. Теперь её целью стала термофутболка. Тонкая черная ткань поддалась лезвиям легко, почти беззвучно. — Ленкин муж — уважаемый человек! Он бизнесмен! Он открывает филиалы! А ты? Ты носишь рюкзак! Ты — обслуга! Ты — дно! Я делаю это ради тебя, идиот! Я заставляю тебя подняться!
Она искренне верила в то, что говорила. В её искаженной картине мира это варварство было актом спасения. Она видела себя хирургом, ампутирующим гангренозную конечность, чтобы спасти весь организм. Она «лечила» его карьеру ножницами для курицы.
Вокруг неё уже образовался разноцветный ворох: желтые лоскуты, черные обрезки, куски флиса и молний. Комната наполнилась запахом паленой синтетики — от трения лезвий ткань нагревалась. Вероника дышала тяжело, с хрипом, как марафонец на финише. На большом пальце правой руки, сжимавшей жесткое кольцо ножниц, уже надулась красная мозоль, но она не чувствовала боли. Адреналин глушил всё.
Станислав медленно прошел в комнату. Он перешагнул через кучу обрезков, словно перешагивал через труп их семейной жизни. Подошел к комоду, где лежали его часы. Надел их. Щелчок браслета прозвучал сухо и отчетливо.
— Ты закончила? — спросил он, глядя на неё сверху вниз.
Вероника сделала последний надрез, распоров термофутболку от ворота до самого низа. Ножницы звякнули, выпав из её ослабевших пальцев на паркет. Она сидела на пятках, озираясь на творение своих рук. Пол был усеян лоскутами. Её грудь вздымалась.
— Да, — выдохнула она, поднимая на него взгляд. В её глазах всё еще горел фанатичный огонь победы. — Теперь закончила. У тебя больше нет этой мерзости. Завтра ты наденешь костюм, возьмешь ноутбук и поедешь на собеседования. В нормальные компании. И не вернешься домой, пока не принесешь мне визитку с должностью «Руководитель».
Она начала подниматься. Ноги затекли от неудобной позы, она пошатнулась, но удержала равновесие, ухватившись за край кровати. Теперь, когда дело было сделано, к ней возвращалась её обычная надменность. Она отряхнула колени шелковых брюк, брезгливо стряхивая прилипшие нитки.
— Убери это всё, — она кивнула на кучу изрезанной одежды. — Собери в пакет и вынесу на помойку. Чтобы духу этого здесь не было. И можешь спать на диване сегодня. В спальню я тебя не пущу, пока ты не станешь похож на человека.
Станислав молчал. Он смотрел на неё, на кучу тряпья, на ножницы, лежащие у её ног. В его голове, словно в сложном механизме, проворачивались тяжелые шестеренки. Он вспомнил, как она просила купить ей эти дорогие ножницы полгода назад, чтобы готовить утку по-пекински для гостей. Утки так и не было. Зато теперь была разделанная жизнь.
— Значит, костюм? — переспросил он тихо. — Хочешь, чтобы я соответствовал?
— Хочу, чтобы ты не был позорищем, — отрезала Вероника, поправляя прическу перед зеркалом шкафа-купе. Она уже не смотрела на него, считая разговор оконченным. Она победила. Она сломала его сопротивление, уничтожила источник раздражения и теперь планировала, как завтра расскажет Ленке, что «наставила мужа на путь истинный». — Ищи нормальную работу, Стас. Или я найду нормального мужа.
— Я тебя услышал, — кивнул он.
Станислав нагнулся. Вероника в зеркале увидела его движение и презрительно скривила губы, думая, что он начал собирать обрезки, как она и приказала. Послушный песик, знающий свое место.
Но он не стал собирать ткань. Его рука потянулась к ножницам. Пальцы сомкнулись на черных пластиковых кольцах, еще теплых от её ладони. Он выпрямился, взвешивая инструмент в руке. Тяжелые. Острые. Надежные.
— Ты права, Вероника, — сказал он, и в его голосе прозвучали нотки, от которых у неё по спине пробежал холодок. Он повернулся не к выходу, а к другой створке огромного шкафа-купе. К той, где висела её часть гардероба. — Мы действительно должны соответствовать друг другу. Не может же жена неудачника выглядеть как королева, правда? Это вызывает диссонанс.
Вероника замерла с поднятой рукой, которой поправляла локон. Она увидела его отражение в зеркале. Увидела ножницы в его руке. И увидела, как он решительно открывает створку с её платьями.
— Ты что делаешь? — её голос дрогнул, потеряв всю уверенность. — Стас, ты что удумал?
— Устраняю социальное неравенство, — ответил он, хватая вешалку с тем самым вечерним платьем, в котором она собиралась пойти на юбилей к Ленке. — Если я — дно, то и ты опускайся ко мне. Будем нищебродами вместе.
Он сжал ножницы. Металл хищно клацнул.
— Хр-р-р-р! — звук разрываемой плотной ткани, бархата на шелковой подкладке, оказался на удивление похож на звук, с которым она всего минуту назад кромсала его флисовые штаны. Тяжелые лезвия, рассчитанные на перерубание птичьих костей, с жадным чавканьем сомкнулись на талии изумрудного вечернего платья. Того самого, которое Вероника берегла для особого случая, того самого, в котором она планировала блистать на юбилее подруги, утирая нос всем завистницам.
Вероника взвизгнула, но это был не крик ярости, а животный вопль раненого зверя. Она бросилась к мужу, вцепилась наманикюренными когтями в его руку, пытаясь разжать пальцы, сжимающие ножницы.
— Нет! Нет! Ты с ума сошел?! — её голос сорвался на истерический фальцет. — Это же оригинал! Это коллекция прошлого года! Оно стоит шестьдесят тысяч! Стас, не смей!
— Шестьдесят тысяч? — переспросил он спокойным, страшным голосом, не делая ни малейшей попытки вырваться. Он просто позволил ей висеть на его руке, продолжая смотреть на изуродованный подол платья. — А мой терминал стоил тридцать. И рюкзак — пять. И куртка с залогом — еще семь. И штрафы, Вероника. Штрафы, которые я получу завтра. Мы почти вышли в ноль, дорогая. Почти сравняли счет.
Он резко дернул рукой. Вероника отшатнулась, потеряв равновесие, и рухнула на пол, прямо в кучу его изрезанной одежды. Символизм момента был настолько ярок, что резал глаза: она сидела в «мусоре», который создала сама, пытаясь защитить свой драгоценный «фасад».
Станислав швырнул испорченное платье на пол рядом с ней. Изумрудная ткань легла поверх желтых и черных лоскутов, смешиваясь в сюрреалистичный ковер ненависти.
— Ты чудовище… — прошептала она, глядя на платье с таким ужасом, словно он убил на её глазах живое существо. Слезы потекли по её идеально накрашенному лицу, оставляя черные дорожки туши. — Как ты мог? Я же для нас старалась… Я хотела, чтобы мы были людьми… А ты… Ты просто вандал!
— Я вандал? — Станислав усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что, казалось, ею можно отравить воздух в комнате. — Ты выкинула мой труд с балкона. Ты изрезала мою возможность заработать нам на хлеб. А когда я тронул твою священную тряпку, я стал вандалом? У тебя потрясающая арифметика, Вероника. Двойные стандарты высшей пробы.
Он снова повернулся к шкафу. Рука с ножницами потянулась к следующей вешалке — бежевое кашемировое пальто. Вероника, увидев это, замерла, парализованная страхом. Она поняла, что он не шутит. Что этот спокойный, всегда уступчивый мужчина, который терпел её капризы годами, сломался. И теперь осколки этого сломанного человека резали больнее, чем любые ножницы.
Но Станислав не стал резать пальто. Он просто снял его с вешалки, подержал в руке, ощущая мягкость дорогой шерсти, и… аккуратно повесил обратно.
Лязг ножниц о паркет прозвучал громко и финально. Он разжал пальцы, и инструмент упал к ногам Вероники.
— Я не буду этого делать, — сказал он тихо. Вся злость вдруг ушла, оставив после себя лишь безграничную, свинцовую усталость. — Я не буду превращаться в тебя. Мне не доставляет удовольствия ломать вещи. Это удел слабых, Вероника. Удел тех, у кого внутри пустота, которую они пытаются заполнить брендами и мнением окружающих.
Он перешагнул через неё, направляясь к комоду. Открыл нижний ящик, достал старую спортивную сумку, с которой когда-то ходил в зал. Молча начал кидать туда то, что осталось целым: джинсы, пару футболок, носки, документы из прикроватной тумбочки.
Вероника сидела на полу, прижимая к груди испорченное платье, и смотрела на него снизу вверх. Истерика утихла, сменившись растерянностью. Она впервые видела его таким. Не кричащим, не оправдывающимся, а деловито собирающим вещи.
— Ты… ты куда? — спросила она дрожащим голосом. — На ночь к другу? Чтобы я остыла?
Станислав застегнул молнию на сумке. Закинул её на плечо. Оглядел спальню — этот храм уюта, который теперь напоминал поле битвы. Взгляд его скользнул по заплаканному лицу жены, по её испачканному тушью лицу.
— Нет, Вероника. Не к другу. И не на ночь, — он покачал головой. — Я ухожу отсюда. Совсем.
— Как совсем? — её глаза округлились. — Из-за платья? Из-за работы? Стас, ну не дури! Попсиховали и хватит. Завтра я договорюсь с мужем Ленки, он пристроит тебя куда-нибудь… менеджером… Ну, покричали, с кем не бывает…
Она начала подниматься, протягивая к нему руку, пытаясь вернуть привычный сценарий, где она — великодушная королева, прощающая нерадивого подданного. Она искренне не понимала. До неё не доходило, что точка невозврата пройдена не тогда, когда он порезал платье, а тогда, когда она назвала его «пятном».
Станислав отступил на шаг, не давая ей коснуться себя.
— Ты ничего не поняла, — сказал он с жалостью. — Дело не в работе. И не в деньгах. Дело в том, что ты любишь не меня. Ты любишь картинку, на которой я должен стоять рядом в правильном костюме. А я — живой. Я устаю, я падаю, я поднимаюсь. Но тебе не нужен живой человек. Тебе нужен аксессуар.
— Я люблю тебя! — выкрикнула она, но слова прозвучали фальшиво, как нота на расстроенном пианино. — Я просто хочу, чтобы мы жили достойно!
— Достойно — это не когда на тебе Dolce, а в холодильнике пусто, — отрезал он. — Достойно — это когда жена подает мужу ужин, когда он приходит без сил, а не выкидывает его инструменты с балкона. Мы живем в разных мирах, Вероника. В твоем мире я — неудачник. А в моем мире ты — предатель.
Он развернулся и пошел в коридор. Его шаги гулко отдавались в тишине квартиры. Вероника бежала за ним, путаясь в полах халата, но не смея схватить его за руку.
— Стас! Ты не можешь вот так уйти! А ипотека? А кредит за машину? Ты не потянешь это один! Ты приползешь обратно! Слышишь?! Ты приползешь, когда у тебя закончатся деньги на доширак!
Он остановился у входной двери. Обул кроссовки. Надел легкую куртку — единственную, что осталась у него для улицы.
— Ипотека на тебе, квартира оформлена на тебя, — напомнил он, не оборачиваясь. — Я платил, пока мог. Теперь твоя очередь соответствовать статусу сильной и независимой женщины. А я… я справлюсь. У меня есть руки, есть голова. И главное — у меня теперь есть свобода от твоего стыда.
— Ты пожалеешь! — крикнула она ему в спину, вцепившись в косяк двери в гостиную. — Кому ты нужен, курьер?!
— Себе, — коротко ответил Станислав.
Он открыл дверь. С лестничной площадки пахнуло прохладой и табачным дымом. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то вызвал лифт. Обычная жизнь обычного дома шла своим чередом.
Он переступил порог, оставляя позади запах дорогих духов, истерики и разрезанного бархата. Щелкнул замок, отсекая крики Вероники, превращая их в глухое, невнятное бормотание за железной преградой.
Станислав спустился по лестнице пешком. На улице было темно и сыро. У подъезда, в свете тусклого фонаря, валялись желтые обломки пластикового короба — останки его вчерашнего дня. Он прошел мимо, даже не замедлив шаг.
Воздух был холодным и свежим. Он вдохнул полной грудью, чувствуя, как расправляются легкие, сдавленные годами бесконечной гонки за чужими ожиданиями. В кармане завибрировал телефон — пришло уведомление о штрафе за невыход на смену. Станислав достал смартфон, посмотрел на экран и впервые за долгое время искренне улыбнулся.
Это была всего лишь проблема. А проблемы он решать умел. Главную проблему своей жизни он только что оставил на пятом этаже.
Он поправил сумку на плече и зашагал к метро, растворяясь в огнях ночного города — один из миллионов, но наконец-то настоящий…
