— Ты хочешь устроить дома вечер встречи выпускников? Чтобы двадцать пьяных мужиков орали песни под гитару до утра? Ты забыл, что у нас соседи с маленьким ребенком и тонкие стены? Никаких посиделок! Иди в гараж, в парк, куда угодно, но дома чтобы было тихо! — кричала Валентина, вырывая из рук мужа смартфон, по экрану которого он уже деловито скользил большим пальцем, создавая чат в мессенджере.
Егор попытался перехватить гаджет, но жена оказалась проворнее. Она отступила на шаг назад, сжимая телефон так, словно это была граната с выдернутой чекой. На кухонном столе, разложенный на обеденных салфетках, лежал тот самый проклятый школьный альбом в бархатной, потертой от времени обложке. Егор наткнулся на него полчаса назад, когда искал квитанции за капремонт в нижнем ящике комода. Искал бумажки, а нашел портал в прошлое.
— Валя, отдай телефон, — процедил Егор, стараясь, чтобы голос звучал весомо, по-мужски, хотя внутри всё кипело от обиды. — Ты чего устроила? Я же не бомжей с вокзала зову. Это пацаны. Мы двадцать лет не виделись полным составом. Двадцать! Ты хоть понимаешь, какая это дата?
— Прекрасно понимаю, — холодно отрезала Валентина. Она бросила телефон на микроволновку, подальше от мужа, и скрестила руки на груди. В её позе не было ни капли истерики, только железобетонная уверенность прораба, отчитывающего нерадивого грузчика. — Двадцать лет — это достаточный срок, чтобы понять: если вы не общались всё это время, то и начинать нечего. Кто там у тебя? Курочкин, который два раза сидел за кражу магнитол? Или этот, как его, Рыбаков, который при встрече на улице стреляет сотку на пиво и дышит перегаром так, что голуби падают?
— Рыбаков, между прочим, сейчас начальник цеха! — соврал Егор, хотя сам толком не знал, где сейчас Лёха Рыбаков. Но отступать было нельзя. — И вообще, не твоё дело, кто кем стал. Это школьное братство. Мы за одной партой сидели, мы…
— Вы будете жрать водку и рыгать в мой диван, — перебила она, глядя на него, как на нашкодившего кота. — Я знаю твои «посиделки», Егор. Сначала: «Валечка, мы культурно, по стопочке», а через три часа у нас на балконе накурено так, что топор вешать можно, унитаз заблёван, а ты спишь лицом в салате. Мне это не нужно. Я в субботу хочу отдохнуть после отчетов, а не работать официанткой и вышибалой в твоем притоне.
Егор грузно опустился на табурет. Эйфория от найденных черно-белых фотографий, где он — молодой, с густой шевелюрой и дерзким взглядом, стоял в обнимку с одноклассниками, — начала сменяться глухим раздражением. Он смотрел на жену и видел не близкого человека, а контролёра в метро, который требует билет, которого у тебя нет.
— Это и мой дом тоже, — глухо сказал он, глядя в клеенчатую скатерть. — Я здесь прописан. Я ипотеку плачу. Я имею право раз в пятилетку позвать гостей.
— Твоё право заканчивается там, где начинается мой нервный срыв и генеральная уборка, — парировала Валентина. Она подошла к столу и с брезгливостью захлопнула альбом, подняв небольшое облачко пыли. — Ты посмотри на квартиру. У нас ламинат в коридоре третий год скрипит, ты всё починить не можешь. Зато гостей звать — это мы первые. Куда ты их посадишь? На головы нам? У нас кухня девять метров! Двадцать мужиков! Ты хоть представляешь этот запах? Смесь пота, дешевого одеколона и перегара. Нет, Егор. Тема закрыта.
— Ты ведешь себя как… — Егор запнулся, подбирая слово пообиднее, но так, чтобы не перейти черту невозврата. — Как надзиратель. Я, может, душу отвести хочу. Вспомнить, как мы в походы ходили, как в футбол играли.
— Вот и иди в футбол играй, — Валентина взяла тряпку и начала яростно протирать стол, хотя он был чистым. — Снимите поле, побегайте. Арендуйте сауну, кабак, теплоход. У тебя же друзья успешные, скинутся. Или ты опять планировал накупить «Путинки» по акции, наварить картохи и заставить меня строгать оливье тазами?
Егор покраснел. Именно так он и планировал. Бюджетно, по-домашнему. Денег на ресторан у него сейчас не было — премию урезали, а заначку он потратил на новый видеорегистратор. Он думал, что Валя поймет, подсуетится, накроет стол. Это же по-русски, гостеприимство и всё такое. А она считала деньги и трудозатраты.
— Тебе жалко картошки? — с горечью спросил он. — Мы стали какими-то мещанами, Валь. Только о чистоте и думаем. А где душа?
— Душа у тебя в пятках, когда коллекторы звонят, — жестко припечатала она. — Не надо мне тут философию разводить. Я сказала: дома сборищ не будет. Хочешь встречаться — иди на улицу. Погода отличная, плюс пять и дождь со снегом. Самое то для ностальгии.
Она швырнула тряпку в раковину, взяла его телефон с микроволновки и положила перед ним на стол экраном вниз.
— Звони, отменяй, пиши, что хочешь. Соври, что у нас трубу прорвало, что мы уезжаем к маме, что у тебя геморрой воспалился. Мне плевать. Но чтобы в субботу ни одной посторонней рожи здесь не было.
Валентина развернулась и вышла из кухни, громко шаркая тапками. Егор остался сидеть один в сгущающихся сумерках. Он открыл альбом на странице с выпускным. Двадцать счастливых лиц смотрели на него. Рыжий Сашка, который спился к тридцати. Ленка, которая вышла замуж за турка и уехала. И он сам — Егор, который верил, что перевернет мир.
Он взял телефон. В чате «9 Б — Лучшие!» уже висело три сообщения. Кто-то прислал смайлик с пивной кружкой. Егор сжал зубы. Чувство унижения жгло грудь каленым железом. Жена запретила. Как мальчику. Как нашкодившему школьнику, которому не разрешают гулять, пока уроки не сделает.
— Ну уж нет, — прошептал он, глядя на веселые рожицы в телефоне. — Хрен тебе, а не отмена.
В нём проснулось упрямство. То самое тупое, ослиное упрямство, из-за которого он когда-то полез в драку с старшеклассниками и получил сломанный нос. Он не станет писать про прорванную трубу. Он мужик в своем доме. И если Валентина думает, что может командовать парадом, то она глубоко ошибается.
Егор решительно набрал сообщение: «Парни, всё в силе. Суббота, 18:00. Адрес скину. С собой только настроение, поляну я накрою». Палец завис над кнопкой отправки на секунду, но злость на холодный, презрительный тон жены перевесила страх перед последствиями. Он нажал «Отправить». Пути назад не было. Война была объявлена, и он собирался выиграть этот бой, даже если после него останется выжженная земля.
Пятница встретила Егора мелкой, противной моросью и ощущением надвигающейся битвы. Он возвращался с работы не как обычно — уставшим и сутулым, а с пьянящим чувством бунтаря, который переступает черту закона. В обеих руках он сжимал ручки тяжелых полиэтиленовых пакетов, которые врезались в пальцы, но эта боль была приятной. В пакетах звякало стекло. Много стекла. Дешевая водка «Праздничная», несколько баллонов пива по акции и гора закуски: чипсы с беконом, сухарики, две палки полукопченой колбасы, от которой разило чесноком даже сквозь упаковку, и пластиковое ведерко майонеза для маринада.
Он открыл дверь своим ключом, нарочито громко звякнув связкой, и с грохотом опустил ношу на пол в прихожей. Звук ударившегося друг о друга стекла прозвучал как гонг, объявляющий начало раунда.
Валентина не вышла встречать. Она сидела в гостиной перед телевизором, даже не повернув головы. Егор, не разуваясь, прошел на кухню, оставляя на линолеуме грязные следы от ботинок. Это был его первый акт прямой агрессии.
— Готовимся, значит? — крикнул он из кухни, выгружая бутылки на стол. Они вставали в ряд, как солдаты перед расстрелом. — Я же говорил, Валя. Пацаны подтвердили. Завтра будет жарко.
Он ждал крика. Ждал, что она прибежит, начнет выкидывать бутылки, и тогда он сможет, наконец, выплеснуть всё, что накопилось: про её вечно недовольное лицо, про отсутствие секса, про то, что он чувствует себя в этом доме мебелью. Ему нужен был скандал, горячий и шумный, чтобы в этом огне сгорела его вина.
Но Валентина молчала. Она появилась в дверях кухни через минуту — спокойная, с чашкой чая в руках. Взгляд её скользнул по батарее бутылок, по грязному следу на полу, по лицу мужа, раскрасневшемуся от напряжения и предвкушения. В этом взгляде не было ярости, только брезгливость, с какой смотрят на раздавленного таракана.
— Ты забыл купить пластиковые стаканы, — ровно произнесла она, отхлебывая чай. — Или ты думаешь, я дам тебе свой хрусталь?
— Обойдемся, — огрызнулся Егор, сбитый с толку её спокойствием. — Из горла попьем, если надо. Мы люди простые, не графья.
— Заметно, — кивнула она. — Особенно по запаху. Ты уже начал отмечать или это просто амбре твоего внутреннего мира?
— Не язви, — Егор схватил нож и принялся агрессивно кромсать мясо для шашлыка, которое планировал запечь в духовке. Жирные куски свинины шлепались в миску с чавкающим звуком. — Ты лучше бы помогла. Салатик там, нарезку. Перед людьми неудобно будет.
— Перед кем? — Валентина прислонилась к косяку. — Перед Курочкиным? Или перед теми, кто в чате тебе смайлики шлет? Им всё равно, Егор. Им главное — залить глаза на халяву. А помогать я тебе не буду. Я предупреждала: это твой цирк и твои обезьяны.
Она развернулась и ушла, оставив его наедине с горой мяса и злостью. Егор включил на телефоне «Сектор Газа» на полную громкость, назло, чтобы заглушить её телевизор. Он пел, фальшивя и срывая голос, мариновал мясо, щедро заливая его майонезом и уксусом, и чувствовал себя героем. Он отвоевывал территорию.
Закончив с готовкой, он решил подготовить плацдарм. В гостиной стоял тяжелый угловой диван и кресла, которые мешали будущему веселью. Егор вошел в комнату, где сидела жена, и без предупреждения ухватился за край дивана.
— Встань, — буркнул он.
— Зачем? — Валентина даже не шелохнулась.
— Место освобождаю. Танцпол будет.
— Танцпол? — она медленно подняла на него глаза. — Ты собрался плясать? С твоей одышкой и грыжей? Егор, не смеши.
— Встала, я сказал! — рявкнул он и дернул диван на себя.
Мебель с противным скрежетом проехалась по ламинату, оставляя белесую царапину. Валентина встала, аккуратно поправила халат и посмотрела на царапину.
— Ты только что испортил пол, за который мы ещё полгода платить будем, — констатировала она ледяным тоном. — Продолжай. Ломай всё. Круши. Покажи, какой ты альфа-самец. Только помни, чинить это некому. Ты же у нас безрукий.
Егор, пыхтя, толкал кресла к стене, игнорируя её слова. Он сооружал пространство свободы. Когда комната превратилась в нелепое подобие актового зала с мебелью по периметру, он удовлетворенно вытер пот со лба.
— Вот так. Завтра здесь дым коромыслом стоять будет, — пообещал он.
Валентина ничего не ответила. Она просто выключила телевизор и ушла в ванную. Щелкнул замок.
Егор вернулся на кухню, запихнул миску с мясом в холодильник, на самую нижнюю полку, потеснив кастрюли жены, и достал себе пива. Ему казалось, что он победил. Он сломил её сопротивление. Она смирилась.
Час прошел в приятных мечтах. Он представлял, как Лёха удивится его квартире (ну и что, что ипотечная, зато своя), как они будут вспоминать школьные годы, как он будет центром внимания. Пиво приятно шумело в голове. Захотелось в туалет, а потом — ополоснуться перед сном, побриться, чтобы завтра встретить гостей свежим.
Он подошел к двери ванной и дернул ручку. Заперто. Изнутри доносился шум льющейся воды.
— Валь, ты скоро? — постучал он.
Тишина. Только шум воды.
— Валя! Мне в туалет надо!
— Иди в гараж, — донесся глухой голос из-за двери. — Или в бутылку. Ты же мужик, придумаешь что-нибудь. У меня спа-процедуры.
— Какие к чёрту процедуры в одиннадцать ночи?! — взревел Егор, барабаня кулаком по двери. — Открывай!
— Я занята. Не мешай мне отдыхать в моем доме, — отозвалась жена.
Егор стоял под дверью, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовал, как унижение горячей волной поднимается к горлу. Она издевалась. Изощренно, подло. Он пинал дверь, ругался, угрожал выломать замок, но вода продолжала шуметь, заглушая его крики. Ему пришлось мочиться в кухонную раковину, сгорая от стыда и злости, чувствуя себя животным, загнанным в угол.
Когда Валентина вышла из ванной спустя два часа, распаренная, в маске на лице, Егор уже сидел на кухне, злой и трезвый.
— Ты специально, — прошипел он.
— Я просто принимала ванну, — она пожала плечами. — Кстати, я там на кухне убиралась, пока ты мебель двигал. Протирала за холодильником.
Егор похолодел. Он метнулся к холодильнику, рванул дверцу. Темнота. Лампочка не горела, холод не шел. Внутри было тепло и душно. Миска с мясом стояла там же, но майонез уже начал подтекать, расслаиваясь в тепле, а запах сырого мяса смешался с запахом прокисающего супа.
— Ты выдернула шнур… — прошептал он, оборачиваясь к ней. — Ты отключила холодильник!
— Ой, правда? — Валентина сделала удивленное лицо, хотя глаза её смеялись злым, торжествующим смехом. — Наверное, забыла включить, когда мыла пол. Ну ничего страшного, Егор. Твои друзья ведь не гурманы. Сожрут и так. А если пронесёт — так даже веселее будет, правда? Больше экстрима.
— Ты… ты чудовище, — выдохнул он.
— Нет, дорогой, — она подошла к нему вплотную, и от неё пахло дорогим скрабом, резко контрастирующим с его запахом пота и пива. — Я просто хозяйка, которая защищает свой дом от нашествия варваров. Спокойной ночи. Набирайся сил. Завтра тебе понадобится много сил, чтобы объяснить своим дружкам, почему у угощения такой специфический душок.
Она ушла в спальню, и Егор снова услышал этот ненавистный звук — щелчок замка. На этот раз спальни. Ему предстояло ночевать на раздвинутом, скрипучем диване в гостиной, в окружении баррикад из кресел, рядом с теплым холодильником, в котором медленно умирала его мечта о идеальной встрече выпускников.
Утро субботы пахло не кофе и не свежей выпечкой. Оно пахло уксусом, дешевым майонезом и легким, но отчетливым душком подтухшего мяса. Егор стоял у открытого настежь окна на кухне, жадно вдыхая сырой уличный воздух, пытаясь перебить тошнотворное амбре, исходящее от таза с шашлыком. Ночью, в теплом, обесточенном холодильнике, свинина зажила своей, отдельной жизнью. Егор попытался убедить себя, что уксус убьет любую заразу, и если хорошенько прожарить мясо в духовке, никто ничего не заметит, но червячок сомнения уже грыз его изнутри, переплетаясь с тяжелым похмельем от выпитого накануне пива.
Он выглядел жалко: мятая футболка, опухшее лицо, красные глаза. Спать на диване среди нагромождения кресел было пыткой. Но отступать он не собирался. В шесть вечера придут пацаны. Он докажет ей.
Егор обернулся. В дверях кухни стояла Валентина. Она была уже одета — в строгие брюки и блузку, с идеальной укладкой и макияжем, словно собиралась на деловую встречу или в театр. Этот контраст между его помятым видом и её безупречностью резанул по самолюбию сильнее, чем вчерашняя выходка с холодильником.
— Чего вырядилась? — буркнул он, закрывая окно. — Уходишь всё-таки? К маме? Правильно. Не мешай мужикам отдыхать.
— И не надейся, — Валентина прошла мимо него, обдав волной свежего, холодного парфюма, и налила себе воды. — Я остаюсь. Более того, я буду участвовать.
— В смысле? — Егор напрягся. — Валь, не начинай. Ты же ненавидишь мои компании. Сиди в комнате, закройся, наушники надень. Мы тебя не тронем.
— О, нет, дорогой. Я буду в центре событий. — Она улыбнулась, но улыбка эта была похожа на оскал хищной рыбы. — Я решила, что должна познакомиться с твоими друзьями поближе. Особенно с теми, кому ты вчера хвастался в чате, что «жена у тебя шелковая и знает свое место». Я видела уведомления на твоем экране.
Егор почувствовал, как холодеют ладони. Он действительно написал пару бравадных сообщений, чтобы поднять свой авторитет.
— Ты читала мою переписку? — взвился он.
— Плевать я хотела на твою переписку, она высветилась на заблокированном экране, когда ты храпел в гостиной, — отмахнулась она. — Так вот, план такой. Когда придут твои гости, я лично открою дверь. Я встречу каждого, улыбнусь и приглашу за стол. А потом, когда вы поднимете первый тост за «успех» и «школьное братство», я возьму слово.
Она взяла стул, развернула его спинкой вперед, села и посмотрела на мужа в упор. В её глазах не было ни капли жалости, только холодный расчет палача.
— И что ты скажешь? — голос Егора дрогнул. — Что я мудак? Удивила. Они поржут и нальют еще.
— Нет, Егор. Я не буду оскорблять. Я буду рассказывать правду. Факты. Сухие, скучные факты твоей биографии. — Она начала загибать пальцы с идеальным маникюром. — Первое. Я расскажу им, что этот банкет оплачен с кредитной карты, на которой уже минус сорок тысяч, и что ты занимал у моей мамы пять тысяч до зарплаты на прошлой неделе. Второе. Я покажу им твои таблетки от простатита, которые лежат в аптечке на видном месте. Думаю, твоим успешным друзьям будет интересно обсудить нюансы мужского здоровья и то, почему у нас секс раз в месяц и то по праздникам.
— Заткнись, — прошипел Егор, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Ты не посмеешь. Это личное.
— Личное заканчивается там, где ты приводишь в мой дом стадо посторонних мужиков, — жестко перебила она. — Третье. Я расскажу им про твою работу. Не про «руководителя проектов», как ты врешь в соцсетях, а про старшего менеджера склада, которого лишили премии за то, что он перепутал накладные. Я даже могу показать твою расчетку. Она лежит в ящике. Двадцать восемь тысяч рублей чистыми. Думаю, Рыбакову, который на «Крузаке» ездит, будет очень весело узнать, что его друг — нищеброд, пускающий пыль в глаза.
Егор стоял, прижавшись спиной к подоконнику, словно его расстреливали. Каждое её слово было пулей, и каждая попадала в цель. Она била по самому больному — по его мужскому эго, по тщательно выстроенному фасаду крутизны, который он так старался поддерживать перед бывшими одноклассниками.
— Ты не сделаешь этого, — прошептал он, но в голосе уже не было уверенности. Он знал Валентину десять лет. Если она говорила таким тоном, она шла до конца.
— Проверим? — она вопросительно вскинула бровь. — Четвертое. Я расскажу, как ты рыдал в ванной, когда поцарапал бампер своей кредитной машины. Как ты боялся звонить в страховую. Как ты просил меня разговаривать с агентом, потому что у тебя «руки трясутся». Я нарисую им такой портрет, Егор, что они будут не смеяться вместе с тобой, а ржать над тобой. Ты станешь главным анекдотом в их жизни. Тебя размажут в этом чате. Ты готов к такой славе?
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит холодильник, который Валентина утром всё-таки включила, чтобы не испортились её продукты. Егор представил эту картину. Вот сидит Лёха, вот Димон, который открыл свою сеть автосервисов. И вот стоит Валентина, спокойная, красивая, и методично, с документами в руках, уничтожает его репутацию. Рассказывает про таблетки, про геморрой, про мамины деньги. Он увидел их лица. Увидел эту смесь брезгливости и жалости.
Это было страшнее драки. Страшнее скандала с битьем посуды. Это было социальное самоубийство.
— Ты… ты просто сука, — выдохнул он, опускаясь на табурет. Ноги не держали.
— Возможно, — согласилась она легко. — Зато честная. У тебя есть выбор, Егор. Либо они приходят, и я устраиваю шоу «Вся правда о Егоре», после которого ты не сможешь им в глаза смотреть. Либо ты берешь телефон и прямо сейчас, при мне, пишешь, что встречи не будет.
Она достала из кармана его смартфон, который опять конфисковала утром, пока он спал, и с грохотом положила перед ним на стол.
— Решай. Время идет. До шести осталось немного. Им еще ехать.
Егор смотрел на черный экран телефона. В нём отражалось его лицо — растерянное, жалкое, постаревшее. Вся его бравада, всё его желание «погудеть» рассыпалось в прах перед страхом позора. Он мог вытерпеть крики жены, но он не мог вытерпеть презрения «стаи». Валентина нашла его ахиллесову пяту и вогнала туда раскаленный гвоздь.
Дрожащими пальцами он разблокировал экран. Открыл чат. Там уже шло бурное обсуждение: кто сколько берет, кто во сколько приедет. «Егорян, мы уже на низком старте!» — писал кто-то.
Егор сглотнул вязкую слюну. Пальцы зависли над клавиатурой. Ему казалось, что он предает самого себя, что он собственноручно подписывает акт о безоговорочной капитуляции.
— Пиши, — скомандовала Валентина, не сводя с него глаз. — Про трубу. Про понос. Про приезд тещи. Мне всё равно.
Егор зажмурился и быстро, чтобы не передумать, набрал текст: «Парни, отбой. Полная жопа. Соседи сверху залили, воды по колено, проводку замкнуло. МЧС, аварийка, полная квартира народу. Не могу принять. Извините».
Он нажал «Отправить» и отшвырнул телефон, словно тот был ядовитым.
— Довольна? — хрипло спросил он, не глядя на жену.
Валентина взяла телефон, проверила отправленное сообщение, прочитала первые разочарованные ответы в чате и удовлетворенно кивнула.
— Более чем. Теперь можешь выкинуть свое тухлое мясо. И убери, наконец, баррикады в гостиной. Квартира похожа на склад.
Она встала и вышла из кухни, цокая каблуками. Победительница, покидающая поле боя, усеянное трупами его надежд. Егор остался сидеть, глядя в одну точку. Внутри было пусто и черно, как в выключенном холодильнике. Встреча не состоялась. Но самое страшное было не это. Самое страшное было осознание того, что жена его не просто не уважает — она его презирает настолько глубоко, что готова уничтожить морально, не моргнув глазом. И он только что позволил ей это сделать.
Тишина, повисшая на кухне, была тяжелее, чем воздух перед грозой. Она давила на уши, заползала в лёгкие липкой ватой. Егор сидел, сгорбившись над телефоном, который пару секунд назад был орудием его капитуляции. Экран снова вспыхнул, оповещая о новых сообщениях. Телефон завибрировал, проезжая пару сантиметров по клеенке, словно живое существо, пытающееся сбежать от хозяина.
— Читай, — спокойно сказала Валентина. Она не ушла, как он надеялся. Она стояла у мойки, наливая в стакан воду из фильтра, и наблюдала за ним через плечо. — Не бойся. Узнай цену своей «дружбы».
Егор не хотел смотреть. Он надеялся, что там, в чате, сейчас сыплются слова поддержки: «Братан, держись!», «Мы поможем разгрести!», «Главное, сам цел!». Он цеплялся за эту надежду, как утопающий за соломинку. Дрожащей рукой он разблокировал экран.
Сообщений было много. Но они были не те.
«Ну вот, приплыли», — писал Курочкин. — «Я ж говорил, сольется. У него вечно: то понос, то золотуха». «Ладно, хрен с ним», — отвечал Рыбаков. — «План Б? В «Кружку» на Семеновской? Там акция сегодня». «Плюсую. Даже лучше, никто мозги капать не будет. Егор всё равно душный, когда выпьет». «Егорян, давай там, черпай воду. Мы за тебя стопку опрокинем. Фотки не жди, чтоб не завидно было))».
Никто не предложил помощь. Никто не расстроился. Чат мгновенно, за считанные секунды, перестроился на новую волну. Егор был просто вычеркнут из уравнения, как досадная помеха, которая отпала сама собой. Они уже обсуждали, какое пиво будут брать и как удобнее добраться до бара. Без него.
— Видишь? — голос Валентины звучал мягко, почти ласково, но в этой ласке был яд. Она подошла и села напротив, отодвинув в сторону пакет с чипсами. — Я не просто так это устроила, Егор. Я хотела вскрыть этот гнойник. Ты для них — никто. Спонсор халявной выпивки, клоун, площадка для сбора. У них своя жизнь, а ты — так, декорация из прошлого. Им плевать на твои проблемы. Им просто нужно было место, где можно бесплатно нажраться.
Егор поднял на неё глаза. В них стояли слёзы — злые, пьяные, бессильные. Боль от предательства «друзей» смешалась с ненавистью к женщине, которая с хирургической точностью, скальпелем слов, препарировала его жизнь, выставляя напоказ всю его никчемность.
— Зачем ты так? — прохрипел он. — Тебе нравится делать мне больно? Ты питаешься этим? Вампирша чертова.
— Я открываю тебе глаза, идиот! — её голос стал жестче. — Я спасла наш бюджет от бессмысленной траты. Ты бы потратил последние деньги, чтобы покормить этих упырей, а завтра занимал бы на проезд. Скажи мне спасибо.
— Спасибо?! — Егор вскочил, опрокинув табурет. Грохот удара дерева об пол разнесся по квартире, но ему было всё равно. — Спасибо за то, что ты растоптала меня? За то, что ты заставила меня врать? Ты посмотри на себя, Валя! Ты же стала… ты стала сушеной воблой! В тебе ни капли жизни нет, один расчет и желчь! Ты как этот холодильник — холодная и пустая внутри!
Валентина медленно поднялась. Её лицо побледнело, губы сжались в тонкую линию.
— А ты? — тихо спросила она, и от этой тишины у Егора мороз пробежал по коже. — Посмотри на себя. Неудачник с пивным животом, который в сорок лет не достиг ничего. Ты ноль, Егор. Ты пустое место. Если бы не я, ты бы уже давно спился в гараже или жил с мамой на пенсию. Я — единственная, кто тянет этот воз. Я плачу за квартиру, я планирую отпуск, я думаю о том, что мы будем жрать завтра. А ты только и можешь, что мечтать о былом величии и оскорблять женщину, которая стирает твои вонючие носки.
— Да пошла ты! — заорал он, брызгая слюной. Тормоза отказали окончательно. — Ты мне жизнь испортила! Если бы не ты, я бы… я бы может с Ленкой тогда закрутил! Или в бизнес ушел! Ты меня душишь! Ты как удавка на шее! Я тебя ненавижу! Слышишь? Ненавижу твой голос, твою рожу правильную, твои отчеты!
— Взаимно, дорогой, — отчеканила она. В её глазах не было ни слез, ни истерики — только ледяное презрение. — Я тебя не просто ненавижу. Я тебя презираю. Ты жалок. И самое смешное, что идти тебе некуда. И мне некуда. Мы с тобой, Егорушка, в одной лодке. Только я на веслах, а ты — балласт.
Она развернулась и пошла прочь из кухни. Егор схватил со стола палку колбасы и швырнул ей в спину. Колбаса глухо ударилась о её плечо и упала на пол. Валентина даже не вздрогнула, не обернулась. Она просто перешагнула через упаковку и вышла в коридор.
Через секунду хлопнула дверь спальни. Щелкнул замок. Этот сухой металлический звук подвел финальную черту под их браком.
Егор остался один. Адреналин схлынул, оставив после себя тошную пустоту и дрожь в руках. Он стоял посреди кухни, окруженный символами своего поражения: тухнущим мясом в тазу, батареей дешевой водки, пакетами с закуской, которая теперь никому не была нужна.
Он медленно поднял табурет, поставил его на место и тяжело опустился на сиденье. В квартире повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь гудением вновь работающего холодильника. Где-то там, в городе, его «друзья» сейчас чокались кружками, смеялись, обсуждали баб и футбол. Им было весело. А он сидел здесь, в своей ипотечной клетке, с женщиной, которая стала ему врагом.
Егор потянулся к бутылке «Праздничной». Скрутил крышку — та поддалась с характерным хрустом. Налил полный стакан, до краев. Пластиковых стаканчиков так и не было, а брать хрусталь он не решился. Он выпил водку залпом, как воду, даже не поморщившись. Горло обожгло, но тепла не последовало. Только тупое, тяжелое опьянение ударило в затылок.
Он отломил кусок колбасы прямо руками, зажевал, глядя в темное окно, где отражалась его собственная, искаженная кухня.
Финал был очевиден. Завтра они проснутся в одной квартире. Валя выйдет, сделает вид, что его не существует, будет готовить завтрак только себе. Он будет молча страдать от похмелья и стыда. Они не разведутся — ипотека держит крепче, чем любовь или дети. Они продолжат жить бок о бок, толкаясь локтями в узком коридоре, деля унитаз и плиту, но между ними теперь пролегла пропасть, которую не перепрыгнуть.
Теперь это была не семья. Это была коммуналка, населенная двумя заклятыми врагами, вынужденными терпеть дыхание друг друга до конца дней или до выплаты последнего взноса банку. Егор налил себе вторую. Праздник состоялся. Одинокий, горький праздник на руинах собственной жизни…
