— Ну и что это такое? Опять макароны с этой жижей? Я же просил нормального мяса купить, кусок свинины запечь, а ты мне что подсовываешь? — Сергей брезгливо потыкал вилкой в тарелку, выуживая оттуда кусочек курицы, который выглядел вполне аппетитно, но для его настроения явно не подходил.
— Серёж, ну какая свинина? Ты мне на неделю оставил две тысячи на продукты. Я и так кручусь как могу, акции выискиваю, чтобы ты сытый был. Курица свежая, подлива вкусная, поешь, пожалуйста, — Катя старалась улыбаться, хотя внутри у неё всё сжималось в тугой узел. Она знала, что этот разговор про деньги и еду — лишь прелюдия, обычный вечерний ритуал унижения. Но сегодня всё должно было измениться. Сегодня у неё был козырь.
— Крутится она, — буркнул муж, отправляя в рот кусок хлеба. — Экономить надо уметь, а не транжирить. Я вот чеки твои смотрел за прошлый вторник. Зачем ты купила тот кондиционер для белья? Старый закончился? А я смотрел — там ещё на дне было. Вот так у нас деньги и утекают, в трубу, из-за твоей безалаберности.
Катя глубоко вздохнула. Обычно она начинала оправдываться, объяснять, что кондиционер был по желтому ценнику, но сейчас она решила не тратить силы на мелочи. Она сияла. Сияла ровно до того момента, пока не открыла рот.
— Серёж, я тебе сказать хотела… В общем, я сегодня ходила на собеседование, — выпалила она, с надеждой заглядывая ему в глаза. — Помнишь, я говорила про ту фирму строительную? Так вот, меня берут! Бухгалтером! Зарплата белая, график хороший, и платят вовремя. Я уже со следующей недели выхожу!
Сергей перестал жевать. Он медленно поднял на неё глаза. В них не было радости, не было гордости за жену. В них разгорался тот самый огонь, которого Катя боялась до дрожи в коленях.
— Куда ты выходишь? — тихо, почти шёпотом переспросил он.
— На работу, Серёж. Бухгалтером. Там оклад хороший, сорок пять тысяч плюс премии. Представляешь? Мы сможем наконец-то вздохнуть свободно, я тебе помогать буду, кредит за машину быстрее закроем…
Договорить она не успела. Резким, отработанным движением Сергей смахнул тарелку со стола. Грохот разбивающейся посуды в маленькой кухне прозвучал как выстрел. Жирная подлива брызнула на светлые обои, макароны разлетелись по всему полу, а осколки фаянса жалобно хрустнули под его тяжелым тапком.
Катя вскрикнула и вжалась в спинку стула, инстинктивно прикрываясь руками.
— Ты не будешь работать! Я сказал, ты сидишь дома! Зачем тебе карьера? Чтобы хвостом перед начальниками крутить?! Я обеспечиваю семью, и я решаю, что ты делаешь! Если ты завтра выйдешь на эту работу, я приду туда и устрою такой скандал, что тебя с позором вышвырнут, а потом дома запру!
Он подошел к ней вплотную, нависая всей своей массой, подавляя волю одним своим присутствием. Катя чувствовала запах его пота и дешевого одеколона, который сейчас казался ей запахом опасности.
— Серёжа, ну что ты такое говоришь? Какой хвост? Там женский коллектив, мне просто нужны деньги! Свои деньги! — голос её дрожал, но она пыталась достучаться до его рассудка. — Я устала просить у тебя на каждую мелочь! Мне стыдно!
— Стыдно ей? — прошипел он, брызгая слюной. — А жрать за мой счёт тебе не стыдно? Живёшь тут, как королева, ни в чём отказа не знаешь. Я пашу как проклятый, всё в дом несу, а ей, видите ли, свободы захотелось?
— Какой свободы? Я про колготки говорю! — Катя уже почти плакала, но обида жгла сильнее страха. — Ты помнишь, когда я последний раз себе бельё покупала? Я у тебя триста рублей на колготки выпрашивала два дня, ты мне весь мозг выел чеками! Я не могу так больше, я хочу чувствовать себя человеком, а не попрошайкой!
— Ах ты тварь неблагодарная… — Сергей схватил её за плечи и встряхнул так сильно, что у неё лязгнули зубы. Голова мотнулась, перед глазами поплыли круги. — Колготки ей нужны? А может, тебе мужика другого нужно? На работе своей искать будешь? Я знаю, зачем бабы туда идут! Чтобы жопой вертеть! Если ты завтра выйдешь на эту работу, я приду туда и устрою такой скандал, что тебя с позором вышвырнут, а потом дома запру! Поняла меня?!
— Отпусти! Мне больно! — закричала Катя, пытаясь разжать его пальцы, которые впивались в её тело как стальные клещи. — Ты не имеешь права! Это моя жизнь!
— Твоя жизнь? — он рассмеялся, и этот смех был страшнее крика. — Ты моя собственность! Куда ты собралась? В люди? Ты без меня ноль! Пустое место! Кто тебе разрешил вообще из дома нос высовывать без моего ведома? Кто тебе разрешил резюме эти рассылать?
Он с силой толкнул её обратно на стул. Катя ударилась спиной о жёсткую деревянную перекладину, но боли почти не почувствовала — адреналин ударил в голову. Она смотрела на мужа и видела перед собой не того человека, за которого выходила замуж пять лет назад, а чудовище, опьяненное властью и безнаказанностью.
— Я всё равно пойду, — тихо, но твёрдо сказала она, глядя на разбросанные по полу макароны. — Я не могу так больше жить, Серёж. Я хочу работать.
Сергей замер посреди кухни. Его ноздри раздувались, как у разъяренного быка. Он явно не ожидал сопротивления. Годами он дрессировал её, ломал её волю, превращал в послушную тень, и вдруг эта тень посмела подать голос.
— Значит, пойдёшь? — зловеще переспросил он, и его взгляд метнулся в сторону коридора, туда, где в ящике комода лежали документы. — Ну, это мы сейчас посмотрим.
— Что ты задумал? — Катя вскочила, почувствовав неладное.
— Я порву твой паспорт! — заорал он, срываясь с места. — Я сожгу твои дипломы к чертям собачьим! Ты будешь сидеть здесь и ждать меня как верная собака! Никуда ты не пойдёшь!
Он рванул в коридор. Катя поняла, что это конец. Если он уничтожит документы, она действительно окажется в ловушке. Восстанавливать их месяцами, без денег, под его надзором — это невозможно. Она метнулась к столу, её рука нащупала тяжелую хрустальную пепельницу — единственное, что попалось под руку. В его глазах было чистое безумие, и она поняла: сейчас придётся драться. Не за работу, а за свою жизнь.
Сергей с грохотом выдвинул ящик комода, чуть не выдернув его с направляющих. Его пальцы, трясущиеся от бешенства, лихорадочно перебирали бумаги: счета за квартиру, гарантийные талоны на бытовую технику, старые квитанции. Он искал ту самую папку — синюю, пластиковую, где хранилась вся её жизнь: паспорт, диплом, СНИЛС, трудовая книжка.
Катя замерла в дверном проёме кухни. Тяжёлая хрустальная пепельница жгла руку, но она спрятала её за спину, в складки домашнего халата. Ударить мужа — этот барьер она ещё не перешагнула, хотя страх уже сменялся холодной, отчаянной решимостью.
— Вот они! — торжествующе рявкнул Сергей, выхватывая синюю папку. Он потряс ею в воздухе, словно трофеем. — Думала, самая умная? Думала, сделаешь по-тихому и я не узнаю?
— Положи на место, — голос Кати сорвался на хрип. — Это мои документы. Ты не имеешь права их трогать.
— Твои? — Сергей зло рассмеялся, делая шаг к ней. Он не спешил рвать их сразу, он хотел растянуть удовольствие, хотел раздавить её морально, прежде чем уничтожить окончательно. — У тебя здесь ничего своего нет! Ни-че-го! Ты в этой квартире — никто, приживалка, которую я содержу из милости!
Он начал тыкать пальцем в её сторону, перечисляя, словно заправский бухгалтер, сводящий дебет с кредитом.
— Вот этот халат на тебе — кто купил? Я! Тапки эти стоптанные — я! Еда, которую ты каждый день в унитаз переводишь — за мой счёт! Ты хоть представляешь, сколько ты мне стоишь в месяц? Я считал, Катя. Я всё считал!
— Я не просила меня содержать! Я просила дать мне возможность работать! — закричала она, чувствуя, как унижение горячей волной заливает лицо. — Ты сам заставил меня уволиться три года назад! «Сиди дома, занимайся уютом»! А теперь попрекаешь куском хлеба?
— Потому что ты не умеешь распоряжаться деньгами! — перебил он её, подходя всё ближе. Папка с документами хлопала его по бедру. — Тебе дай волю — ты всё спустишь на тряпки и побрякушки. Я годами выстраивал бюджет, я контролирую каждую копейку, чтобы мы не пошли по миру. А ты? Ты неблагодарная пиявка!
— Бюджет? — Катя истерически хохотнула. — Ты называешь это бюджетом? Серёжа, ты заставляешь меня приносить чеки за прокладки! Ты проверяешь, сколько стоит пакет молока, и орёшь, если я купила не в том магазине, где скидка два рубля! Это не экономия, это концлагерь!
— А как с тобой иначе? — он навис над ней, его лицо исказилось от отвращения. — Если я не буду проверять, ты же на шею сядешь и ножки свесишь. Вчера ты просила пятьсот рублей на шампунь. Пятьсот! Ты что, золотом голову моешь? Хозяйственным мылом помоешься, не развалишься. А теперь тебе зарплату подавай? Свои деньги?
Он резко схватил её за подбородок свободной рукой, больно сжав пальцы, заставляя смотреть ему в глаза.
— Знаешь, зачем тебе деньги, Катька? Не ври мне про независимость. Деньги — это свобода. А свобода тебе нужна, чтобы гулять от меня направо и налево. Чтобы купить себе кружевные трусы вместо нормальных хлопковых, намалевать губы и пойти хвостом вертеть перед мужиками в офисе. Я тебя насквозь вижу.
Катя дёрнулась, вырываясь из его хватки. Внутри всё клокотало. Каждое его слово было как пощёчина. Она вспомнила, как на прошлой неделе стояла у кассы в супермаркете и краснела, выкладывая обратно шоколадку, потому что не хватало мелочи, а просить у Сергея лишнюю сотню было страшнее, чем пережить этот стыд.
— Ты больной, — прошептала она. — Ты просто боишься, что если у меня будут деньги, я пойму, что могу жить без тебя. Что я смогу купить себе еду сама, оплатить квартиру сама и не слушать твой бред каждый вечер. Тебе не жена нужна, тебе нужна рабыня, которая будет тебе в рот заглядывать за тарелку супа.
— Замолчи! — взревел Сергей. Правда ударила его больнее, чем он ожидал. — Ты будешь делать то, что я скажу! Ты моя жена, и твоё место здесь, у моей ноги!
Он поднял папку с документами на уровень глаз.
— Видишь это? Это твой пропуск в так называемую «нормальную жизнь». Паспорт, диплом твой бесполезный, который ты пять лет получала… Без них ты кто? Бомжиха. Никто тебя на работу не возьмёт. Никто тебе квартиру не сдаст. Ты сдохнешь под забором без меня.
— Не смей, — Катя крепче сжала пепельницу за спиной. Пальцы побелели от напряжения. — Отдай мне документы, Серёжа. По-хорошему отдай.
— По-хорошему? — он ухмыльнулся, и эта ухмылка была страшнее любых угроз. — С тобой по-хорошему нельзя. Ты слов не понимаешь. Тебя учить надо.
Сергей демонстративно, медленно открыл папку. Достал её паспорт. Бордовая обложка выглядела жалко в его огромных, грубых руках.
— Ну что, бухгалтер, — зловеще прошипел он. — Посчитаем убытки? Восстановление паспорта — это время, деньги, нервы… А у тебя нет ни того, ни другого, ни третьего.
Он перехватил паспорт двумя руками, готовясь разорвать плотную страницу с фотографией. В его глазах читалось наслаждение. Он упивался своей властью, моментом полного контроля над её судьбой. Он был уверен, что она сейчас упадёт в ноги, начнёт рыдать, умолять, ползать перед ним, выпрашивая прощение. Как это было всегда.
Но он не видел её рук за спиной. И он не видел, что в глазах его жены, обычно таких покорных и испуганных, больше нет слез. Там была только холодная пустота и отражение тяжёлого куска хрусталя, который она уже занесла для удара.
— Я считаю до трёх, — тихо сказал Сергей, начиная сгибать документ. — Раз…
Катя поняла, что разговоры кончились. Калькулятор унижений сломался. Началась война.
— Два! — рявкнул Сергей, и звук разрываемой бумаги резанул по ушам больнее, чем звук пощечины.
Он дернул страницу паспорта с остервенением, словно отрывал кусок плоти. Катя увидела, как ламинированная страница с фотографией повисла на нитках переплета, обнажая жалкую бумажную изнанку. В этот момент в её голове что-то щелкнуло. Предохранитель, который годами сдерживал её гнев, перегорел, погрузив мир в красную пелену ярости.
Она не закричала. Она даже не подумала. Тело сработало само, повинуясь инстинкту самосохранения, который проснулся слишком поздно, но слишком ярко. Катя выбросила руку из-за спины и с глухим, тяжелым стуком опустила граненый хрусталь на запястье мужа.
— А-а-а, сука! — взвыл Сергей, выпуская паспорт. Синяя книжица шлепнулась на линолеум, раскрываясь, как подбитая птица.
Он схватился за ушибленную руку, сгибаясь пополам. В его глазах читалось не столько страдание, сколько животный, неподдельный шок. Он не верил. Он не мог поверить, что эта вещь, эта бессловесная тень, которую он годами лепил под себя, посмела поднять на него руку.
Катя бросилась на пол. Ей было плевать на ушибленные колени, плевать на то, что халат задрался. Она вцепилась в свой изуродованный паспорт, прижимая его к груди как величайшую драгоценность. Второй рукой она потянулась к папке с дипломом, которая выпала у Сергея вместе с паспортом.
— Не трогай! — прошипела она, отползая к стене и выставляя перед собой пепельницу, как щит. — Только попробуй подойти! Я тебе голову проломлю!
Сергей выпрямился. Его лицо из багрового стало мертвенно-бледным. Он смотрел на жену, сжавшуюся в углу прихожей, и в его взгляде разгоралось холодное, расчетливое безумие. Боль в руке только подстегнула его злость, превратив горячую истерику в ледяную ненависть.
— Ты меня ударила? — тихо спросил он, и от этого тона у Кати волосы зашевелились на затылке. — Ты ударила кормильца? Того, кто тебе крышу над головой дает? Того, кто тебя, шваль подзаборную, в люди вывел?
Он сделал шаг вперед. Катя дернула пепельницей, но Сергей даже не моргнул. Он пнул папку с дипломом, отшвыривая её к входной двери, подальше от жены.
— Ты думаешь, эта стекляшка тебя спасет? — усмехнулся он, потирая запястье, которое уже начинало распухать. — Ты сейчас подписала себе приговор, Катя. Я хотел по-хорошему. Хотел просто паспорт порвать, чтобы ты дурью не маялась. А теперь… Теперь ты узнаешь, что такое ад.
— Я уйду! — выкрикнула она, пытаясь встать, опираясь спиной о стену. Ноги дрожали так, что не держали тело. — Я заберу документы и уйду! Прямо сейчас! Мне ничего от тебя не надо, подавись своими деньгами, подавись своей квартирой!
— Уйдешь? — Сергей расхохотался, запрокинув голову. — Куда ты уйдешь? Кому ты нужна с порванным паспортом и без копейки в кармане? На панель? Так ты старая уже для этого. Да и не выпустит тебя никто.
Он молниеносно метнулся к входной двери. Катя дернулась, но не успела. Сергей провернул замок на два оборота, выдернул ключ и сунул его в глубокий карман своих домашних брюк. Потом он проделал то же самое с верхним замком. Щелчки запоров прозвучали как удары молотка по крышке гроба.
— Всё, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Экскурсия в свободную жизнь окончена. Ты теперь отсюда выйдешь только вперед ногами, если будешь себя плохо вести.
— Отдай ключ! — Катя почувствовала, как паника ледяными пальцами сжимает горло. — Ты не имеешь права меня запирать! Это статья!
— Какая статья? Кто докажет? — он развел руками, изображая невинность. — Жена дома сидит, хозяйством занимается. А то, что у неё синяки… Ну так упала. Бывает. Неуклюжая она у меня. Или ты думаешь, менты будут разбираться в семейной ссоре? Да они поржут и уедут. Скажут: «Милые бранятся — только тешатся».
Он подошел к ней вплотную, не боясь пепельницы. Он знал, что второй раз она не ударит — духу не хватит. Он вырвал тяжелое стекло из её ослабевших пальцев и с размаху швырнул его в стену. Хрусталь разлетелся на тысячи мелких брызг, осыпав прихожую дождем из острых осколков. Один из них царапнул Кате щеку, но она даже не вздрогнула.
— Теперь слушай меня внимательно, тварь, — Сергей наклонился к её лицу, обдавая запахом ярости. — Твой диплом я сейчас спущу в унитаз. По листочку. И ты будешь смотреть, как твоя «карьера» уплывает в говно. А потом ты пойдешь на кухню, встанешь на колени и будешь собирать макароны с пола. Ртом. Потому что рук ты своих не достойна.
— Не буду, — прошептала Катя, сжимая в руке рваный паспорт. — Я лучше сдохну, чем буду это делать.
— Сдохнешь? Это слишком просто, — он схватил её за волосы и потянул вверх, заставляя подняться с пола. Катя вскрикнула от боли, слезы брызнули из глаз. — Ты будешь жить. Долго и счастливо. Со мной. Ты будешь отрабатывать каждый кусок хлеба, который я в тебя впихнул. Ты будешь молить меня о прощении за этот удар.
Он потащил её за волосы в сторону ванной комнаты, где на полу валялась синяя папка с остальными документами.
— Нет! Пусти! — Катя упиралась ногами, царапала его руки, кусалась, но он был сильнее. Физически он был несоизмеримо сильнее.
— Смотри! — он пнул ногой дверь в санузел. — Смотри, как я решаю твою судьбу!
Он швырнул Катю на кафельный пол ванной. Она больно ударилась бедром о край чугунной ванны, но тут же попыталась вскочить. Сергей преградил ей путь. Он поднял с пола папку, вытряхнул содержимое — диплом, вкладыш с оценками, трудовую книжку — прямо в раковину.
— Огонька не найдется? — с издевкой спросил он, доставая из кармана зажигалку, которой обычно прикуривал на балконе. — Хотя нет, бумага в унитазе плохо горит. Сначала порвем, а потом смоем.
Он взял вкладыш с оценками — плотный лист, испещренный «отлично» и «хорошо». Катя помнила, сколько ночей она не спала, чтобы получить эти оценки.
— Красный диплом, да? — ухмыльнулся Сергей. — Сейчас он станет мокрым.
— Не надо, Серёжа, пожалуйста… — силы оставили её. Она поняла, что физически не сможет отобрать у него эти бумаги. Оставалось только умолять, хотя она знала, что это бесполезно. — Я всё сделаю. Я не пойду на работу. Только не рви.
Сергей замер. Его рука с занесенным листом остановилась. Он медленно повернул голову к ней, и на его лице расплылась довольная, торжествующая улыбка победителя.
— О, — протянул он. — Слышу голос разума? Или это голос страха? Ты всё сделаешь?
— Всё, — выдохнула Катя, опуская голову. — Только отдай документы. И выпусти меня.
— Выпустить? Нет, дорогая, — он покачал головой, аккуратно складывая вкладыш пополам. — Условия изменились. Ты остаешься. И ты будешь наказана. Но документы… так и быть. Пока поживут. В моем сейфе. На работе.
Он сунул бумаги во внутренний карман куртки, висевшей тут же на крючке.
— А теперь, — его голос стал ледяным, — марш на кухню. У тебя пять минут, чтобы там все блестело. Иначе я вспомню про этот листок. И про твой паспорт, который, кстати, уже недействителен. Ты теперь никто, Катя. Бомж без документов в моей квартире. Моя вещь.
Катя медленно поднялась с колен. Внутри у неё было пусто и темно, как в выгоревшем доме. Но где-то на самом дне этой темноты тлел уголек, о котором Сергей даже не догадывался.
— Чего застыла? Язык проглотила или ждёшь особого приглашения? — Сергей уселся на табуретку, демонстративно закинув ногу на ногу. Он уже не кричал. Теперь он говорил тем самым тоном, которым хозяин отчитывает нашкодившего щенка, зная, что тот никуда не денется. — Приступай. И чтобы ни пятнышка жира не осталось. Я проверю.
Катя стояла посреди кухни, глядя на размазанные по линолеуму макароны и лужицу остывающей подливы. В её голове, где ещё минуту назад бушевал пожар страха, вдруг стало стерильно чисто и холодно. Она медленно подняла глаза на мужа. Он выглядел победителем: раскрасневшееся лицо, влажные губы, самодовольная ухмылка человека, который только что доказал свою безграничную власть. В кармане его куртки лежала её жизнь — документы, без которых она, по его мнению, была ничем.
— Ты не понял, Серёжа, — тихо произнесла она. Голос был сухим, чужим, словно треск ломающейся ветки.
— Чего я не понял? — он нахмурился, почуяв неладное в её интонации. — Что ты сейчас тряпку в зубы возьмёшь?
— Я не буду убирать, — Катя сделала шаг к плите, где стояла кастрюля с остатками того самого рагу. — И есть я это больше не буду. И жить с тобой — тоже.
Она взяла кастрюлю за обе ручки. Металл был ещё тёплым.
— Ты охренела? — Сергей привстал, его глаза округлились. — Поставь на место! Только попробуй вылить, я тебя…
Договорить он не успел. Катя резким движением перевернула кастрюлю не в раковину, не в мусорное ведро, а прямо на стол, перед самым его носом. Густая масса с кусками курицы и овощей шлёпнулась на столешницу, брызги полетели на его чистую домашнюю футболку, на его руки, на пол. Это был жест абсолютного неуважения, плевок в лицо его педантичности и жадности.
— Жри сам, — выплюнула она. — Подавись своими продуктами, своими чеками и своей «заботой». Я сыта по горло.
В кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь шлепком сползающего на пол куска мяса. Сергей медленно вытер лицо ладонью, размазывая жирный соус по щеке. Его лицо стало страшным. Это была уже не ярость, это было чистое, концентрированное бешенство зверя, которого загнали в угол в его собственной норе.
— Ты… — прохрипел он, опрокидывая табуретку. — Ты, грязная тварь… Ты решила мне войну объявить? В моём доме?!
Он рванул к ней через стол, поскользнувшись на макаронах, но удержав равновесие. Катя не отступила. Ей было всё равно. Страх выгорел дотла, оставив только желание причинить ему боль, пусть не физическую, так моральную.
— Это не твой дом, Серёжа, — крикнула она ему в лицо, когда он схватил её за ворот халата. — Это твоя клетка! Ты же ничтожество! Ты самоутверждаешься за счёт бабы, потому что любой мужик на работе тебя соплёй перешибёт! Ты думаешь, ты крутой? Ты жалкий скупой неудачник, который трясётся над каждой копейкой, потому что знает — больше он заработать не способен!
— Заткнись! — заорал он так, что у Кати заложило уши. Удар наотмашь пришёлся ей по щеке, голова мотнулась, во рту появился металлический привкус крови. Но она лишь рассмеялась, глядя ему в глаза безумным взглядом.
— Что, правда глаза колет? — прохрипела она, сплёвывая кровь на его драгоценный линолеум. — Бей! Давай! Убей меня! Только мужчиной ты от этого не станешь!
Сергей зарычал, схватил её за шиворот и поволок в коридор. Он тащил её как мешок с мусором, не разбирая дороги. Катя спотыкалась, ударялась плечами о косяки, но не сопротивлялась.
— Вон! — ревел он, лихорадочно шаря в кармане брюк в поисках ключа. — Вон отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было! Посмотрим, как ты запоёшь на помойке!
Он дрожащими руками вставил ключ в замок, провернул его, ломая скрежет металла, и рывком распахнул тяжёлую входную дверь. Из подъезда пахнуло холодом, сыростью и чужими запахами.
— Выметайся! — он толкнул её в спину с такой силой, что Катя вылетела на лестничную площадку, чудом не пересчитав носом ступеньки. Она удержалась за грязные перила, босиком стоя на ледяном бетоне. Халат распахнулся, но ей было не холодно. Её трясло от адреналина.
Сергей стоял в дверном проёме, тяжело дыша, похожий на безумного тролля, охраняющего пещеру.
— Документы мои отдай! — крикнула Катя, оборачиваясь.
— Хрен тебе, а не документы! — рявкнул он, брызгая слюной. — Приползёшь на коленях — может, и отдам! Будешь у меня в ногах валяться, землю жрать, чтобы я тебя обратно пустил! Но я ещё подумаю! Я ещё посмотрю, как ты унижаться будешь!
— Я сдохну под забором, но к тебе не вернусь! — заорала она так, что эхо заметалось по этажам. Соседская дверь снизу приоткрылась, но тут же захлопнулась — никто не хотел связываться. — Слышишь, ты? Не вернусь! Живи один со своими деньгами, пусть они тебя в гробу греют!
Сергей схватил с вешалки её старые кроссовки и швырнул их в неё. Один ботинок больно ударил её в бедро, второй улетел вниз по лестнице.
— Пошла вон, бомжиха! — взвизгнул он. — Ты никто! Ты пустое место! Забудь моё имя!
— Я тебя проклинаю! — бросила она ему последнее, что у неё осталось. — Чтоб ты сгнил в этой квартире!
Сергей со всей дури хлопнул дверью. Звук удара был окончательным, как приговор. Щёлкнул один замок, потом второй, потом лязгнула задвижка.
Катя осталась одна. В халате, с одной тапкой на ноге, с разбитой губой и без имени. В кармане не было ни телефона, ни ключей, ни копейки денег. Её паспорт валялся где-то в его куртке, разорванный и бесполезный. Диплом, скорее всего, уже плыл по канализации.
Она медленно сползла по стене на корточки, поджимая босые пальцы на холодном бетоне. Сквозь тонкую дверь она слышала, как Сергей в квартире что-то крушит — видимо, добивает остатки посуды. Но страха больше не было.
Впереди была полная неизвестность. Ночь, улица, холод. Ей некуда было идти, некого звать на помощь. Её жизнь была разрушена до основания, стёрта в порошок. Но, сидя на грязном полу подъезда и слизывая кровь с губы, Катя вдруг поняла одну страшную вещь: даже этот ледяной бетон был теплее, чем постель, в которой она спала последние пять лет.
Она подняла глаза на лампочку, тускло мигающую под потолком, и криво усмехнулась. Скандал закончился. Семья умерла. Зато теперь она точно знала цену своим колготкам. И эта цена была выше, чем она могла себе представить…
