— Где мои ключи? А, черт с ними, — Марина с силой захлопнула входную дверь, отрезая себя от гула офисного центра и бесконечных звонков.
Единственное, чего она хотела последние четыре часа — это тишины. Абсолютной, стерильной тишины их квартиры, которую они со Стасом вылизали до идеала. Никаких лишних вещей, никаких пылесборников, только холодный серый бетон, темное дерево и стекло. Это был их бункер, их крепость, спасение от визуального шума большого города.
Марина скинула туфли, даже не поставив их на полку, и сделала глубокий вдох, предвкушая запах дорогого диффузора с нотками сандала и мха. Но вместо этого в ноздри ударил густой, тяжелый и тошнотворно кислый дух. Пахло вареной мукой, какой-то дешевой химией и мокрой бумагой. Этот запах, знакомый с советского детства, мгновенно перечеркнул атмосферу элитного жилого комплекса, превращая квартиру в старую хрущевку в момент капитального ремонта.
— Стас? — крикнула она, проходя в гостиную.
Тишина. Только странное шуршание, чавкающие звуки и негромкое, фальшивое мурлыканье доносились из спальни. Дверь туда была приоткрыта, и оттуда, как из портала в ад, тянуло сыростью.
Марина медленно подошла к двери. Сердце почему-то начало биться где-то в горле, хотя разум подсказывал, что ничего страшного случиться не могло. Может, трубу прорвало? Но запах… Она толкнула дверь ладонью.
То, что она увидела, заставило её застыть на пороге, вцепившись пальцами в дверной косяк так, что побелели костяшки.
Посреди их спальни, их идеально выверенного пространства, где каждая деталь подбиралась дизайнером полгода, стояла старая деревянная стремянка. А на ней, в застиранном халате и с валиком в руке, возвышалась Раиса Захаровна. Свекровь, высунув кончик языка от усердия, с остервенением разглаживала на стене широкий лист бумаги.
Стены. Их больше не было.
Той самой фактурной штукатурки «под мокрый шелк» графитового оттенка, за которую они отдали сумму, равную стоимости подержанной иномарки, не было видно. Вместо благородного, глубокого серого цвета на Марину смотрело нечто чудовищное. Стены были залеплены бумажными обоями ядовито-персикового цвета с огромными, аляповатыми розовыми пионами, перевитми золотыми вензелями. Это было настолько пошло и неуместно рядом со строгой кроватью из массива дуба и черными светильниками, что мозг Марины отказывался воспринимать картинку как реальность.
Раиса Захаровна, услышав шаги, обернулась. Её лицо сияло, разрумянившееся от работы и духоты — окна были наглухо закрыты, «чтобы не было сквозняка».
— Ой, Мариночка! А ты рано сегодня, — радостно прощебетала она, макая валик в пластиковое ведро, стоявшее прямо на паркетной доске, даже без газетки. — А я вот решила сюрприз сделать! Думала, вы вернетесь, а тут уже красота, уют. А то жили как в подвале, честное слово.
Марина смотрела на мутные потеки клейстера, которые стекали с дешевой бумаги прямо на плинтуса скрытого монтажа. Она видела, как мокрые обои пузырятся, скрывая под собой сложнейшую фактуру микроцемента. Штукатурка. Она же пористая. Она сейчас впитывает этот клейстер, как губка.
— Что вы наделали? — голос Марины прозвучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Вы хоть понимаете, что вы натворили?
— Да что ты заладила «наделали, наделали», — Раиса Захаровна обиженно фыркнула и шлепнула валиком по стене, разгоняя очередной пузырь. — Благодарить должна. Я, между прочим, на свои деньги купила, пенсию отложила. Десять рулонов! Немецкие, сказали, моющиеся! А то развели тут склеп. Сыну моему дышать нечем в этой серости. Молодые же, жизнь должна кипеть, цвета должны быть! А у вас как в морге.
Марина сделала шаг в комнату. Её взгляд упал на пол. Паркетная доска из беленого дуба была заляпана белесыми пятнами клея. В углу валялись обрезки с криво отрезанными цветочками. Вся эта картина вопиющей безвкусицы и самоуправства вызывала физическую тошноту.
— Вы переклеили обои в нашей спальне, пока мы были на работе? Вам не нравился серый цвет? Слишком мрачно для молодых? Да какое ваше дело?! Вы превратили нашу комнату в колхозный будуар с цветочками! Сдирайте это немедленно! Своими руками сдирайте!
— Не смей так разговаривать с матерью мужа! — Раиса Захаровна перестала улыбаться и нахмурилась, глядя на невестку сверху вниз со своей стремянки. — Я старше, у меня опыт! Я знаю, как создать домашний очаг. А ты только и знаешь, что на работе пропадать да деньги транжирить на голые стены. Это не колхоз, это классика! Прованс!
— Прованс? — Марина нервно усмехнулась. — Это рынок «Садовод», ряд восемь, место двенадцать. Вы уничтожили покрытие за двести тысяч рублей своими бумажками за три копейки! Вы испортили стены!
— Ой, да что там твои стены, мазня какая-то серая, штукатурка недоделанная, — отмахнулась свекровь, снова принимаясь катать валиком. — Я её загрунтовала хорошенько, схватится намертво, не переживай. Лет десять провисит, не отклеится.
Слово «загрунтовала» прозвучало как выстрел в голову. Марина представила, как Раиса Захаровна щедро мажет дешевым грунтом их уникальное покрытие, которое нельзя было даже мочить лишний раз. Это был конец. Восстановить стены будет невозможно. Придется сбивать всё до бетона.
Ярость, холодная и расчетливая, затопила сознание. Марина швырнула сумку на кровать, прямо на ворох защитной пленки, которую свекровь, видимо, всё-таки догадалась постелить, но только на мебель.
— Сдирайте это немедленно, — сказала Марина, подходя к стене вплотную. От бумаги несло сыростью и затхлостью. — Своими руками сдирайте! Прямо сейчас! Пока клей не высох!
— И не подумаю! — взвизгнула Раиса Захаровна. — Ты совсем с ума сошла? Я полдня горбатилась! Спина не разгибается! Стасик придет, ему понравится! Он в детстве любил цветочки!
— Стасик вырос, Раиса Захаровна. И Стасик этот ремонт оплачивал вместе со мной, — Марина протянула руку и поддела ногтем мокрый, скользкий край обойного листа, который заходил внахлест на соседний — рисунок, разумеется, не совпадал. — Если вы сейчас же не начнете это убирать, я за себя не ручаюсь.
— Не трогай! — рявкнула свекровь, замахиваясь валиком. — Высохнет — красиво будет! Неблагодарная! Я хотела уюта!
Марина посмотрела на пион перед своим носом. Он был огромный, вульгарно-розовый, с жирными зелеными листьями. Он смотрел на неё как насмешка над всем их образом жизни, над их личным пространством, в которое вторглись с грацией асфальтоукладчика.
— Уюта, значит? — переспросила Марина. — Ну, тогда смотрите, как я ценю ваш уют.
Она вцепилась обеими руками в стык полотнищ. Пальцы тут же стали липкими и противными, но ей было плевать. Она с силой, вкладывая в это движение всю свою ненависть к этому вторжению, рванула мокрую бумагу вниз. Раздался сочный, чавкающий треск разрываемого полотна.
Тяжелая, пропитанная влагой полоса бумаги поддалась не сразу. Она чавкнула, словно жирная пиявка, которую насильно отрывают от тела, и повисла лохмотьями в руках Марины. Вместе с дешевой бумагой, на изнанке которой серыми комками налипла размокшая от грунтовки и клея декоративная штукатурка, от стены отвалился кусок той самой жизни, которую они со Стасом строили по кирпичику.
Марина с ужасом уставилась на серую проплешину. Дорогое итальянское покрытие превратилось в грязную кашу. Влага проникла глубоко, разрушая структуру микроцемента, превращая изысканный «мокрый шелк» в обычную строительную грязь.
— Ты что творишь, идиотка?! — визг Раисы Захаровны, казалось, мог резать стекло. Свекровь на стремянке затряслась так, что деревянная конструкция опасно скрипнула. — Я же только наклеила! Оно же еще сырое! Ты мне весь рисунок сбила!
Марина не слушала. В её голове пульсировала только одна мысль: спасти хоть что-то. Или уничтожить всё окончательно, чтобы глаза не видели этого позора. Она вцепилась в следующий кусок. Ногти, свежий маникюр, за который она отдала три тысячи два дня назад, вонзились в мягкую, податливую бумагу. Клей, холодный и скользкий, мгновенно забился под ногтевую пластину, но Марина с остервенением рванула полотно на себя.
— Прекратите это немедленно! — Раиса Захаровна, забыв про возраст и больную спину, кубарем скатилась со стремянки. Она подскочила к невестке и схватила её за плечо, пытаясь оттащить от стены. — Руки убери! Я денег за это заплатила! Я старалась!
Марина дернула плечом, сбрасывая руку свекрови, словно это было насекомое. Она развернулась, и Раиса Захаровна отшатнулась — в глазах невестки не было ничего человеческого, только ледяная пустота и бешенство затравленного зверя.
— Денег вы заплатили? — Марина рассмеялась, и этот смех был страшным, лающим. — Вы уничтожили ремонт стоимостью в двести тысяч рублей своими бумажками по триста рублей за рулон! Вы видите это? Видите?!
Она ткнула пальцем в стену, где под розовым пионом зияла дыра, из которой сыпалась мокрая серая крошка.
— Это не стена, это бетонный склеп! — завопила в ответ Раиса Захаровна, вставая грудью на защиту оставшихся обоев. Её лицо пошло красными пятнами, халат распахнулся, открывая застиранную ночнушку. — Нормальные люди в таких стенах не живут! Я хотела, чтобы у вас светло было, как у людей! А ты, неблагодарная дрянь, всё портишь! Тебе лишь бы деньги считать! А душу ты не считаешь? Я душу вложила!
— Заберите свою душу и валите из моей спальни! — Марина снова кинулась к стене, обходя свекровь с фланга.
Она действовала как машина разрушения. Хватала край, тянула, рвала. Мокрые куски обоев шлепались на пол, прямо на дорогой паркет, оставляя липкие белесые следы. Клейстер капал на плинтуса, на розетки легран, которые Стас устанавливал с такой тщательностью. Комната наполнялась звуками тяжелого дыхания и влажного треска.
— Не смей! Не дам! — Раиса Захаровна вцепилась в руку Марины, которой та тянула очередной кусок с золотым вензелем. — Стас придет, он тебе устроит! Он матери подарок оценит! Он не такой черствый сухарь, как ты!
— Подарок? — Марина с силой вырвала руку. Ноготь на указательном пальце с хрустом сломался под корень, брызнула кровь, смешиваясь с клеем, но боли она не почувствовала. — Это не подарок, это вандализм! Вы вандал, Раиса Захаровна! Вы ворвались в мой дом и нагадили посреди комнаты!
— Я хотела уюта! — взвыла свекровь, пытаясь закрыть собой стену, раскинув руки, как на распятии. Теперь она сама прижалась спиной к свежему клею, и её халат мгновенно пропитался составом, прилипая к лопаткам. — Цветочки радуют глаз! А твоя серость до депрессии доведет! У вас детей нет, потому что стены мертвые!
Эти слова ударили больнее пощечины. Марина замерла на секунду. Руки у неё тряслись, пальцы были измазаны серой жижей вперемешку с розовой бумажной кашей.
— Что вы сказали? — тихо спросила она, подходя к свекрови вплотную. От Раисы Захаровны пахло потом и всё тем же кислым клеем. — Детей нет из-за стен?
— Из-за тебя их нет! — Раиса почувствовала слабину и пошла в атаку, пытаясь оправдать своё вторжение высшей целью. — Потому что ты пустая, как эта квартира! Холодная! Только о карьере думаешь да о своих «покрытиях». А женщине гнездо нужно! Я вот свила гнездо, а ты его рушишь!
Марина посмотрела на свои руки. Кровь из сломанного ногтя капала на паркет. Внутри что-то окончательно оборвалось. Весь тот тонкий налет цивилизованности, высшего образования и корпоративной этики, который она наращивала годами, слетел в одно мгновение. Осталась только самка, чью территорию не просто нарушили, а осквернили, попутно унизив её саму.
Она больше не хотела ничего объяснять. Слова кончились. Аргументы про дизайн, деньги и личное пространство были бесполезны против железобетонной уверенности этой женщины в своей правоте. Раиса Захаровна искренне считала, что спасает их брак розовыми цветочками.
Марина отступила на шаг. Её взгляд упал на ведро. Обычное, синее пластиковое ведро, которое свекровь, видимо, притащила со своего балкона. Оно было наполнено мутной, густой жидкостью, в которой плавал валик. Пузыри воздуха медленно поднимались на поверхность клейстера и лопались с едва слышным звуком.
— Гнездо, говорите? — переспросила Марина, чувствуя, как губы растягиваются в кривой, недоброй ухмылке. — Уюта захотелось? Живенько чтобы было?
Она схватила ведро за ручку. Оно было тяжелым, литров пять, не меньше. Жижа плеснула через край, попав Марине на брюки, но ей было всё равно.
Раиса Захаровна, увидев этот жест, округлила глаза и отлипла от стены. Полоса обоев, к которой она прижималась спиной, потянулась за халатом и с влажным чавканьем оторвалась, повиснув у неё на плече, как аксельбант безумного генерала.
— Ты что удумала? — просипела свекровь, пятясь назад. — Поставь! Испортишь же всё!
— Вы уже всё испортили, мама, — сказала Марина совершенно спокойным голосом, в котором звенела сталь. — Теперь моя очередь добавлять красок. Вы же любите, когда «живенько»?
Она сделала резкий выпад вперед. Ведро в её руках описало дугу. Физика сработала безупречно. Густая, скользкая масса выплеснулась широким веером, накрывая пространство перед собой. Целью была не сама свекровь — Марина не хотела уголовщины, — а то самое место, где она стояла. Её территория. Её «уют».
Раиса Захаровна взвизгнула и попыталась отпрыгнуть, но в тесной комнате, заставленной мебелью, деваться было некуда. Клеевая волна с тяжелым шлепком обрушилась на пол, заливая дорогие туфли свекрови, в которых она пришла «в гости», и забрызгивая подол её халата.
— Ай! Горячо! То есть… мокро! — закричала Раиса, подскакивая на месте. Ноги в туфлях мгновенно разъехались на скользком паркете. Она взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, схватилась за край комода, смахнув оттуда часы, и с глухим стуком, полным достоинства и трагизма, шлепнулась на задницу прямо в центр клеевой лужи.
Марина стояла над ней с пустым ведром, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, волосы прилипли к потному лбу. Она смотрела на сидящую в луже свекровь, облепленную кусками розовых обоев, и не чувствовала ни капли раскаяния. Внутри было тихо и холодно, как в том самом морге, о котором так пеклась свекровь.
Раиса Захаровна барахталась в клейстере, пытаясь встать, но руки и ноги предательски разъезжались по паркету. Она была похожа на большую, неуклюжую птицу, угодившую в нефтяное пятно. Оторванный кусок обоев с розовым пионом приклеился к её щеке, закрывая один глаз, что делало её перекошенное от страха и злости лицо гротескным, похожим на маску злого клоуна.
— Ты… ты меня убить хотела! — задыхаясь от возмущения и попыток подняться, прохрипела она, наконец сумев опереться на локоть. С подола халата тягучими, мутными соплями стекал клей, образуя вокруг неё всё расширяющееся озеро. — На родную мать… с ведром! Психическая! Я Стасу скажу, он тебя в дурдом сдаст! Ты же бешеная!
Марина разжала пальцы. Пластиковое ведро с гулким грохотом упало на пол, подпрыгнуло, разбрызгивая последние капли, и покатилось к ножке кровати. Звук был сухим, пластмассовым и каким-то окончательным, словно точка в конце длинного и утомительного предложения.
— Говорите, — сказала Марина. Голос сел, горло драло, словно она наглоталась цементной пыли. — Обязательно расскажите ему всё. И про стены, и про детей, и про то, как вы превратили наш дом в свинарник за один день.
Она перешагнула через растекающуюся лужу, брезгливо подобрав ноги, едва не наступив на руку свекрови, которая тянулась к ней — то ли за помощью, то ли чтобы ударить. Ей нужно было срочно вымыть руки. Смыть с себя этот кислый запах, эту липкую гадость, само присутствие этой женщины. Она чувствовала, как клей на пальцах, смешанный с кровью из-под ногтя, начинает подсыхать, стягивая кожу, и это физическое ощущение грязи было невыносимым.
— Куда пошла?! А ну стой! Помоги встать! — визжала с пола Раиса Захаровна, безуспешно пытаясь зацепиться ногтями за гладкую поверхность полированного шкафа, оставляя на глянце мутные разводы. — Я бедро ушибла! У меня давление! Ты ответишь за это!
Марина остановилась в дверях ванной, примыкающей к спальне. Она не обернулась. Её спина была прямой и напряженной, как натянутый трос.
— Вставайте сами, Раиса Захаровна. Вы же сильная женщина. Вы же стены двигаете, ремонты делаете без спроса и чужие жизни перекраиваете по своим лекалам. С пола подняться для вас — сущий пустяк. Постарайтесь не испортить паркет еще сильнее, хотя это вряд ли возможно.
Она зашла в ванную и с силой ударила по смесителю, включая ледяную воду на полную мощь. Шум мощной струи немного заглушил проклятия и кряхтение, несущиеся из спальни, но не мог смыть того факта, что их жизнь, какой она была до этого вечера — размеренная, красивая, спокойная, — закончилась. В зеркале над раковиной отражалась чужая женщина: взлохмаченная, с безумными глазами, размазанной тушью и грязным пятном на щеке. Она, кажется, поцарапала себя, когда в исступлении драла обои.
Марина сунула руки под ледяную струю, остервенело стирая клей. Кожа покраснела, но она терла и терла, будто хотела снять с себя верхний слой эпидермиса.
В прихожей глухо хлопнула тяжелая входная дверь. Звук замка, поворачивающегося в скважине, прозвучал как взвод затвора.
Марина выключила воду. Наступила секунда звенящей тишины, в которой, перекрывая шмыганье носом Раисы Захаровны из спальни, отчетливо прозвучал усталый, но спокойный мужской голос:
— Мам? Марин? Вы дома? Что за вонь? У нас что, мусоропровод прорвало?
Марина посмотрела на своё отражение, вытерла мокрые руки о белые брюки, оставляя на них темные полосы, и криво усмехнулась.
Второй акт начинался. И зритель только что занял своё место в партере.
Станислав медленно шёл по коридору, и с каждым шагом его лицо, обычно спокойное и слегка отрешённое после рабочей смены, каменело. Он не разулся. Просто не смог. В прихожей, где раньше лежал идеальный, матовый керамогранит, теперь тянулась липкая дорожка из белесых следов, ведущая прямо в святая святых их квартиры — в спальню. Пахло так, словно он зашел не в свой элитный новострой, а в подсобку маляров-гастарбайтеров, которые решили сварить клейстер из просроченной муки.
— Стасик! Стасик, сынок! — донесся из спальни истошный, визгливый крик, полный театрального страдания. — Спаси меня! Она меня убила!
Станислав дернул щекой. Он узнал этот голос. Раиса Захаровна. Мама. Но почему она кричит так, будто её режут, и почему она делает это в его квартире, когда должна быть у себя в Бибирево, смотреть сериалы про ментов?
Он шагнул в дверной проем спальни и замер. Сумка с ноутбуком соскользнула с плеча и глухо ударилась об пол, но Стас даже не вздрогнул. Его взгляд пытался сфокусироваться, собрать рассыпавшийся пазл реальности в единую картинку.
Картинка не складывалась. Это был какой-то бредовый сон, сюрреалистическая инсталляция сумасшедшего художника.
Его мать, Раиса Захаровна, сидела на полу, раскинув ноги в разные стороны. Она была похожа на выброшенную на берег медузу: мокрая, жалкая, облепленная какой-то слизью. Её домашний халат, который она, видимо, привезла с собой, намок и прилип к телу, а на голове, съехав на ухо, красовался кусок мокрых обоев с гигантским розовым цветком. Рядом валялось перевернутое синее ведро.
А напротив стояла Марина. Его жена. Всегда собранная, элегантная Марина, которая даже дома носила шелковые пижамы. Сейчас она была похожа на фурию, пережившую кораблекрушение. Руки по локоть в грязи, волосы дыбом, на брюках пятна, а в глазах — пустота, черная и бездонная, как шахта лифта.
— Боже мой, Стасик! — Раиса Захаровна, увидев сына, предприняла новую попытку встать, но руки снова разъехались по клейстеру. Она шлепнулась обратно, подняв фонтанчик брызг. — Ты видишь? Ты видишь, что эта ненормальная сделала?! Я пришла сюрприз вам сделать, уюта добавить, а она… Она на меня с ведром! Облила, толкнула! У меня бедро сломано, точно сломано! Вызывай скорую, сынок! И полицию!
Станислав молчал. Он перевел взгляд с матери на стены.
Его взгляд скользнул по дорогим итальянским светильникам, которые теперь сиротливо торчали из-под криво наклеенных, пузырящихся бумажных полотен. Розовые пионы. Золотые завитушки. Ядовито-зеленые листья. Этот «дизайн» напоминал дешевую привокзальную чайную девяностых годов. Местами обои были содраны клочьями, обнажая темно-серую, влажную кашу.
— Марина? — голос Стаса прозвучал хрипло, будто он долго молчал. — Что здесь происходит?
Марина не стала оправдываться. Она не стала кричать, что его мать ворвалась в дом без спроса. Она просто подняла руку и указала пальцем на стену, туда, где из-под оторванного куска бумаги виднелась испорченная декоративная штукатурка.
— Посмотри на стены, Стас, — тихо сказала она. — Просто подойди и посмотри.
Станислав, игнорируя стоны матери, которая продолжала причитать о своей загубленной старости и жестокости невестки, осторожно, стараясь не наступить в лужу клея, подошел к стене. Он протянул руку и коснулся поверхности.
Под пальцами было мокро и рыхло. Фактурное покрытие, которое мастер наносил в семь слоев, которое сохло две недели и стоило как крыло от самолета, стало мягким. Он надавил ногтем. Штукатурка подалась, оставляя глубокую вмятину, из которой выступила вода.
— Она на водной основе, — пробормотал Стас, глядя на свой палец, испачканный серой грязью. — Это покрытие… оно не переносит прямого длительного воздействия влаги. Тем более дешевого клея.
— Я загрунтовала! — гордо, хоть и с пола, заявила Раиса Захаровна, утирая нос рукавом халата. — На совесть промазала, Стасик! Чтобы держалось! А она… она начала драть! Варварка!
Станислав медленно повернул голову к матери. В его глазах не было ни сочувствия, ни жалости. Только холодное, сканирующее осознание масштаба бедствия. Он смотрел на неё не как сын на мать, а как страховой агент смотрит на виновника тотального ДТП.
— Ты загрунтовала? — переспросил он ровным голосом, от которого Марину пробрал озноб. — Ты взяла грунтовку глубокого проникновения и залила ею декоративный микроцемент?
— Ну конечно! Иначе же обои отвалятся! — Раиса Захаровна почувствовала, что разговор сворачивает не туда, но продолжала гнуть свою линию. — Я же как лучше хотела! У вас тут темно, мрачно! Стены голые, как в тюрьме! А я купила обои, немецкие, моющиеся! Красиво же, Стасик! Цветочки, радость!
Стас закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Воздух был отравлен запахом мокрой извести и дешевой синтетики. В голове щелкал калькулятор. Демонтаж. Вынос мебели. Снятие испорченного слоя до бетона. Новая грунтовка. Новое покрытие. Работа мастера. Материалы. Грязь. Пыль. Еще месяц жизни на чемоданах. Сотни тысяч рублей, выкинутых в помойку ради «цветочков».
— Вставай, — сказал он, не открывая глаз.
— Не могу, сынок, всё болит! — заныла Раиса. — Она меня покалечила!
— Вставай, я сказал! — рявкнул Стас так, что зазвенели плафоны люстры.
Он открыл глаза. В них плескалась ярость, такая густая и плотная, что, казалось, её можно потрогать. Он шагнул к матери, схватил её за руку — жестко, без нежности — и рывком поднял на ноги. Раиса Захаровна охнула, но встала, испуганно глядя на сына. Она никогда не видела его таким. Всегда мягкий, уступчивый Стасик сейчас смотрел на неё как на врага.
— Ты хоть понимаешь, что ты наделала? — Стас говорил тихо, сквозь зубы, нависая над ней. — Это не просто стены, мама. Это мой дом. Мой! Не твой, не государственный, не общежитие! Я платил за каждый сантиметр этой «тюрьмы» своими нервами и своим горбом.
— Я же мать… — пролепетала она, пытаясь отлепить от себя мокрый халат. — Я заботилась… Уюта хотела… Для внуков будущих…
— Каких внуков? — Стас горько усмехнулся. — Ты думаешь, сюда можно принести ребенка? В эту сырость, в эту плесень, которую ты тут развела? Ты уничтожила ремонт. Ты испортила пол. Ты залила клеем розетки. Ты хоть понимаешь, что это короткое замыкание могло быть? Ты могла спалить квартиру вместе со всем домом!
— Не кричи на мать! — Раиса попыталась вернуть себе авторитет, топнув ногой, но туфля скользнула, и она едва не упала снова, удержавшись за рукав сына. — Это всё она! — она ткнула кривым пальцем в Марину. — Это она тебя настроила! Она стены драла! Она клеем кидалась!
Стас отпустил руку матери, словно та была заразной. Он посмотрел на Марину. Та стояла, прислонившись к дверному косяку, скрестив грязные руки на груди. Она не плакала. Она просто смотрела на него, ожидая приговора. И в этом взгляде Стас прочитал всё: усталость, отвращение и готовность уйти прямо сейчас, если он хоть на секунду встанет на сторону этого безумия.
— Она драла стены, потому что пыталась спасти хоть что-то, — отрезал Стас. — А ты… Ты пришла в чужой дом, когда нас не было, и устроила здесь погром. Это не забота, мама. Это вредительство.
Он подошел к шкафу-купе, который чудом остался чистым, если не считать пары брызг на зеркале. Рывком открыл дверцу сейфа, скрытого за вещами. Марина знала, что там лежат деньги — их «подушка безопасности», отложенная на отпуск и обновление машины.
Стас достал пачку купюр. Пересчитывать не стал. Просто сжал их в кулаке так, что бумага захрустела.
Он вернулся к матери. Раиса Захаровна смотрела на деньги жадным и испуганным взглядом. Она не понимала, что происходит. Может, он хочет вернуть ей деньги за обои? Компенсировать моральный ущерб?
— На, — Стас грубо сунул деньги в мокрый карман её халата. — Здесь хватит.
— На что? — растерянно спросила она, моргая. — Это мне? За обои? Я чек сохранила, Стасик, там три тысячи семьсот рублей вышло…
— Это тебе на такси, — жестко оборвал её Стас. — И на то, чтобы ты забыла дорогу в этот дом.
— Что? — Раиса Захаровна побледнела так, что розовый цветок на её щеке стал казаться ярким пятном румян. — Ты… ты выгоняешь мать? Из-за каких-то стен? Из-за этой… этой психопатки?!
— Я выгоняю человека, который разрушил мой дом, — Стас отчеканил каждое слово. — Забирай свои цветочки. Забирай свои ведра, валики, тряпки. И уходи. Сейчас же.
— Стас, ты пожалеешь! — взвизгнула она, пятясь к выходу. — Я прокляну! Ноги моей здесь не будет!
— Я на это очень надеюсь, — голос Стаса был ледяным. — Потому что замки я меняю сегодня же. Вечером.
Он развернулся к ней спиной и посмотрел на уничтоженную стену. Розовый пион насмешливо смотрел на него единственным уцелевшим глазом-лепестком. Сзади послышалось хлюпанье удаляющихся шагов, причитания и звук удара входной двери, от которого, казалось, содрогнулся весь подъезд.
В квартире повисла тишина. Тяжелая, влажная, пахнущая клеем и бедой тишина разрушенного дома. Стас медленно осел на кровать, прямо на ворох защитной пленки, и закрыл лицо руками. Марина стояла неподвижно, глядя на то место, где только что была её свекровь, а теперь осталась только грязная, расплывающаяся лужа.
Тишина в квартире была плотной и вязкой, словно тот самый клейстер, которым теперь было залито всё их жизненное пространство. Она давила на уши, пульсировала в висках, но в то же время приносила странное, болезненное облегчение. Словно после долгой канонады наступило перемирие, пусть и на руинах.
Марина по-прежнему стояла в дверях ванной, обхватив себя руками. Её трясло. Адреналин, который заставлял её крушить и метать, схлынул, оставив после себя лишь опустошение и стыд. Она смотрела на мужа, сидящего на краю кровати, сгорбившись, словно старик.
— Стас, — тихо позвала она. Голос дрогнул. — Прости. Я… я сорвалась. Ведро… это было лишним.
Станислав медленно поднял голову. Его лицо было серым от усталости, но взгляд, устремленный на жену, потеплел. В нём не было осуждения, которого она так боялась. Там была только безграничная, вселенская усталость и понимание.
— Лишним? — он криво усмехнулся и потер лицо ладонями. — Лишним, Марин, было давать ей ключи «на всякий случай». Лишним было терпеть её советы про шторы и борщи пять лет. А ведро… Ведро — это просто физика. Действие равно противодействию.
Он встал, осторожно ступая между лужами клея, подошел к Марине и, не обращая внимания на то, что она вся грязная, крепко прижал её к себе. Марина уткнулась носом в его плечо, пахнущее офисным кондиционером и дорогим парфюмом, который теперь едва пробивался сквозь запах сырой штукатурки. Слезы, которые она сдерживала всё это время, хлынули потоком. Она плакала беззвучно, вздрагивая всем телом, оплакивая не столько испорченный ремонт, сколько свои нервы и разрушенную иллюзию безопасности.
— Всё, тихо, тихо, — шептал Стас, гладя её по слипшимся волосам. — Это просто стены. Слышишь? Это просто гребаный бетон и химия. Мы заработали на этот раз, заработаем и на следующий. Главное, что мы здесь, а её здесь нет.
— Она твоя мать, — всхлипнула Марина, отстраняясь и глядя ему в глаза. — Ты выгнал её. Так жестко. Ты не будешь жалеть?
— Буду, — честно ответил Стас. — Конечно, буду. Но я бы пожалел гораздо больше, если бы позволил ей разрушить наш брак. Она перешла черту, Марин. Нельзя приходить в чужой дом и перекраивать его под себя, наплевав на тех, кто в нём живет. Это не забота, это насилие. И если я сейчас это не остановлю, дальше будет только хуже. Следующим шагом она бы начала воспитывать наших детей по своим методичкам 60-х годов.
При упоминании детей Марина слабо улыбнулась.
— Детей… В бетонном бункере, как она сказала.
— Значит, будет бункер, — твердо сказал Стас. — Зато наш. Без розовых цветочков и фальшивых улыбок.
Он решительно отстранился, снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула и закатал рукава рубашки.
— Так. План действий такой. Сейчас мы идем на кухню, заказываем самую большую и вредную пиццу, какая только есть в городе. Пока она едет, мы берем большие мусорные мешки, шпатели и сдираем к чертям собачьим остатки этого… великолепия.
Марина посмотрела на него с благодарностью. Он не стал читать нотации, не стал вздыхать над испорченным паркетом. Он просто взял ситуацию в свои руки, возвращая им контроль над собственной жизнью.
Следующие три часа прошли в тяжелой, монотонной работе. Это был своеобразный катарсис. С каждым содранным куском обоев, с каждым движением тряпки, стирающей клей с пола, они словно очищали свою жизнь от липкой паутины чужого влияния.
Стас работал молча и методично. Он содрал остатки обоев, обнажив изуродованную грунтовкой поверхность. Дорогущий «мокрый шелк» был безнадежно испорчен — местами он вздулся, местами отвалился вместе с бумагой, оставив темные проплешины бетона. Но странное дело: глядя на эти голые, израненные стены, Марина больше не чувствовала отчаяния. Наоборот, комната, лишенная пошлой розовой шелухи, снова начала дышать.
— Знаешь, — сказала она, отжимая тряпку в ведро с грязной водой. — А ведь бетон выглядит даже стильно. Лофт, так сказать.
Стас, который в этот момент оттирал растворителем пятно клея с плинтуса, поднял голову и рассмеялся.
— Ага. Индастриал-хоррор. Новый тренд сезона. «Ремонт после апокалипсиса».
Они переглянулись и начали смеяться. Сначала тихо, потом громче, до икоты, до слез. Это был нервный смех, выход накопившегося напряжения, но он был общим. Они смеялись над нелепостью ситуации, над Раисой Захаровной в луже клея, над своими уничтоженными деньгами, над всей абсурдностью бытия.
Когда приехал курьер с пиццей, спальня была вычищена. Да, стены выглядели ужасно, паркет местами пошел пятнами, а в воздухе всё еще витал запах сырости, но это была чистая сырость. Без примеси чужого безумия.
Они сидели прямо на полу в гостиной, прислонившись спинами к дивану, ели пиццу прямо из коробки и пили вино из дорогих бокалов — единственное, что уцелело из «красивой жизни» в этот вечер.
— Я завтра вызову мастера, — сказал Стас, глядя на темный проем спальни. — Пусть оценит масштаб бедствия. Может, можно просто зашлифовать и перекрасить. Не обязательно всё сбивать.
— А если придется сбивать? — спросила Марина, делая глоток вина.
— Ну и черт с ним, — легко ответил он. — Сделаем просто белые стены. Или вообще кирпич оставим. Главное, замок я поменяю сегодня же. Сейчас доем и займусь. У меня в ящике с инструментами лежит новая личинка, купил полгода назад, всё руки не доходили. Видимо, ждала своего часа.
Марина положила голову ему на плечо.
— Спасибо тебе, — прошептала она.
— За что? За то, что допустил это?
— Нет. За то, что ты выбрал нас. Обычно мужчины… они теряются. Пытаются угодить всем. А ты выбрал нас.
Стас помолчал, разглядывая игру света в бокале.
— Потому что «мы» — это навсегда, Марин. А родители… они должны уметь отпускать. Если не умеют — приходится отрезать. Больно, с кровью, но приходится. Иначе гангрена сожрет всё.
Он отставил бокал и поцеловал её в висок.
— Иди в душ. Я пока соберу инструменты. И… Марина?
— Мм?
— Больше никаких ключей родственникам. Никогда. Даже если мы уедем на год на Северный полюс. Пусть цветы поливает клининговая служба.
— Договорились, — улыбнулась она, впервые за вечер чувствуя, как внутри распускается не розовый бумажный пион, а настоящее, живое тепло.
Позже, когда новый замок мягко щелкнул, отсекая их квартиру от остального мира, они легли спать. В спальне было свежо из-за открытого настежь окна. Изуродованные стены тонули в полумраке, и их щербины казались просто причудливыми тенями.
Марина закрыла глаза, слушая ровное дыхание мужа. Она понимала, что завтра будут звонки, скандалы, обвинения от всей родни, причитания свекрови про «неблагодарных детей». Но это будет завтра. И это будет где-то там, за пределами их крепости.
А сейчас они были вдвоем. В своем доме. В своем, пусть и немного потрепанном, но настоящем мире, который они отстояли. И впервые за долгое время Марина заснула мгновенно, без тревог и мыслей о работе, зная, что самые надежные стены — это не микроцемент и не кирпич, а плечо человека, который лежит рядом…
