История Смольного института благородных девиц осенью 1917 года — это не просто страница из учебника, а настоящая человеческая драма. За строгими фасадами величественного здания в Санкт-Петербурге переплелись утонченный мир старой России и суровая, пахнущая махоркой и порохом реальность революции. Это история о том, как юные сироты в белоснежных фартуках, их мужественные наставницы и вооруженные матросы оказались под одной крышей — делили пространство, быт и саму историю.
Тихий оазис среди столичных бурь
Институт для благородных девиц в Смольном был открыт Екатериной II
Чтобы понять всю глубину трагизма той осени, стоит заглянуть в сам уклад Смольного. Созданный еще Екатериной Великой, институт задумывался как совершенно особый мир. Государыня верила: если изъять девочек из привычной, нередко невежественной среды и воспитать их в красоте, строгости и науках, они станут образованными матерями и хранительницами домашнего очага, способными переменить всё общество.
Конечно, к началу XX века сюда принимали не только представительниц высшей аристократии, но и дочерей обедневших дворян, офицеров, а также сирот, у которых вовсе не осталось покровителей. Для этих девочек Смольный становился единственным домом. Их жизнь протекала в ритме, выверенном до секунды: подъем в шесть утра, обливание холодной водой, долгие молитвы, уроки французского языка, истории, географии, непременное рукоделие и бальные танцы.
Здесь учили не просто держать осанку — девиц воспитывали в духе удивительной стойкости. Спальни не отапливались так, как хотелось бы, еда была весьма скромной (кусочек хлеба с маслом и чашка чая на завтрак), а кровати — жесткими, спартанскими. Изящные институтки, которых внешне можно было принять за хрупкие фарфоровые статуэтки, на деле обладали железным внутренним стержнем. Они умели терпеть лишения без единой слезинки, сохраняя кротость и благородство.
И вот этот замкнутый, привычный и упорядоченный мир летом и осенью 1917 года начал стремительно рушиться. За стенами института шумный и тревожный Петроград бурлил митингами, ходили трамваи, давали представления театры, но в воздухе уже отчетливо пахло катастрофой.
Удивительные соседи: как воспитанницы делили коридоры с Военно-революционным комитетом
Летом 1917 года большая часть институток разъехалась на каникулы по родным поместьям и домам. Однако в Смольном остались сироты — те самые девочки, которым просто некуда было идти. Вместе с ними остался и преподавательский состав: классные дамы, воспитательницы и начальница института, княгиня Вера Васильевна Голицына.
В это же время пустующие аудитории и правое крыло здания присмотрели для себя большевики. Место казалось идеальным: просторные залы, удобная планировка, близость к центру. Внезапно в тихие коридоры, где раньше звучали только тихие шаги и шелест форменных платьев, ворвался совсем другой шум: тяжелый топот кованых сапог, звон оружия, громкий говор солдат, матросов и рабочих.
Образовалось уникальное, почти сюрреалистичное соседство. На верхних этажах в своих комнатах продолжали течь тихие институтские будни: девочки садились за шитье, повторение уроков и скромные трапезы. А этажом ниже, в бывших классах, днями и ночами заседал Военно-революционный комитет. Здесь ночевали прямо на полу усталые, немытые люди с горящими глазами, писались пламенные воззвания, печатались листовки и готовился захват власти.
Штаб не гасил огней ни на минуту. Перед 25 октября Ленин и Троцкий валились с ног от усталости. Сохранились воспоминания, что когда жена Троцкого пришла навестить мужа в Смольный, она едва узнала его — настолько он был истощен и бледнел от бессонных ночей.
При этом обе стороны старались соблюдать негласный нейтралитет. Институтки, выходя в коридоры, старательно опускали глаза и прижимались к стенам, старательно делая вид, что не замечают людей в шинелях. Революционеры, занятые переустройством мира, тоже долгое время не обращали внимания на молчаливых девочек в фартуках. Педагоги же проявляли невероятную чуткость: они изо всех сил делали вид, что ничего из ряда вон выходящего не происходит, сберегая детскую психику от страха и паники.
«Буржуазный элемент» на пуховых подушках
Так продолжалось до тех пор, пока комендантом Смольного не был назначен комендант Павел Мальцов. Обходя доверенные ему владения, он с искренним изумлением и возмущением обнаружен, что буквально за стенкой от Совнаркома расположился самый настоящий «классово чуждый элемент».
Особенно его поразило присутствие княгини Веры Голицыной. Её имя числилось в списках приближенных к императорскому двору, а сама она продолжала с достоинством руководить своим маленьким институтом. Для новой власти такое соседство казалось опасным и немыслимым.
Было отдано распоряжение: выселить институток, а их имущество изъять. Впрочем, при детальном осмотре комнат воспитанниц комиссаров ждало неожиданное открытие. Они рассчитывали увидеть там утопающие в роскоши покои, пуховые перины, шелка и кружева. Вместо этого перед ними предстали простые металлические кровати, тонкие одеяла и самые обыкновенные деревянные столы. В итоге скромную мебель решили оставить для нужд самих революционеров — она оказалась вполне добротной и практичной.
Княгиня Голицына боролась за своих воспитанниц до последнего. Она писала жалобы, прошения, пыталась воззвать к разуму новых властей, беспокоясь, что детей выставят на улицу без вещей и провизии. Сама она давно страдала от болезней и мечтала об отдыхе, но чувство долга не позволяло ей бросить сирот.
Лишь когда стало окончательно ясно, что институт отстоять не удастся, Вера Васильевна смогла вывезти часть девочек на юг, в Новочеркасск. Но в Смольном всё еще оставались самые маленькие воспитанницы, за которыми продолжали ухаживать верные своему призванию педагоги.
Выселение в холодный октябрь и судьбы воспитанниц
Осень в Петрограде 1917 года выдалась промозглой, сырой и ветреной. Даже у строгого коменданта Мальцова не поднялась рука просто выгнать маленьких сирот на улицу. Было решено перевести оставшихся смолянок в Ксениинский институт (он располагался в бывшем Николаевском дворце).
Начальник Ксениинского института сначала категорически отказался принимать новых жительниц, ссылаясь на то, что здание и так переполнено. Однако после сурового предупреждения о «воспитательной беседе» в стенах революционного Смольного руководство быстро нашло возможность уплотниться и принять девочек.
Увы, и Ксениинский институт просуществовал недолго. Уже через год его закрыли, сделав последний выпуск, а само здание передали под Дворец труда профсоюзов.
Судьбы воспитанниц Смольного сложились по-разному. Те, у кого были семьи, рассеялись по огромной, охваченной Гражданской войной стране. Те же, кто уехал с княгиней Голицыной в Новочеркасск, позже эмигрировали в Сербию. Там, в городке Белая Церковь, благодаря усилиям русской эмиграции и вдовы генерала Духонина, Мариинский и Смольный институты были возрождены. Они просуществовали почти до тридцатых годов, даруя дочерям русских изгнанников то самое классическое, высокое воспитание.
Парадокс эпохи заключается в том, что революция пыталась уничтожить «нежных барышень», считая их пережитоком прошлого. Но именно Смольный с его суровой дисциплиной, выдержкой и воспитанием дал этим девушкам ту внутреннюю силу, которая помогла им выжить в эмиграции, сохранить достоинство, вырастить детей и пронести сквозь все испытания XX века доброту, благородство и настоящую культуру.
Глядя на воспитанниц Смольного, сложно предположить, что у них были очень строгие и даже суровые годы, проведенные в этом заведении. Из них пытались создавать новую категорию просвещенных женщин, поэтому обучали всему и требовали многого. Это и 12 лет без семьи, выезд из института только один раз в год, не говоря уже о строгом распорядке и однообразных днях, которые сменяли друг друга.
