— Ты правда считаешь, что этот цвет тебе идет? — голос Анатолия прозвучал из глубины коридора глухо и насмешливо, заставив Елену вздрогнуть.
Она замерла с тюбиком губной помады в руке, не донеся его до губ. В зеркале прихожей отразилась её фигура в темно-синем платье. Оно было строгим, с длинными рукавами и вырезом лодочкой, едва открывающим ключицы. Никакого декольте, длина — уверенно прикрывающая колени. Ткань плотная, непросвечивающая. Елена выбирала его неделю, специально, чтобы не провоцировать, чтобы пройти этот чертов «фейс-контроль», который муж устраивал перед каждым её выходом из дома. Но, похоже, сегодня критерии оценки снова изменились по каким-то ведомым только ему правилам.
— Толя, это обычное офисное платье, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без ноток оправдания, которые он так ненавидел и принимал за признание вины. — Нам рекомендовали дресс-код «коктейль», но я выбрала самое скромное. Оно даже не облегает.
Анатолий медленно вышел из тени дверного проема кухни. В руках он крутил пустую кружку, его взгляд скользил по жене медленно, липко, ощупывая каждый сантиметр ткани. Это был взгляд не любящего мужчины, а таможенника, ищущего контрабанду в чемодане с грязным бельем. Он подошел ближе, встал за её спиной, глядя на её отражение в зеркале. Его лицо, обычно спокойное, сейчас исказила легкая, почти незаметная кривая ухмылка.
— Не облегает, говоришь? — он протянул руку и грубовато ущипнул ткань на её бедре, оттягивая её. — А это что? Я вижу контуры белья, Лена. Ты хочешь, чтобы весь твой отдел продаж знал, какие трусы ты сегодня надела? Или ты специально надела те, кружевные, чтобы порадовать начальника отдела логистики? Как его там… Сергеев?
Елена почувствовала, как к горлу подступает ком. Она сделала глубокий вдох, глядя в свои глаза в зеркале. Там плескался страх, привычный, липкий страх, который она пыталась замаскировать слоем тонального крема.
— При чем тут Сергеев? — тихо спросила она, отводя его руку. — Толя, прекрати. Там будут все с женами и мужьями. Это корпоратив в честь юбилея фирмы. Я не могу не пойти, это будет выглядеть странно. Я просто хочу выглядеть по-человечески. Как все.
— Как все? — Анатолий резко развернул её к себе за плечо. Кружка в его руке опасно наклонилась. — «Как все» — это как дешевые подстилки, которые ищут приключений на пьяную голову? Ты посмотри на себя. Ты же светишься. У тебя глаза блестят. Ты не на работу собралась, ты на охоту собралась. Думаешь, я слепой? Думаешь, я не вижу, как ты вертишься перед зеркалом?
Он наклонился к её лицу, и Елена почувствовала запах несвежего чая и табака. Ей захотелось отстраниться, вжаться в стену, исчезнуть, раствориться в обоях, только бы не чувствовать этого давящего присутствия. Но она стояла смирно, зная, что любое резкое движение будет расценено как попытка к бегству или, что еще хуже, как истерика.
— Я просто подкрасила ресницы, — сказала она, опуская глаза. — И хотела нанести помаду. Чуть-чуть. Бежевую. Она почти незаметна.
— Помаду, — протянул он, словно пробуя слово на вкус, и оно показалось ему протухшим. — Губы, значит, выделить решила. Чтобы они смотрели на твой рот. Чтобы они представляли, что этот рот может делать. Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты провоцируешь. Ты сама, своими руками, создаешь ситуацию, когда любой мужик подумает, что ты доступна.
Елена сжала тюбик помады в кулаке так сильно, что острые края врезались в ладонь. Боль немного отрезвляла.
— Никто так не подумает, Толя. Я замужем. У меня кольцо на пальце.
— Кольцо — это кусок металла! — рявкнул он, и эхо его голоса ударилось о стены прихожей. — А твой внешний вид — это сигнал. Зеленый свет. «Возьми меня, я готова». Ты думаешь, Сергееву или твоему директору есть дело до кольца, когда перед ними баба с накрашенным ртом и в платье, которое подчеркивает задницу? Ты меня за идиота держишь?
Он выхватил у неё из рук помаду. Елена даже не успела среагировать. Анатолий поднес маленький золотистый футляр к глазам, прочитал название оттенка, презрительно фыркнул и с силой швырнул его в угол коридора. Пластик хрустнул, колпачок отлетел, и бежевый столбик помады сломался, оставив жирный след на плинтусе.
— Толя, зачем… — выдохнула она, глядя на испорченную вещь. Это была хорошая помада, она купила её с премии, тайком, надеясь, что он не заметит новый тюбик в косметичке.
— Затем, что тебе это не нужно, — отрезал он. Его лицо начало наливаться той дурной кровью, которая предвещала бурю. Глаза сузились, превратившись в две колючие щели. — Ты посмотри на себя. Ты же сейчас заплачешь. А знаешь почему? Не потому, что я помаду выкинул. А потому что я тебе планы сорвал. Ты уже нафантазировала себе, как будешь там королевой, как будешь ловить восхищенные взгляды, как тебе будут подливать шампанское. Шлюха.
Слово ударило сильнее пощечины. Елена дернулась, инстинктивно прикрываясь руками, хотя удара еще не было.
— Не смей меня так называть, — прошептала она. — Я твоя жена. Я работаю наравне с тобой. Я имею право пойти на праздник.
— Права качать будешь в суде, если доживешь, — прошипел Анатолий, надвигаясь на неё всей своей массой. Он загнал её в угол между вешалкой и обувной тумбой. — А здесь ты будешь слушать меня. Я забочусь о твоей репутации, дура набитая! Я берегу тебя от грязи, в которую ты так стремишься окунуться. Но ты не понимаешь. Ты же у нас «современная». Тебе же надо «выглядеть».
Он схватил её за подбородок, жестко фиксируя голову, и повернул её лицо к свету лампы. Его пальцы больно впились в щеки, сминая кожу.
— Что это? — спросил он, проводя большим пальцем по её скуле, стирая слой пудры. — Штукатурка. Слой в палец толщиной. Ты кого обмануть хочешь? Возраст скрыть? Или прыщи свои замазать? Ты выглядишь как дешевая клоунесса. Натуральная красота — вот что должно быть у порядочной женщины. А это… это маска для продажи.
Елена попыталась вырваться, мотнула головой, но хватка была железной.
— Отпусти мне больно! — вскрикнула она.
— Больно? — Анатолий усмехнулся, и в его глазах вспыхнул опасный, безумный огонек. — Тебе больно от правды.
— Да что ты несёшь? Отпусти меня!
— Для кого ты так вырядилась?! Губы намазала, юбку нацепила! Ты на панель собралась или на работу?! Я вижу, как ты на мужиков смотришь! Иди умойся немедленно, пока я тебе кожу не содрал вместе с этой штукатуркой! Ты должна выглядеть скромно, чтобы никто, кроме меня, на тебя даже не взглянул!
Он вдруг отпустил её подбородок, но тут же схватил за запястье и резко дернул на себя. Елена потеряла равновесие и упала грудью на его жесткий свитер.
— Иди умойся! Быстро! — заорал он ей прямо в ухо, и от его крика зазвенело в голове.
Он потащил её по коридору. Елена упиралась ногами, подошвы туфель скользили по ламинату, оставляя черные полосы.
— Нет! Толя, не надо! Я сама! Я сотру! — кричала она, понимая, что добром это не кончится. Но Анатолий уже вошел в раж. Он распахнул дверь ванной комнаты ногой, ударив полотном о кафельную стену, и втолкнул жену внутрь с такой силой, что она едва не ударилась животом о раковину.
— Сама ты уже накрасилась! — рявкнул он, срывая с крючка жесткую мочалку. — Теперь я помогу тебе стать чистой.
Яркий свет галогеновых ламп ударил Елене в глаза, на мгновение ослепив её. Ванная комната, обычно ассоциирующаяся с теплом, пеной и расслаблением, сейчас превратилась в стерильную камеру пыток, выложенную белым кафелем. Зеркало над раковиной бесстрастно отразило их искаженные лица: её — белое, с размазанной от страха тушью, и его — багровое, с вздувшимися на висках венами. Анатолий захлопнул дверь спиной, отрезая путь к отступлению, и одним резким движением выкрутил кран с холодной водой на полную мощность.
Струя ударила в фаянс с грохотом водопада, брызги полетели во все стороны, оседая на дорогом платье Елены темными пятнами.
— Шлюха! — заорал он, перекрывая шум воды, и этот крик, многократно усиленный акустикой маленького помещения, буквально вбил Елену в стену. — Для кого стараешься? Для начальника? Или для того, кто первый подмигнет? Я тебе сейчас покажу, как должна выглядеть честная жена!
Елена попыталась закрыть лицо руками, но Анатолий действовал с пугающей, методичной жестокостью. Он перехватил её запястья одной рукой, сжав их так, что кости хрустнули, а второй потянулся к мыльнице. Там лежал кусок коричневого, пахнущего щелочью и дешевым жиром хозяйственного мыла. Того самого, которым обычно застирывают грязные носки или половые тряпки.
— Толя, пожалуйста, не надо! — взмолилась она, чувствуя, как паника перерастает в животный ужас. — Я всё смою сама! Я обещаю!
— Сама ты не смоешь, — прорычал он, хватая жесткую губку для тела — ту сторону, которая была похожа на наждачную бумагу. — Ты оставишь следы. А мне нужна чистота. Абсолютная чистота. Чтобы ни грамма этой твоей блядской раскраски не осталось.
Он намылил губку густой, едкой пеной. Запах хозяйственного мыла мгновенно заполнил тесное пространство, перебивая тонкий аромат её духов. Этот запах из детства, запах бедности и тяжелого быта, сейчас казался Елене запахом смерти.
Анатолий схватил её за затылок, пальцы запутались в аккуратно уложенных волосах, безжалостно ломая прическу, на которую она потратила час. Он с силой наклонил её голову к раковине.
— Умывайся! — скомандовал он и ткнул её лицом прямо под ледяную струю.
Вода обожгла холодом, перехватило дыхание. Елена дернулась, инстинктивно пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в нос попала вода. Она закашлялась, захлебываясь, но мужская рука держала её шею стальным капюшоном. А затем он прижал губку к её лицу.
— Для кого ты так вырядилась?! Губы она намазала! Глазки подвела! Я сотру это! Я с корнем это вырву!
Жесткий ворс царапал нежную кожу, сдирая тональный крем вместе с верхним слоем эпидермиса. Мыльная пена, смешанная с грязью и косметикой, потекла по лицу, попадая в глаза. Жжение было невыносимым. Елена закричала, но крик превратился в бульканье, когда очередная порция воды залилась в рот.
— Терпи! — Анатолий вошел в раж. Он не видел перед собой женщину, которую когда-то любил. Он видел объект, который нужно очистить, исправить, привести в соответствие с его больными стандартами. — Нравится быть красивой? Нравится привлекать внимание? Вот тебе внимание! Вот тебе забота!
Он тер лоб, подбородок, не жалея сил. Губка проходилась по губам, стирая помаду вместе с кожей, оставляя после себя саднящую, пульсирующую боль. Черные ручьи туши текли по щекам Елены, словно траурные слезы, смешиваясь с кровью из микроскопических ссадин. Ей казалось, что с неё заживо снимают лицо, лишают личности, превращают в безликую массу.
— Я вижу, как ты на мужиков смотришь! — продолжал бесноваться он, на секунду поднимая её голову, чтобы набрать новую порцию мыла. — Глазки бегают, ищешь, кому бы продаться подороже! Иди умойся немедленно, пока я тебе кожу не содрал вместе с этой штукатуркой! Ты должна быть чистой! Скромной! Моей!
Елена, хватая ртом воздух, попыталась оттолкнуть его, уперевшись мокрыми ладонями в его грудь.
— Ты больной! — прохрипела она, её глаза, красные от мыла и слез, смотрели на него с ненавистью и отчаянием. — Ты чудовище, Толя!
Это сопротивление только подстегнуло его.
— Ах, я больной? — он снова окунул её лицом в раковину, теперь уже грубее, ударив переносицей о край смесителя. — Я тебя лечу! Я из тебя дурь выбиваю! Ты потом мне спасибо скажешь, когда поймешь, от чего я тебя уберег!
Он снова начал тереть. Теперь уже просто ладонью, грубой и шершавой, размазывая едкую пену по воспаленной коже. Ему доставляло удовольствие видеть, как исчезает эта ненавистная ему «маска», как под слоем краски проступает беззащитная, красная, жалкая плоть. Он смывал не просто косметику — он смывал её уверенность в себе, её желание нравиться, её женственность.
Вода в раковине окрасилась в грязно-серый цвет с розовыми разводами. Елена перестала сопротивляться. Силы покинули её. Она просто висела на его руке, позволяя ледяной воде и жесткой губке делать свое дело. В голове пульсировала одна мысль: «Пусть это закончится. Пусть он просто уйдет».
Наконец, Анатолий выключил воду. Тишина, наступившая после шума струи, показалась оглушительной. Слышно было только тяжелое, сиплое дыхание мужчины и тихие, судорожные всхлипывания женщины. Он рывком поднял её голову и повернул к зеркалу.
— Смотри, — приказал он, тяжело дыша. — Вот так. Вот так гораздо лучше.
Из зеркала на Елену смотрело существо с красным, распухшим лицом, покрытым пятнами раздражения. Глаза были воспалены, губы разбиты в кровь, мокрые волосы жалкими сосульками прилипли к черепу. С платья капала вода, на груди расплывалось огромное мокрое пятно. От былой элегантности не осталось и следа. Она выглядела как жертва пожара или утопленница, которую только что вытащили из мутной реки.
Анатолий, глядя на дело рук своих, удовлетворенно кивнул. В его глазах погас безумный огонь, сменившись холодным, торжествующим спокойствием.
— Видишь? — сказал он почти ласково, вытирая руки о её же полотенце. — Теперь ты выглядишь как приличная женщина. Никакой грязи. Никакого разврата. Чистая кожа. Ну, немного покраснела, зато дышит.
Он швырнул полотенце на пол, прямо в лужу воды. Елена стояла, вцепившись побелевшими пальцами в край раковины, чтобы не упасть. Её лицо горело огнем, каждая пора кричала от боли, но душевная боль была сильнее. Он не просто умыл её. Он растоптал её достоинство прямо здесь, на этом холодном кафеле, под жужжание вентиляции.
— А теперь, — Анатолий развернулся к выходу, даже не взглянув на её дрожащие плечи, — пойдем подберем тебе что-нибудь подходящее. Что-нибудь, что скроет остальное. Раз уж лицо мы исправили, надо заняться и телом.
Елена вышла из ванной на ватных ногах. Лицо полыхало так, словно с него заживо сняли кожу, а ледяная вода, стекающая с волос за шиворот дорогого платья, вызывала крупную, неуправляемую дрожь. Она обхватила себя плечами, пытаясь унять стук зубов, и остановилась в дверном проеме спальни. Картина, которая предстала перед её воспаленными глазами, напоминала последствия обыска.
Анатолий стоял посреди комнаты, окруженный ворохом одежды. Он выпотрошил её шкаф с методичностью маньяка. На полу, в беспорядочной куче, валялись её блузки, юбки-карандаши, шелковые топы — всё то, что она годами собирала, создавая свой профессиональный имидж. Он топтал их домашними тапками, перешагивая через «слишком открытое» и «слишком яркое», как через кучи мусора.
— Толя, что ты делаешь? — прошептала она, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Это же вещи для работы… Они мнутся.
Муж резко обернулся. В его руках был зажат бесформенное серое нечто. Это был старый, растянутый свитер крупной вязки, который Елена носила дома лет пять назад, когда болела тяжелым гриппом. Он был весь в катышках, с вытянутыми локтями и горловиной, похожей на хомут. Она давно собиралась пустить его на тряпки, но руки не доходили.
— Мнутся? — переспросил он с ядовитой усмешкой. — Твоя репутация, Лена, мнется гораздо быстрее шелка. Снимай.
— Что?
— Снимай это блядское синее платье! — рявкнул он, швыряя ей в лицо серый ком шерсти. Свитер ударил её в грудь, пахнув пылью и залежалостью антресолей. — В этом пойдешь.
Елена машинально поймала свитер, прижимая его к мокрому пятну на груди.
— Толя, ты в своем уме? — её голос дрогнул, срываясь на визг. — Это корпоратив! В ресторане «Метрополь»! Там люди в вечерних нарядах, там руководство из Москвы! Я не могу пойти в свитере, который годен только полы мыть! Меня засмеют! Меня уволят за неуважение к дресс-коду!
— Тебя уволят, если ты продолжишь крутить задницей перед начальством! — Анатолий сделал шаг к ней, и Елена инстинктивно отпрянула, ударившись спиной о косяк. — А в этом тебя никто не тронет. В этом ты будешь в безопасности. И я буду спокойным. Надевай!
Он выхватил из кучи на полу её старые, выцветшие джинсы, которые она использовала для поездок на дачу. Они были мешковатыми, с пузырями на коленях.
— И это, — добавил он, кинув брюки ей под ноги. — Чтобы никаких облегающих силуэтов. Ты должна выглядеть скромно. Скромность украшает, Лена. Запомни это. Скромность, а не твоя боевая раскраска.
— Я не надену это, — она замотала головой, слезы снова брызнули из глаз, смешиваясь с остатками воды на лице. Соленая влага невыносимо щипала содранную кожу. — Я лучше вообще никуда не пойду. Я останусь дома. Пожалуйста, Толя…
— О нет, дорогая, — его лицо исказила гримаса, которую с трудом можно было назвать улыбкой. — Ты пойдешь. Ты так хотела на этот праздник, ты так готовилась. Нельзя разочаровывать коллектив. Только пойдешь ты в том виде, который я одобрю. Я хочу, чтобы все видели, что ты — порядочная замужняя женщина, которой плевать на внешнюю мишуру. Пусть смотрят на твою душу, а не на твои ноги.
Он подошел к ней вплотную и с силой дернул за молнию на спине её платья. Замок с треском разошелся, ткань разъехалась, обнажая спину. Елена вскрикнула, пытаясь удержать платье на груди.
— Переодевайся! — скомандовал он, толкая её вглубь комнаты. — Живо! Или я сам тебя переодену, и тогда от этого тряпья ничего не останется.
Елена поняла, что сопротивление бесполезно. Он был сейчас не мужем, не человеком, с которым она делила постель и ипотеку. Он был надзирателем, вершителем судеб в отдельно взятой квартире. Дрожащими руками, всхлипывая от унижения, она стянула с себя элегантное синее платье. Оно упало на пол, превратившись в синюю лужу у её ног — символ её разрушенной самооценки.
Она осталась в белье. Анатолий смотрел на неё, не отрываясь. В его взгляде не было желания, только холодный, оценивающий контроль.
— Быстрее, — бросил он. — Нечего тут телесами светить.
Елена, давясь слезами, натянула старые джинсы. Они были велики ей в талии, пришлось затягивать ремень до последней дырки, отчего ткань на животе собралась уродливыми складками. Затем она взяла свитер. Шерсть была жесткой, колючей. Когда она натягивала его через голову, грубая ткань царапнула по воспаленному лицу, причинив новую вспышку боли.
Она выпрямилась. Свитер висел на ней мешком, рукава закрывали кисти рук, воротник душил. Она чувствовала себя пугалом, огородным чучелом, которое нарядили ради злой шутки.
— Ну вот, — Анатолий окинул её взглядом с ног до головы, и в его глазах появилось удовлетворение. — Совсем другое дело. Тепло, удобно, и главное — никаких лишних мыслей у окружающих. Теперь ты похожа на человека, а не на витрину мясного магазина.
Он подошел к зеркалу шкафа-купе и насильно развернул её к отражению.
— Посмотри на себя, — сказал он ей в ухо, крепко держа за плечи. Его пальцы сжимали толстую вязку свитера. — Видишь? Никто не посмотрит. Ни один мужик. Ты теперь невидимка. Серая мышь. И это прекрасно, Лена. Потому что мышь никто не хочет украсть. Мышь сидит в норе и ждет своего хозяина.
Из зеркала на Елену смотрела изможденная, красная, заплаканная женщина в лохмотьях бомжа. Её красота, которой она так гордилась, была уничтожена, стерта, спрятана под слоями старой шерсти.
— Я ненавижу тебя, — прошептала она своему отражению, но Анатолий услышал.
— Это ты сейчас так говоришь, — спокойно ответил он, отпуская её плечи. — Потом спасибо скажешь. Я уберегаю тебя от греха. Я спасаю нашу семью. А если хоть один мужик на тебя посмотрит даже в этом виде… если я замечу хоть один косой взгляд… я тебе дома устрою такой ад, по сравнению с которым это умывание покажется спа-процедурой.
Он пнул ногой её красивое синее платье, отшвыривая его в угол к грязному белью.
— А теперь иди, обувайся. И только попробуй надеть каблуки. Ботинки. Те, зимние, на плоской подошве.
Елена стояла, опустив руки. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, образовалась ледяная пустота. Она поняла, что её красота действительно стала её проклятием. Но страшнее было то, что этот кошмар только начинался, и выхода из этой комнаты, заваленной одеждой, кажется, уже не было.
Елена стояла в прихожей, глядя на носки своих грубых зимних ботинок. На ней был тот самый растянутый свитер, в котором она казалась себе бесформенным мешком с картошкой, и старые джинсы, давившие на живот жестким ремнем. Лицо горело нестерпимым огнем — каждое прикосновение воротника к содранной коже отзывалось пульсирующей болью. Она чувствовала себя не женщиной, а забитым зверьком, которого только что вываляли в грязи. Но в глубине души теплилась слабая, трусливая надежда: сейчас они выйдут из квартиры, сядут в такси, и этот кошмар сменится хотя бы нейтральным гулом ресторана. Пусть она будет выглядеть уродливо, пусть над ней будут смеяться коллеги, но там будут другие люди. Там будет безопасно.
Анатолий медленно обошел вокруг неё, как скульптор, оценивающий свою, пусть и неудачную, работу. Он поправил на ней воротник свитера, больно задев пальцами воспаленную шею, и вдруг остановился прямо перед дверью.
— А знаешь, Лен… — протянул он задумчиво, и от этого тона у неё внутри всё похолодело. — Я тут подумал. Не пойдешь ты никуда.
Елена вскинула голову. Её красные, припухшие глаза расширились от ужаса.
— Что? Толя, мы же договорились… Я оделась так, как ты хотел! Я смыла всё! Почему?!
— Потому что ты выглядишь слишком… жалко, — он сплюнул это слово, словно выплюнул косточку. — Посмотри на себя. Глаза на мокром месте, губы дрожат, вся такая несчастная, обиженная. Знаешь, что мужики делают с такими бабами? Они их жалеют. А жалость, дорогая моя, это самый короткий путь в постель. «Ах, бедняжка, муж тиран, давай я тебя утешу, давай налью винца». Знаю я эту схему.
Он резко повернул ключ в замке. Два сухих металлических щелчка прозвучали как выстрелы в голову. Ключ исчез в его кармане.
— Раздевайся, — скомандовал он, проходя мимо неё на кухню. — Праздник будет здесь. У нас свой корпоратив. Семейный. Без лишних глаз и соблазнов.
Елена сползла по стене. Ноги отказались держать её. Это был конец. Не просто вечера, а чего-то большего. Надежда на спасение рухнула, оставив после себя черную дыру отчаяния. Она механически стянула ботинки и, шаркая ногами в дырявых носках, поплелась на кухню, откуда уже доносился звон стекла.
Анатолий сидел за столом, накрытым клеенкой в цветочек. Перед ним стояла начатая бутылка водки и банка соленых огурцов — всё, что нашлось в холодильнике. Он уже успел налить две стопки до краев.
— Садись, — он указал на табуретку напротив. — Чего встала? У нас торжество. Ты же хотела веселья? Хотела выпить? Вот, пожалуйста. Водка качественная, не то что твое шампанское кислое.
Елена села. Свитер колол тело, джинсы врезались в бока. Она смотрела на прозрачную жидкость в граненым стакане и чувствовала, как к горлу подступает тошнота.
— Я не буду пить, — тихо сказала она.
— Будешь, — Анатолий ударил ладонью по столу так, что огурцы в банке подпрыгнули. — Ты будешь делать то, что я скажу. Ты хотела праздника? Получай! За мою любовь! За то, что я терплю такую тварь, как ты! Пей!
Он влил в себя содержимое стопки одним махом, занюхал рукавом и уставился на жену тяжелым, налитым кровью взглядом. Елена поняла, что сопротивление только продлит пытку. Дрожащей рукой она взяла стакан. Запах спирта ударил в нос, смешиваясь с запахом хозяйственного мыла, который, казалось, въелся в её поры навсегда. Она сделала глоток, поперхнулась, закашлялась, чувствуя, как огонь обжигает горло.
— Вот умница, — осклабился Анатолий, наливая себе вторую. — Видишь, как хорошо дома? Тихо, спокойно. Никто на тебя не пялится. Никто не хочет тебя поиметь. Только я. Твой законный муж.
— Ты не муж, — вдруг сказала Елена. Голос её прозвучал неожиданно громко и твердо в этой душной кухне. Водка, ударившая в пустой желудок, или, может быть, предельное отчаяние сорвали предохранитель.
Анатолий замер со стаканом у рта.
— Чего ты вякнула?
— Ты не муж, — повторила она, глядя ему прямо в глаза. Страх ушел. Осталась только брезгливость и холодная, звенящая ненависть. — Ты тюремщик. Ты больной, закомплексованное ничтожество. Ты думаешь, я наряжалась для начальника? Для коллег? Я наряжалась, чтобы почувствовать себя человеком, а не половой тряпкой, в которую ты меня превратил.
— Заткнись, — прошипел он, медленно поднимаясь. Его лицо начало багроветь, возвращаясь к тому состоянию бешенства, которое было в ванной.
— Не заткнусь! — Елена тоже вскочила, опрокинув табуретку. — Ты думаешь, если смоешь с меня косметику и напялишь это рванье, я стану тебя любить? Или уважать? Ты сделал меня уродливой снаружи, потому что ты сам уродлив внутри, Толя! Ты боишься, что любой мужик лучше тебя! И знаешь что? Ты прав! Любой! Даже бомж на вокзале лучше тебя, потому что он хотя бы не наслаждается унижением других!
— Ах ты сука… — выдохнул он.
Анатолий метнулся к ней через стол. Смахнул бутылку, она разлетелась вдребезги об пол, водка растеклась лужей, смешиваясь с осколками. Он схватил Елену за горловину свитера и с силой встряхнул.
— Я тебя спасал! — заорал он ей в лицо, брызгая слюной. — Я душу твою спасал!
— Ты убил всё! — кричала она в ответ, не чувствуя больше ни боли, ни страха, только дикое желание сделать ему так же больно. — Посмотри на меня! Нравится? Это твоя работа! Это твое зеркало! Ты не мужик, ты трус, который может воевать только с бабой и куском мыла! Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу каждую секунду рядом с тобой!
Анатолий зарычал, как раненый зверь. Он толкнул её с такой силой, что она отлетела к холодильнику, ударившись спиной о магнитики.
— Ненавидишь? — прохрипел он, надвигаясь на неё. Его глаза были пустыми и страшными. — Отлично. Ненависть — это чувство. Это лучше, чем блядство. Теперь ты никуда не выйдешь из этой квартиры. Никогда. Я заколочу окна. Я выброшу твои телефоны. Ты будешь сидеть здесь, в этом свитере, и смотреть на меня. И ты будешь молить меня о прощении.
— Я лучше сдохну, — выплюнула она сквозь зубы.
— Сдохнуть — это слишком легко, Лена, — он навис над ней, его тень закрыла свет лампы, погружая её в темноту. — Ты будешь жить. Долго. И каждый день ты будешь благодарить меня за то, что я очистил тебя от скверны. Добро пожаловать в ад, любимая.
Он развернулся и вышел из кухни, громко хлопнув дверью спальни. Щелкнул замок. Елена осталась одна в полутемной кухне, среди запаха водки и битого стекла, в старом колючем свитере, с пылающим лицом. Она сползла по гладкому боку холодильника на пол, прямо в лужу. Слёз больше не было. Внутри было выжженное поле. Она знала, что завтра не наступит. Наступит вечная, серая, безнадежная зима в четырех стенах…
