— Посмотри на этот профиль, Оль. Это же хищник. Чистая агрессия в металле. Двадцать первый век на колесах. — Виктор ткнул пальцем в экран планшета, едва не угодив в тарелку с остывающими макаронами. — А салон? Ты глянь на прострочку. Это не дермантин, которым твои маршрутки обшиты, это натуральная кожа. В такую машину садишься и сразу понимаешь: жизнь удалась.
Ольга медленно пережевывала жесткое мясо, купленное по акции в дискаунтере у дома. Она вернулась со смены сорок минут назад, и единственное, чего ей хотелось, — это чтобы гул в ногах утих, а Виктор перестал светить ей в лицо ярким экраном. Но муж был на взводе. Он сидел напротив, свежий, выспавшийся, пахнущий дорогим лосьоном, который она подарила ему еще в те времена, когда у него была работа.
— Вить, убери, пожалуйста, — тихо попросила она, отодвигая вилкой слипшиеся макароны. — У меня глаза болят от компьютера. Я двенадцать часов в накладные пялилась. Дай поесть спокойно.
— Ты меня не слышишь, — Виктор картинно закатил глаза и откинулся на спинку стула, всем своим видом демонстрируя, как тяжело гению общаться с простой чернью. — Я тебе не картинки показываю. Я показываю тебе инструмент. Стратегию. Ты же вечно ноешь, что мы топчемся на месте. Вот он — выход.
Ольга отложила вилку. Аппетит пропал окончательно, сменившись тяжелым, вязким предчувствием беды. Она слишком хорошо знала этот тон мужа. Так он говорил, когда решил вложить их накопления в криптовалюту, которая рухнула через неделю. Так он рассуждал, когда покупал профессиональную камеру, чтобы стать фотографом, и которая теперь пылилась на антресолях, потому что «рынок перенасыщен дилетантами».
— Какой выход, Витя? — она потерла виски. — Ты полгода сидишь дома. Мы живем на мою зарплату, которой едва хватает, чтобы закрыть коммуналку и купить еды. У меня зимние сапоги каши просят, я молнию на пуховике плоскогубцами зажимаю. О какой машине ты говоришь?
— О той, которая вытащит нас из этого болота! — Виктор резко подался вперед, его глаза лихорадочно блестели. — Ты мыслишь категориями нищеты, Ольга. Сапоги, макароны, коммуналка… Мелочевка! Чтобы зарабатывать большие деньги, нужно выглядеть так, будто они у тебя уже есть. Как я могу ехать на встречу с инвесторами на метро? Я выхожу из подземелья, потный, мятый, в ботинках дорожная пыль. На меня смотрят как на неудачника. А если я подкатываю на черном внедорожнике — разговор сразу другой. Это статус. Это пропуск в мир серьезных людей.
Ольга посмотрела на него долгим, немигающим взглядом. Перед ней сидел здоровый тридцатипятилетний мужик, который всерьез верил, что причина его безработицы — не в лени и не в отсутствии квалификации, а в том, что у него нет правильного автомобиля.
— С какими инвесторами, Витя? — спросила она, стараясь говорить ровно. — Последний раз ты ходил на собеседование в октябре. С тех пор ты только лежишь на диване и рассуждаешь о «своем пути». Кто тебе даст машину? Банк? Тебе даже микрозайм не одобрят с твоей кредитной историей и нулевым доходом.
Виктор хищно улыбнулся, словно ждал именно этого вопроса. Он снова подвинул к ней планшет, на котором горела страница конфигуратора с итоговой суммой. Цифры были такими длинными, что Ольге показалось, будто это номер телефона.
— Мне не одобрят. Я узнавал, — легко согласился он, барабаня пальцами по столу. — Но у тебя история чистая. Ты работаешь официально, стаж большой. Я все посчитал. Сбер дает тебе два миллиона под вменяемый процент. Платеж будет… ну, ощутимый первое время, но это только пока я не выйду на сделку. Как только у меня появится колеса, я за месяц подниму столько, что мы этот кредит закроем досрочно.
В кухне повисла не тишина, а густая, душная атмосфера абсурда. Ольга смотрела на цифру: два миллиона двести тысяч. Плюс страховка. Плюс проценты.
— Ты хочешь, чтобы я взяла кредит… — она проговорила это медленно, пробуя слова на вкус, и они горчили. — Два миллиона. На машину. Тебе. Пока я хожу в рваных сапогах?
— Не утрируй, — поморщился Виктор. — Сапоги можно заклеить. А шанс упускать нельзя. Сейчас дилер дает скидку за трейд-ин, если сдать твое старое ведро… ну, то есть, если бы оно у нас было. Но я договорился, они оформят скидку как лояльному клиенту. Я там уже был сегодня, менеджер придержал бронь до завтрашнего утра. Нужно просто подать заявку в приложении. Прямо сейчас. Делов на пять минут.
Он говорил об этом так обыденно, словно просил передать соль. В его мире, где он был непризнанным королем бизнеса, взять два миллиона в долг у жены, которая считает копейки до аванса, было абсолютно нормальным шагом. Логичным бизнес-решением.
Ольга почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать холодная, ядовитая злость. Это было не раздражение, не обида. Это было осознание того, что человек, сидящий напротив, не просто витает в облаках. Он готов сожрать её живьем ради своей прихоти.
— Ты был у дилера? — переспросила она. — То есть, пока я таскала коробки на складе, потому что грузчики запили, ты ездил выбирать кожаный салон?
— Я занимался делом! — рявкнул Виктор, ударив ладонью по столу. Вилка на тарелке подпрыгнула. — Я строю наше будущее! Хватит меня попрекать твоим складом. Если тебе нравится горбатиться за копейки — это твой выбор. А я рожден для другого. Мне нужен этот ресурс. Мне нужна эта энергия. Внедорожник — это защита, это мощь. Я не могу чувствовать себя мужчиной, когда меня толкают бабки в автобусе!
— А мужчиной, который живет за счет жены, ты себя чувствуешь нормально? — Ольга встала из-за стола, отодвигая стул с противным скрежетом. — Дискомфорта нет? Жмет только отсутствие кожаного кресла под задницей?
— Опять ты начинаешь… — Виктор скривился, словно от зубной боли. — При чем тут «за счет»? Мы семья. У нас общий бюджет. Сегодня ты платишь, завтра я приношу миллионы. Это инвестиция, Ольга! В меня! Или ты в меня не веришь?
Он смотрел на неё с вызовом, ожидая привычной реакции: что она вздохнет, скажет «ну конечно, верю» и полезет в телефон. Но Ольга стояла неподвижно, глядя на него как на незнакомца, который пытается всучить ей сломанный пылесос по цене самолета.
— Я верю в калькулятор, Витя, — жестко сказала она. — И калькулятор говорит, что ты охренел.
— Что ты сказала? — он поднялся, нависая над столом, его лицо начало наливаться красным. — Ты слова выбирай. Я тебе предлагаю схему, как вырваться из нищеты, а ты меня оскорбляешь? Да ты должна мне спасибо сказать, что я вообще этим занимаюсь, а не бухаю с друзьями в гараже!
— Лучше бы ты бухал в гараже, — отрезала Ольга. — Дешевле бы вышло.
Она развернулась и пошла в коридор, к своей сумке, где лежала та самая кредитная карта, на которую Виктор уже мысленно купил себе статус. Ей нужно было что-то сделать. Руки чесались от желания действия. Не кричать, не плакать. А сделать что-то такое, что раз и навсегда объяснит ему реальное положение вещей. Виктор, не ожидавший, что разговор прервется так резко, рванул за ней.
— Стой! Куда пошла? Мы не договорили! Заявку надо отправить до полуночи, иначе бронь слетит! Ты слышишь меня? Доставай телефон!
Виктор нагнал её в тесном коридоре, где пахло обувным кремом и сыростью от её непросохшей куртки. Он встал в проходе, уперев руки в бока, перекрывая путь в спальню, словно охранник элитного клуба, в который Ольге вход был заказан по дресс-коду. Свет тусклой лампочки желтил его лицо, делая его похожим на восковую маску, искаженную гримасой недовольства.
— Ты ведешь себя как ребенок, у которого отбирают конфету, — процедил он, глядя, как Ольга роется в сумке. — Я тебе предлагаю партнерство. Я тебе предлагаю стать совладельцем моего успеха. А ты что делаешь? Прячешь голову в песок? Это, Оля, называется саботаж. Ты сознательно блокируешь мое развитие, потому что боишься, что я стану круче тебя.
Ольга нащупала во внутреннем кармане холодный пластик кредитной карты. Пальцы сжались на ней так, что побелели костяшки. Она медленно вытащила руку, но карту пока не показала, сжимая её в кулаке.
— Развитие? — переспросила она, глядя ему прямо в переносицу. — Витя, ты называешь развитием долг, который мы будем отдавать пять лет? Ты хоть понимаешь, что такое ежемесячный платеж в сорок тысяч? Это вся моя зарплата, Витя. Вся. Нам жрать будет нечего. Буквально. Или ты планируешь заправлять свой внедорожник воздухом, а питаться солнечной энергией?
— Опять ты за свое, — Виктор брезгливо отмахнулся, словно от назойливой мухи. — «Жрать нечего», «зарплата». Ты мыслишь как нищеброд. У тебя психология бедности вшита в подкорку. Потому ты и гниешь на своем складе пятый год. Богатые люди не думают, как сэкономить на еде, они думают, как увеличить доход! Если у меня будет машина, я смогу возить клиентов. Я смогу… да я смогу просто подъехать к офису любой корпорации и зайти туда с ноги, потому что буду чувствовать за спиной мощь, а не позорный запах подземки!
— Ты там был вообще, в подземке? — голос Ольги стал тихим и шершавым, как наждачная бумага. — Ты полгода не выходишь из дома дальше магазина «Красное и Белое». Тебе стыдно ездить на метро? А мне не стыдно занимать у Светки из бухгалтерии две тысячи до получки, потому что мой муж проел все деньги на вебинары по личностному росту? Мне не стыдно ходить в пуховике, из которого лезет перо, пока ты выбираешь, какого цвета будет кожа в салоне твоей фантазии?
Виктор шагнул к ней, нарушая личное пространство. От него пахло дорогим парфюмом и легким перегаром — видимо, для храбрости перед разговором он все же приложился к коньяку, который берег для «особых случаев».
— Не смей меня попрекать куском хлеба! — зашипел он, нависая над ней. — Я мужчина! Я глава этой семьи, даже если временно нахожусь в поиске вектора. И я решаю, что нам нужно для прорыва. Твой пуховик — это твоя проблема. Ты себя запустила, Оля. Посмотри на себя. Ты серая, уставшая, скучная. Ты тянешь меня на дно своей депрессией. А новая тачка — это драйв! Это жизнь! Я посажу тебя рядом, и ты сама офигеешь, как изменится мир вокруг. Нас начнут уважать. Соседи перестанут смотреть косо. Друзья…
— Какие друзья? — перебила она, чувствуя, как внутри натягивается струна, готовая лопнуть. — Те, которые перестали нам звонить, потому что ты у каждого из них пытался стрельнуть денег на свои стартапы? Или те, которым ты врал, что открываешь IT-компанию, а сам просил в долг на оплату интернета? Им плевать на твою машину, Витя. Они смеются над тобой. И надо мной смеются, что я живу с трутнем.
Лицо Виктора исказилось. Удар попал в цель. Его эго, раздутое до размеров дирижабля, получило пробоину, но вместо того, чтобы сдуться, оно взорвалось агрессией.
— Заткнись! — рявкнул он так, что в прихожей задребезжало зеркало. — Ты ничего не понимаешь в мужской психологии! Мне нужен атрибут власти! Мне нужен статус! Без этого я — ноль, и это ты сделала меня нулем своим нытьем! Если бы ты меня поддерживала, я бы уже давно был директором! А ты только пилишь и считаешь копейки!
Он резко протянул руку ладонью вверх, требовательно шевеля пальцами.
— Телефон. Давай сюда телефон. Я сам все оформлю, раз у тебя кишка тонка. Там делов на две минуты — подтвердить код из смс. Ты даже не заметишь, как все изменится. Завтра я пригоню тачку, и ты будешь рыдать от счастья и просить прощения за свои слова.
Ольга смотрела на его протянутую руку. Гладкая кожа, маникюр, который он делал сам пилочкой, сидя перед телевизором. Рука человека, который тяжелее смартфона ничего не поднимал последние месяцы. В этой руке не было силы, была только жадность и бесконечная наглость паразита, уверенного в своей неуязвимости.
— Я не дам тебе телефон, — сказала она ровно.
— Дашь, — усмехнулся Виктор, и в этой усмешке проступило что-то звериное, злое. — Куда ты денешься? Ты моя жена. Твое имущество — мое имущество. Твоя кредитная история — это ресурс семьи. Не заставляй меня отбирать его силой. Это будет унизительно для тебя. Просто разблокируй экран и нажми кнопку. Сделай хоть раз в жизни поступок, достойный женщины, которая верит в своего мужа.
— Верит… — эхом повторила Ольга.
Она разжала кулак. На ладони лежал не телефон. Там лежала золотистая кредитная карта банка, лимит по которой Виктор уже мысленно потратил. Она сверкнула в полумраке, как маленькая гильотина.
Виктор увидел карту, и его глаза загорелись жадным огнем. Он принял это за капитуляцию.
— Вот умница, — его голос мгновенно стал мягким, елейным, от чего Ольгу чуть не стошнило. — Сама достала. Данные карты нужны? Диктуй, я введу со своего. Или нет, дай сюда, я сфоткаю. Господи, Оля, ну наконец-то ты включила мозг. Ты не пожалеешь. Кожаный салон, панорамная крыша… Мы будем королями дороги.
Он потянулся к карте, уже видя себя за рулем блестящего монстра, уже ощущая завистливые взгляды прохожих. Он не смотрел на лицо жены. Если бы посмотрел, то увидел бы, что в её глазах нет ни покорности, ни согласия. Там был только холодный, расчетливый приговор.
Ольга сделала шаг назад, не давая ему коснуться пластика. Другой рукой она потянулась к тумбочке под зеркалом. Там, в стаканчике для мелочей, торчали большие портновские ножницы — она приносила их с работы, чтобы подшить ему брюки, которые он так ни разу и не надел.
Металл ножниц приятно холодил пальцы. Тяжелый, надежный инструмент.
— Ты хочешь кредит? — спросила она, поднимая карту на уровень глаз. — Ты хочешь два миллиона на мои плечи?
— Ну что ты ломаешься, как девка? — Виктор начал терять терпение, его рука застыла в воздухе. — Давай сюда карту! Время идет! Бронь слетит!
— Бронь… — Ольга усмехнулась. — Бронь на твою совесть слетела уже давно, Витя. А теперь слетит и бронь на твою игрушку.
Она раскрыла лезвия ножниц. Звук трущегося металла прозвучал в тишине коридора как взвод затвора. Виктор замер, его взгляд метался от её лица к ножницам и обратно к карте. Он начал понимать, но отказывался верить.
— Ты не посмеешь, — прошептал он, и в его голосе впервые проскользнул настоящий страх. Не за семью, не за неё. Страх за то, что его мечта о кожаном салоне сейчас превратится в ничто. — Оля, не дури. Это же деньги. Это же возможности.
— Это не возможности, Витя. Это кабала. И я в неё не полезу.
Ольга поднесла карту к раскрытым лезвиям.
— Положи на место! — взвизгнул Виктор, и его голос сорвался на фальцет, потеряв всю свою наигранную бархатистость. — Ты не понимаешь, что делаешь! Это же золотая карта! Там лимит одобрен! Ты сейчас своими руками режешь наше будущее!
Он дернулся вперед, пытаясь перехватить её запястье, но Ольга резко отмахнулась ножницами. Лезвия клацнули в опасной близости от его носа. Виктор отшатнулся, ударившись спиной о вешалку. Пуховик, тот самый, старый и заношенный, о котором он говорил с таким пренебрежением, соскользнул с крючка и упал к его ногам бесформенной серой кучей.
— Будущее? — Ольга рассмеялась, и этот смех был страшным, лающим, лишенным всякого веселья. — Твое будущее, Витя, это сидеть на шее и болтать ногами. А мое будущее — это выплачивать проценты за твою игрушку, пока ты будешь катать каких-то мифических партнеров?
— Оля, убери ножницы, — Виктор выставил ладони перед собой, его глаза бегали по её лицу, ища признаки слабости, но находили только стальную решимость. — Мы все обсудим. Я обещаю, я найду работу. Сразу, как только получу машину. Это инструмент, пойми ты, дура! Без колес я никто!
— А с колесами ты кто? — спросила она тихо, сжимая рукоятки ножниц так, что пластик карты начал слегка изгибаться между лезвиями. — Король дороги? Успешный бизнесмен? Ты просто мыльный пузырь, Витя. Пустой и радужный. И ты хочешь, чтобы я дула в этот пузырь, пока не лопну сама.
— Я тебя предупреждаю! — его страх начал сменяться яростью загнанного зверя. — Если ты испортишь карту, я тебе этого не прощу. Я уйду. Ты останешься одна в этой дыре. Кому ты нужна, старая, уставшая баба? Я терпел твою серость только из жалости! Давай сюда!
Ольга посмотрела на него так, словно видела впервые. Исчез любимый муж, исчез человек, с которым она хотела встретить старость. Перед ней стоял чужой, злобный мужик, готовый продать её спокойствие и здоровье за кусок железа с кожаным салоном. Внутри неё словно прорвало плотину. Все те слова, что она глотала годами, боясь обидеть его тонкую душевную организацию, хлынули горлом.
— Ах, из жалости? — закричала она, и эхо заметалось по тесной прихожей.
— Ну…
— Ты хочешь, чтобы я взяла кредит на два миллиона тебе на машину, потому что тебе стыдно ездить на метро? А мне не стыдно содержать здорового лба?! Я хожу в пуховике пятый год, а ты хочешь кожаный салон?! Иди и заработай, или катайся на трамвае! Я не буду влезать в кабалу ради твоих дешевых понтов перед друзьями!
С этими словами она с силой сжала пальцы.
Раздался сухой, противный треск. Золотистый пластик, обещавший Виктору пропуск в мир богатых и успешных, сопротивлялся лишь мгновение. Лезвия портновских ножниц, заточенные под плотную ткань, с хрустом перекусили карту пополам. Чип, в котором хранилась информация о тысячах рублей, не принадлежащих им, жалобно хрустнул и разлетелся на куски.
Ольга не остановилась. Она перехватила половинки и резала их снова и снова. Мелкие кусочки пластика сыпались на пол, на грязный коврик, на ботинки Виктора, как конфетти на самых грустных похоронах в мире.
— На! — кричала она, кромсая пластик. — Вот тебе твой внедорожник! Вот тебе панорамная крыша! Вот тебе климат-контроль! Езди на здоровье! Ни в чем себе не отказывай!
Виктор смотрел на падающие обломки с выражением абсолютного ужаса. Казалось, она режет не кусок пластика, а его собственную плоть. Его лицо посерело, губы затряслись. Когда последний кусочек упал на пол, он издал звук, похожий на скулеж побитой собаки.
— Что ты наделала… — прошептал он, опускаясь на колени прямо в грязной прихожей. Он начал судорожно собирать обломки, пытаясь сложить их вместе дрожащими руками, словно надеялся, что если прижать их друг к другу достаточно сильно, магия банка сработает и деньги вернутся. — Ты убила… Ты все убила… Заявка… Там же был код…
Он поднял голову, и Ольга увидела в его глазах настоящие слезы. Он не плакал так, когда умерла его бабушка. Он не плакал, когда Ольга попала в больницу с переутомлением. Он плакал по машине, которой у него никогда не было.
— Ты сумасшедшая… — прошипел он, сжимая в кулаке бесполезные огрызки. — Ты истеричка. Ты просто завидуешь. Ты специально это сделала, чтобы я остался на твоем уровне. Чтобы я не поднялся. Ты боишься, что я стану богатым и брошу тебя.
Ольга опустила ножницы. Рука дрожала от напряжения, но на душе было странно пусто и легко. Словно она только что вырезала огромную злокачественную опухоль.
— Я боюсь не того, что ты станешь богатым, Витя, — сказала она ледяным тоном, глядя на него сверху вниз. — Я боюсь, что я сдохну от инсульта на работе, пытаясь оплатить твои фантазии, а ты даже не придешь на похороны, потому что у тебя не будет денег на такси.
Виктор вскочил с колен. Его лицо исказилось от ненависти. Он швырнул горсть нарезанного пластика ей в лицо. Острые кусочки больно ударили по щекам, один царапнул кожу под глазом.
— Тварь! — заорал он, брызгая слюной. — Неблагодарная тварь! Я для нас старался! Я хотел, чтобы мы жили как люди! А ты все испортила! Ты мне должна! Слышишь? Ты мне теперь должна моральную компенсацию! Ты унизила меня как мужчину!
Он схватил с полки ключи от квартиры и с силой швырнул их в стену. Штукатурка осыпалась, оставив уродливую вмятину.
— Я не могу находиться с тобой в одном помещении! От тебя фонит неудачей! Ты токсичная! Ты разрушаешь мою ауру! — он метался по узкому коридору, пиная обувь. Ольгины ботинки отлетели в сторону кухни. — Я найду способ получить свое! Без тебя! Я найду людей, которые в меня поверят! А ты будешь кусать локти, когда увидишь меня на обложке «Форбс»! Но будет поздно!
Ольга стояла, не шелохнувшись. Она не вытирала ссадину на щеке. Она смотрела на этого беснующегося человека и понимала: это конец. Не ссора, не скандал. Это финал пьесы, которая затянулась на слишком много лет.
— Уходи, — тихо сказала она.
— Что? — Виктор замер, тяжело дыша.
— Я сказала: пошел вон. Прямо сейчас. В «Форбс», к инвесторам, в теплотрассу — мне плевать. Но чтобы через пять минут твоего духа здесь не было.
— Ты меня выгоняешь? — он усмехнулся, но в глазах мелькнула паника. — Из моей квартиры?
— Это квартира моей матери, Витя. Ты здесь даже не прописан. Ты здесь никто. Ты просто гость, который слишком надолго задержался и начал гадить на ковер. Собирай свои манатки. У тебя есть пять минут. Потом я вышвырну твои вещи в окно. И поверь мне, — она подняла ножницы и щелкнула ими в воздухе, — я это сделаю. Я сейчас в таком состоянии, что мне даже в удовольствие будет.
Виктор открыл рот, чтобы выдать очередную тираду о своих правах и о том, какая она меркантильная сволочь, но посмотрел на ножницы, потом на её лицо, белое, как мел, с горящими глазами, и захлопнул рот. Он понял, что лимит её терпения исчерпан так же безвозвратно, как и лимит на разрезанной карте.
Он рванул в спальню, на ходу выкрикивая проклятия. Ольга осталась стоять в коридоре, среди обломков пластика и разбросанной обуви. Сердце колотилось где-то в горле, но руки уже не дрожали. Она знала, что самое страшное позади. Она только что перерезала пуповину, связывающую её с паразитом. Осталось только вымести мусор.
Грохот из спальни напоминал землетрясение в посудной лавке. Виктор метался по комнате, выдергивая ящики комода так, что они едва не вылетали из пазов. Он швырял свои вещи в спортивную сумку — ту самую, с которой когда-то собирался ходить в элитный фитнес-клуб, но так и не дошел дальше дивана. Футболки, носки, джинсы летели в кучу вперемешку с проклятиями.
Ольга стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди. Адреналин, бурливший в крови во время казни кредитной карты, начал отступать, уступая место свинцовой усталости и холодному, брезгливому любопытству. Она смотрела на мужа, как смотрят на таракана, который мечется по кухонному столу, пойманный врасплох включенным светом.
— Ты пожалеешь! — орал Виктор, запихивая в сумку свой дорогой парфюм. — Ты будешь ползать на коленях и умолять меня вернуться! Но я не вернусь! Слышишь? Я найду женщину, которая будет меня ценить! Которая понимает, что такое масштаб личности! А ты сгниешь здесь в своей нищете, среди своих кастрюль и акций из «Пятерочки»!
Он застегнул молнию с таким остервенением, что собачка осталась у него в руке. Сумка разъехалась, выплюнув рукав рубашки. Виктор пнул её ногой, взвыл от боли в пальце и обернулся к жене. Его лицо было красным, потным, искаженным гримасой чистой, беспримесной ненависти.
— Чего вылупилась? — рявкнул он. — Нравится шоу? Довольна? Разрушила семью, довольна теперь?
— Я не семью разрушила, Витя, — спокойно ответила Ольга, и её голос прозвучал страшнее любого крика. — Я просто перестала кормить паразита. Уходи. Твое время истекло.
Виктор схватил сумку, прижал её к груди и сделал шаг к двери, но вдруг остановился. В его глазах что-то щелкнуло. Он замер, осматриваясь по сторонам, словно впервые увидел комнату: обои, которые клеил (криво, но сам), телевизор, купленный с премии Ольги, но который смотрел только он. Он посмотрел в окно, за которым сгущалась холодная ноябрьская тьма и сыпал мокрый снег.
Там, снаружи, было метро. Там были холод, безденежье и необходимость отвечать за себя. В кармане у него было пусто. На карте — ноль. Идти ему было некуда. Друзья давно сменили номера или не брали трубку, а к матери в Рязань возвращаться было признанием полного краха.
Он медленно опустил сумку на пол.
— А с чего это я должен уходить? — спросил он, и в его голосе появились тягучие, ядовитые нотки.
— Потому что это моя квартира, — напомнила Ольга, чувствуя, как внутри снова натягивается пружина.
— И что? — Виктор нагло усмехнулся, садясь на край кровати. Он демонстративно, не разуваясь, закинул ноги в уличных ботинках на покрывало. Грязные подошвы оставили серые следы на бежевой ткани. — Мы в браке, дорогая. Здесь моих вещей половина. Я здесь прописан… Ах да, не прописан. Но я здесь живу пять лет. У меня есть права. Я вкладывался в этот быт. Я, может, морально страдал в этих стенах!
— Ты не вкладывался, ты потреблял, — отрезала Ольга. — Встань с кровати. Ты пачкаешь белье.
— А мне плевать! — Виктор вдруг расхохотался, откидываясь на подушки. — Плевать мне на твое белье! Я никуда не пойду. Слышишь? Не пойду! Выгоняй меня силой. Давай, попробуй. Вытащи стокилограммового мужика в коридор. Или полицию вызовешь? Давай, вызывай! Скажи им: «Мой муж не хочет уходить, потому что я ему карточку порезала». Они поржут и уедут. Это семейный конфликт, милочка. Никто тебе не поможет.
Ольга смотрела на него и понимала, что он прав. Выставить его силой она не могла. Скандалить дальше не было сил. Он перешел черту, за которой заканчиваются человеческие отношения и начинается коммунальная война на выживание.
— Ты останешься здесь? — тихо спросила она. — После всего, что ты мне наговорил? После того, как я тебя унизила? Где же твоя мужская гордость, Витя? Где твой статус? Или статус позволяет тебе жить с женщиной, которая тебя презирает, лишь бы не платить за съем?
Эти слова должны были его уязвить, но Виктор уже сбросил маску. Ему больше не нужно было притворяться гордым орлом. Теперь он был крысой, загнанной в угол, и он собирался кусаться.
— Моя гордость при мне, — процедил он, глядя в потолок. — А вот ты за свои слова ответишь. Я останусь. Я буду спать на этой кровати. Я буду есть твою еду, потому что по закону в браке все общее. Я буду сидеть здесь и смотреть, как ты бесишься. Я превращу твою жизнь в ад, Оля. Ты будешь приходить с работы и мечтать сдохнуть, только бы не видеть меня.
Он приподнялся на локте и посмотрел на неё с такой злобой, что Ольге стало физически холодно.
— Ты думала, ты победила, когда разрезала пластик? Нет. Ты просто объявила войну. И я эту войну выиграю. Я выпью из тебя все соки, пока ты сама не возьмешь мне этот кредит, лишь бы я отстал. Или пока не свалишь сама из этой халупы.
Ольга молчала. Внутри неё что-то окончательно умерло. Последняя капля жалости, последняя искра надежды на то, что перед ней человек, — все испарилось.
— Хорошо, — сказала она бесцветным голосом. — Оставайся.
Она подошла к шкафу, достала запасную подушку и старый шерстяной плед.
— Что, сдалась? — победно ухмыльнулся Виктор. — Поняла, кто в доме хозяин? Ложись давай, ноги мне помассируй, может, я и прощу тебя за истерику.
Ольга не ответила. Она даже не посмотрела на него. Она взяла постельные принадлежности и направилась к двери.
— Эй! Ты куда? — крикнул он ей в спину, ожидая продолжения скандала, требуя её эмоций, её слез. Ему нужна была подпитка.
Ольга остановилась в дверях. Она не обернулась.
— Я буду спать на кухне, — сказала она ровно. — На раскладушке. А ты живи здесь. Спи на этой кровати, смотри в этот потолок. Но запомни, Витя: с этой минуты для меня тебя не существует. Ты — мебель. Ты — пыль в углу. Я не буду готовить тебе. Я не буду стирать твои вещи. Я не дам тебе ни копейки. Если ты украдешь у меня еду — я поставлю замок на холодильник. Если ты тронешь меня пальцем — я возьму ножницы снова, но в этот раз я не буду резать пластик.
Виктор открыл рот, чтобы выдать очередную гадость, но промолчал. В её голосе была такая ледяная пустота, что ему стало жутко. Это была не угроза истерички. Это была констатация факта.
Ольга вышла и плотно закрыла за собой дверь. Щелкнул замок.
Виктор остался один в спальне. Он победитель. Он отвоевал территорию. Он лежал на двуспальной кровати в ботинках, подмяв под себя чистое покрывало. Но радости не было. Была тишина. Глухая, ватная тишина квартиры, в которой теперь жили два смертельных врага.
Он посмотрел на разбросанные вещи, на сломанную молнию сумки. В животе заурчало от голода, но он знал, что на кухню сейчас не выйдет. Не посмеет. Там, за стеной, вражеская территория.
— Сука, — прошептал он в пустоту, но слово прозвучало жалко и тихо.
За стеной послышался скрип старой раскладушки. Потом все стихло. В квартире повис тяжелый, удушливый мрак разрушенной жизни, в котором им предстояло существовать дальше, ненавидя каждый вдох друг друга. Кредита не будет. Машины не будет. Семьи больше не было. Остались только квадратные метры и взаимная ненависть, запертая в четырех стенах…
