Я стояла спиной к двери и смотрела, как в барабане машинки крутится моё бежевое платье. Любимое — то самое, в котором Вадим впервые сказал:
— Маринка, ты невероятная!
Странно, но платье крутилось как-то медленно, словно судьба решила перемешать мою жизнь и отжать лишнее.
Щёлкнула дверь, послышались тяжёлые шаги. Я знала этот звук — Вадим идёт злой.
— Марин, ты с дуба рухнула?! — грянул он с порога. — Что это было? Мать звонит, рыдает! Говорит, ключи не подходят!
Я не обернулась. Просто выключила машинку, вытащила вилку из розетки.
— Всё правильно, не подходят, — ответила я спокойно. — Сегодня утром я сменила замок.
Он замер, потом медленно выдохнул и сел на скрипящий табурет.
— Замок? Без предупреждения?
— Угу.
— И зачем, позволь узнать?
Я открыла стиральную машинку, вынула платье, повесила на плечики.
— Ради безопасности. Не люблю, когда кто попало заходит ко мне домой.
— Кто попало?! — он вскочил. — Это моя мать! Она хотела тебе помочь, суп принесла!
— Я ненавижу её суп. Там перца больше, чем в шашлыке, — сказала я. — И помогать она не хотела. Она пришла проверять пыль на полках.
Он схватился за голову.
— Марин, ну ты серьёзно? Она… просто привязчивая старушка, ей одной скучно.
— Ей не скучно, ей нужно чувствовать власть, — ответила я, глядя прямо. — И если ты не видишь, как она превращает наш дом в филиал своей квартиры, то я вижу.
Он посмотрел на меня, как на инопланетянку.
— То есть ты меня даже не предупредила? Просто взяла и поменяла?
— Да, — подтвердила я, спокойно разбирая бельё. — И поставила доводчик, чтобы дверь не хлопала, как она привыкла делать. Будешь гордиться: теперь без грохота.
Он глубоко вдохнул:
— Марина, это какой-то сюр… Ты понимаешь, что мать в шоке? Она плачет!
— Слёзы и драматическая подача — её жанр, — пожала плечами я. — Пусть отдыхает.
— А если она сляжет с давлением?
— У неё давление повышается исключительно от чувства, что где-то кто-то ей не рад.
Мы посмотрели друг на друга. Воздух густой, как перед грозой.
Я прислонилась к столешнице, он стоял, сжав кулаки.
— Семья — это не поле боя! — выдохнул он наконец.
— Верно, — кивнула я. — Поэтому я защищаю границы.
— Ты понятия не имеешь, что делаешь. У матери сердце!
— Да у неё мотор «КамАЗа» вместо сердца. Вашей матушке самое место в автоспорте.
Он уже хотел ответить, но в этот момент раздался дверной звонок.
Длинный, настойчивый.
Даже кот Кеша, мирно лежавший на холодильнике, шмыгнул под диван.
— Вот, пришла! — крикнул Вадим. — И ты откроешь!
Я подняла мокрые руки, демонстративно капнула водой на пол.
— Извини, у меня руки грязные. Только что из подвала поднималась, клеммы проверяла.
— Господи, что за бред! — взревел он и пошёл к двери.
Я только усмехнулась.
Раздался скрип, и в прихожую ворвалась она.
Зинаида Павловна — безупречное пальто, губы под вишню, в руках кастрюля — знаковая.
— Это что за безобразие! — с порога. — Ключи не работают! Я стояла, как идиотка, полчаса!
Вадим тяжело повернулся к ней, но сказать ничего не успел — я вышла первой.
— Здравствуйте, Зинаида Павловна. — Я улыбнулась. — Всё верно, замок сменили. Новая технология, безопасность, знаете ли. Проходите, раз уж пришли.
Она растерянно моргнула — такого приветствия не ожидала. Но зашла.
На кухне она села за стол, аккуратно поставив свою кастрюлю.
— Это как понимать? — голос стал низкий, властный. — Я к вам как к детям, а вы… меня за дверь!
Я включила чайник, спокойно наложила ложкой сахар в чашку.
— Мы вас не за дверь, просто теперь решили жить по расписанию. В гости — только по звонку и приглашению.
Она подскочила:
— Что?! Да я не гостья! Это дом моего сына, я тут хозяйка!
— Дом — наш с Вадимом, — ответила я мягко, но холодно. — И теперь действуют новые правила.
Вадим вскочил:
— Марин, хватит, при матери!
— Пусть послушает, — повернулась я к свекрови. — Заходить без предупреждения — больше нельзя. Всё остальное — по договорённости.
Свекровь пронзительно посмотрела на сына:
— Ты слышишь, как она со мной разговаривает? Я для тебя кто? Я тебя растила!
Я выдохнула:
— Растили — прекрасно. Теперь дайте возможность нам расти дальше, без опеки.
Она фыркнула, бросив взгляд на мой халат:
— Опять всё вверх дном. Я же прихожу — порядок навожу! Ты же благодарить должна!
— Ваша уборка напоминает археологические раскопки, — ответила я. — Вы ищете пыль, которой нет, и рано или поздно начинаете трепать нервы.
Кот тихо вылез из-под дивана и мяукнул, как будто поддакивая.
— Ты неблагодарная! — повысила голос свекровь. — Я не понимаю, как сын терпит твой характер!
— Видимо, привык уже к таким нагрузкам, — отрезала я с сарказмом.
Вадим шагнул вперёд:
— Всё, хватит, давайте спокойно.
— Спокойно — это когда в моём бельевом шкафу никто не роется, — ответила я.
— Что ты несёшь?!
— То, что есть. — Я посмотрела прямо в глаза Зинаиде Павловне. — Я знаю, что вы заходили в спальню, перестилали наше постельное и «любопытствовали», нет ли пыли под кроватью. Это закончилось.
Молчание. Тяжёлое, вязкое.
— Я вам добра хотела, — сказала она.
— А я — тишины.
Она повернулась к Вадиму:
— Видишь, Вадюш, она меня из семьи выживает.
— Зинаида Павловна, — перебила я ровно, — никто вас не выживает. Просто в нашей спальне будет приватность. Это называется неприкосновенность личной жизни.
Фраза отбила у всех дыхание.
— Что ты сказала?! — ахнула она.
— Вы всё прекрасно услышали.
Свекровь схватила свою кастрюлю.
— Я пошла! — процедила она и хлопнула дверью.
Вадим тяжело опустился на табурет, закрыл лицо руками.
— Теперь она будет неделю плакать.
— Неделю — это недолго, — вздохнула я. — Главное, чтобы поняла.
Он посмотрел на меня, устало, почти растерянно.
— Как нам теперь жить?
— Просто, — ответила я. — Мать — в своей квартире, мы — в своей. Без визитов без звонков.
Он кивнул, потом спросил тихо:
— И всё?
— Нет, не всё. — Я пошла в коридор и взяла с полки блокнот. — Записываю правила.
- Приглашение заранее.
- Без лекций про борщ.
- Без вмешательства в мою жизнь, одежду, книжки и кота.
Он замолчал, глядя на меня.
— И если она не согласится?
— Значит, живёшь с ней. Здесь останусь я. Квартира — моя.
Он опустил глаза. Кеша снова забрался на холодильник и уставился на нас, словно судья.
— Хорошо, я попробую поговорить, — наконец выдохнул Вадим.
— Отлично. А теперь пойди вылей борщ. Там перца столько, что мне кажется, кастрюля дымится.
Он едва не рассмеялся, но сдержался.
Я же прошла в ванную, включила воду и, глядя на отражение в зеркале, подумала, что сегодня впервые за два года дышу полной грудью.
Утром я проснулась раньше всех — от тишины. Даже кот, обычно требовавший завтрак в шесть утра, спал свернувшись клубком.
Я тихо вымыла кастрюлю, вылила злополучный борщ в унитаз и усмехнулась:
— Конец гастрономическому террору, Кеша.
Кот лениво моргнул.
Через час проснулся Вадим.
— Где борщ?
— Съела, — ответила я спокойно. — Был великолепен. Особенно кастрюля.
На следующий день я решительно объявила:
— Собирайся, едем за шкафом.
— Зачем? — не понял он.
— Старый, подаренный твоей мамой, лет десять назад, раздражает меня каждое утро. Эти розочки на дверцах будто шепчут: «Зинаидина гордость». Я хочу современный шкаф — и тишину.
Он тяжело вздохнул.
— Марин, ну выкинем потом, зачем спешить?
— Потому что каждый день, пока он стоит, я чувствую, что живу в музее советского быта.
Мы поехали в торговый центр «Мебель‑Сфера».
На эскалаторе я шла первой, он — следом, унылый, как ученик, который идёт к директору.
Мне даже хотелось спросить: почему у него всегда такое лицо, стоит упомянуть слово «мама», но решила — пусть сам скажет.
В отделе мебели пахло лаком и чужими ссорами.
— Вот это, — показала я на белый шкаф‑купе с зеркальными дверцами и тонкими чёрными рамками. — Три секции, внутренние полки, зеркало увеличит комнату.
Он посмотрел на ценник и присвистнул:
— Это же половина моего оклада!
— Зато моя зарплата покрывает всю сумму, — пожала я плечами. — Куплю сама.
— Вместе же живём, какие твои‑мои деньги?
— Сегодня — отдельно, — ответила я. — Это будет мой подарок себе.
Он нахмурился.
— Мама не поймёт.
— Пусть попробует, — холодно парировала я.
Продавец по имени Эдуард, в жилете с бейджиком, подошёл почти неслышно:
— Вам помочь, молодые люди?
— Мы уже почти выбрали, — сказала я. — Только доставку во вторник. Соберём сами. Вадим, покажи человеку руки и из какого места они у тебя растут.
Муж покраснел, но поднял ладони — мозолистые, рабочие. Эдуард одобрительно кивнул, записал заказ.
В этот момент у Вадима зазвонил телефон.
Я увидела — «Мама».
— Не бери, — прошептала я.
— Она волноваться будет, — пробормотал он и всё же ответил.
И через десять секунд понял ошибку.
Голос Зинаиды Павловны слышали даже витрины:
— Какой ещё шкаф?! Кто платит?! Что значит «Марина купила»?
Он пытался объяснить, но она оборвала и бросила трубку.
Я тихо сказала:
— Поздравляю, теперь она едет сюда.
— Марина, ты преувеличиваешь, — пробормотал он.
Через 15 минут я заметила у входа знакомую фигуру — в бежевом плаще, с сумкой на колёсиках.
— Я преувеличиваю? — усмехнулась я.
Зинаида шла прямо, как крейсер на абордаж.
— Что здесь происходит?! — громогласно заявила она. — Вы собираетесь выбросить мой шкаф?! Мой подарок сыну!
— Не выбросить, — спокойно ответила я, — переставить в комнату Кеши. Он любит уединение.
— Коту?! Мой шкаф — коту?!
— Коту, — подтвердила я с идеальной вежливостью. — Он будет счастлив.
Вадим растерянно смотрел то на мать, то на меня.
— Сынок, ты хоть понимаешь, что творишь? — продолжала она. — Я этот шкаф купила на последнюю зарплату, когда ты в институт поступал! А ты позволил этой женщине распоряжаться…
Я молчала, давая ей выплеснуться. Люди вокруг уже подглядывали.
Когда она перевела дух, я сказала тихо:
— Зинаида Павловна, мы просто растём. Со временем старые вещи уходят. И только отношения могут остаться — если всякий антиквариат не будет мешать.
Она замерла, не поняв игру слов.
— Это ты меня назвала старьём?
— Нет. Я назвала старьём шкаф.
— Да ты… — она вспыхнула. — Ты разрушишь семью! Он без меня — никто! Ты его съешь!
Я повернулась к Вадиму:
— Скажи маме правду. Где живём, на чьи деньги и кто покупает цветы.
— Марина, не надо, — прошептал он.
— Надо, — ответила я. — Пора тебе взрослеть.
Зинаида нахмурилась:
— Цветы?
Я посмотрела на неё прямо:
— Каждое 8 Марта, каждый День матери — букеты, за которые вы его хвалили, покупались на мои деньги.
Молчание. Такое, что стали слышны шаги где‑то за стеной отдела.
Зинаида села на ближайший пуфик, покраснев.
— Это правда? — спросила она у сына.
Он ничего не сказал, только опустил глаза.
Она сидела, комкая в руках ремешок сумки, и казалось стала меньше ростом.
— Ну… покупайте свой шкаф, — тихо произнесла, — делайте, как хотите.
Она поднялась и пошла к выходу, шаркая колёсами сумки.
— Зинаида Павловна, — позвала я её.
Она обернулась.
— Завтра приходите к нам. Блины испеку. Без перца.
Она задумчиво посмотрела, кивнула и ушла.
Дома Вадим ходил туда‑сюда, как космический луноход.
— Она рыдала на лестнице, — сказал он. — Ты могла всё мягче сказать.
— Мягче — это как? По рецепту твоей мамы? «Две ложки вины, щепотка терпения»?
Он опустил плечи.
— Я стыжусь, что ты рассказала про цветы.
— А я горжусь, что наконец сказала правду. Удобно жить в фантазиях, что мама добрей всего на свете. Но ведь она любит не тебя, а своё отражение в тебе.
Он молчал.
— Ты путаешь обожание с уважением, — продолжала я. — Обожать можно кота, уважать — человека.
— Может, ты права, — тихо сказал он.
Я хотела сказать что‑нибудь примиряющее, но вдруг в дверях появился Эдуард с каталогом — пришёл оформить доставку. Мы подписали бумаги, назначили сборку на вторник.
Когда Эдуард ушёл, я посмотрела на Вадима:
— Вот и всё. Новый шкаф, новые правила.
Он кивнул.
— Марин… зачем ты пригласила маму на блины? После всего?
Я улыбнулась краешком губ.
— Потому что врага лучше кормить с руки. Пусть привыкает к новой дистанции. Если придёт — значит, способна слушать. Если нет — значит, я всё сделала верно.
— Ты странная, — сказал он.
— Не странная, а понятная тем, кто уважает границы.
Я сняла халат, сделала себе ванну с пеной, белое вино и поставила музыку.
Когда он заглянул в ванную, я, лёжа в горячей воде, сказала:
— И не забудь, кот уже накормлен.
Он тихо усмехнулся и закрыл дверь.
Я закрыла глаза, чувствуя, как по коже скользит тепло.
Завтра будет новый день — с блинами и новыми правилами.
И просто впервые за долгое время я знала: теперь правила придумываю я.
