Директор, задыхаясь от волнения, завёл её в особую комнатку при кабинете. Ещё не успевшая прийти в себя от триумфа на сцене, Варвара в волнении и возбуждении требовала объяснить, чего от неё хотят.
— Кланяйся, — только и успела понять она из его шёпота за спиной.
А когда подняла глаза, обомлела: перед ней возвышалась фигура императора Николая I. От неожиданности и робости все слова пропали, даже вздохнуть страшно.
— За вашу игру я приготовил вам подарок, — его бархатный голос, казалось, раздавался где-то далеко. — Надеюсь, вы отдарите мне… своим талантом…
Она только и могла что сделать изящный реверанс.
А на следующее утро на квартиру актрисы прибыл императорский посланник с подарком. В бархатном чехле — великолепные бриллиантовые серьги-подвески и карточка с личной подписью.
«Асенкова-то императорского покровителя завела!» — судачили теперь в театре. Завистливый шёпот становился всё громче и громче.
Варвара Николаевна Асенкова родилась вне брака. Мать её была актрисой, а отец — офицером Семёновского полка. Пожениться они не могли: то ли родные были против, то ли потому, что актриса императорских театров не могла продолжать выступать, став офицерской женой. Но когда Варя была ещё маленькой девочкой, отца отправили на войну, а после он женился законным браком и больше участия в их жизни не принимал.
Хорошенькая, с волосами чёрного шёлка и большими, как у куклы, глазами, Варвара мечтала играть в театре. Матушка не противилась: даст Бог — будет успех. Но из театрального училища тринадцатилетнюю нимфу выгнали — «за недостатком таланта». А может быть, просто освободили место для ученицы из более обеспеченной семьи и с происхождением получше.
Заканчивать учёбу Варю отправили в женский пансион, где учили французскому и манерам. А чтобы дочь училась пению, госпожа Асенкова уговорила известного певца Ивана Ивановича Сосницкого давать частные уроки.
Он и помог девушке попасть в театр — дал роль в собственном бенефисе. И на следующее утро семнадцатилетняя Варвара Асенкова проснулась знаменитой. О ней говорили, с ней искали встреч.
«И едва она заговорила, едва решилась поднять свои потупленные прекрасные глаза, в которых было столько блеска и огня, партер ещё громче, ещё единодушнее изъявил своё удивление шумными, восторженными криками «браво!»».
Каждый спектакль с Асенковой собирал полные залы. А однажды после представления директор повёл её в кабинет, где представил самому императору, слывшему большим ценителем искусств и прекрасных дам.
Юная Асенкова тогда не поняла, чего от неё ждут в благодарность.
После триумфальных первых ролей театральная дирекция использовала успех молодой актрисы без удержу. На спектакли, на афишах которых стояло имя Варвары Асенковой, собирались аншлаги, публика принимала восторженно. А потому ролей становилось всё больше и больше, и спектаклей тоже. Стоило ей выйти на сцену, улыбнуться, спеть пару куплетов — и успех, какого другие артисты добивались годами, был обеспечен.
О том, как дорого обошлись ей бриллиантовые серёжки, Асенкова поняла, когда обратилась с прошением повысить ей жалование в театре. Вердикт гласил: «…никакой прибавки сделано быть не может, ибо по собственному отзыву Государя Императора она никаких успехов не сделала».
Не поняла, не отблагодарила императора… Не талантом и ролями следовало радовать.
*
О хорошенькой и молодой актрисе Варваре Асенковой ходило много сплетен и слухов. Вокруг неё роились поклонники, но ни одного серьёзного романа не было. Зрители бросали ей на сцену букеты, а однажды отвергнутый ухажёр бросил загоревшуюся петарду. В другой раз разгорячённый шампанским и страстью офицер пытался похитить её прямо из гримёрки, а грузинский князь от ревности кидался на Асенкову с кинжалом.
Друг поэта Александра Сергеевича Пушкина, Павел Нащокин, так влюбился в актрису, что, переодевшись девицей, устроился в её дом горничной, чтобы быть ближе к объекту обожания.
Любовь зрителей на фоне газетных заголовков и театральных интриг оборачивалась опасным кошмаром. «Бездарная Асенкова имеет высокопоставленного покровителя и только потому получает роли», «За положительные рецензии о её игре платят большие деньги». А какие карикатуры распространяли…
Когда актриса со столь легковесной репутацией отвергала очередного нахала, это вызывало злобу и новые наветы.
«Простодушное дитя, она и предположить не могла, что ожидает её в театральном закулисье. Чёрт знает что, шептались злопыхатели, красива, молода, талантлива! — и ни одной видимой связи. Не плетёт интриг, не завидует, отвергает богатых и именитых соискателей руки и сердца. Так не бывает! Как им объяснить, что грех был ей гадок? Что разгулу „актёрок“ с великосветскими щеголями она предпочитала тихие семейные праздники, изредка выезжая во французский театр и балет? Что, став кормилицей семьи, уставала до изнеможения, давая по два-три спектакля в день?»
Когда ей крутить романы, давая по триста спектаклей в год, выходя на сцену в двух-трёх спектаклях в день, а ещё необходимо репетировать, разучивать новые роли… Подобные нагрузки вкупе с нервным напряжением не могли не сказаться на здоровье хрупкой женщины.
Через шесть лет после счастливой премьеры на сцене Варвара Николаевна потеряла сон, слабела, кашляла. Она уже с трудом могла вставать с постели, а её главные роли перешли к сопернице по сцене — Надежде Самойловой. Ведь Варвару предупреждали: это она зачинщица травли, распускает сплетни и слухи.
На 14 апреля 1841 года был назначен бенефис Варвары Асенковой. Но прибыть в театр она не смогла — лежала в горячке.
Всего через пять дней она в последний раз вздохнула и закрыла глаза.
Ей прощали многое: молодость, красоту, головокружительный успех, который доставался другим годами тяжёлого труда. Но ей не простили одного — того, что она не захотела играть по правилам, которые установлены не на сцене, а за её пределами. Она принимала цветы и овации, но отвергала тех, кто считал, что аплодисменты дают право на обладание. Она кормила семью, выходя на сцену дважды в день, и не искала богатых покровителей. Она верила, что талант — это достаточная плата за успех.
Её сломили не только чахотка и бесконечные спектакли. Её сломила травля, которой она не умела противостоять, — потому что не умела лгать, интриговать и торговать собой. В театральном закулисье, где её имя стало приманкой для зрителей и мишенью для завистников, ей не оставили места. Даже когда она умирала, соперница получала её роли, а сплетники продолжали шептаться.
Варвара Асенкова ушла так же, как и жила, — без громких скандалов, без покровителей, без брака, который дал бы ей право на уважение в глазах света. Но осталась её слава — та, которую она заработала не интригами, а потом, кровью и настоящим, беззаветным служением театру.
И, может быть, правы были те, кто шептался: такой и впрямь «не бывает». Слишком чиста для мира, где чистота — самая опасная роскошь.
